Между моим и твоим сердцем

Рев пятилитрового двигателя Доджа разорвал влажный воздух университетской парковки. Илья выжал сцепление, резко переключил передачу, и маслкар, взвизгнув шинами, рванул вперед, оставляя позади кирпичные корпуса кампуса Джорджа Мейсона. Он вел машину агрессивно, крепко сжав пальцами кожаную оплетку руля. Его челюсти всё еще были стиснуты так, что болели зубы, а в ушах набатом стучала собственная кровь. На приборной панели, надсадно мигая, разрывался от звонков и сообщений мобильный телефон. Экран вспыхивал каждые несколько секунд: «Бро», «Джо», неизвестные номера однокурсников, успевших заснять его триумфальную и страшную расправу в атриуме, и, конечно же, «Кира (не брать)». Малинин бросил на аппарат быстрый, полный отвращения взгляд. На очередном светофоре он схватил телефон, с силой зажал кнопку питания и удерживал её до тех пор, пока экран окончательно не погас, погрузившись в глубокую черную пустоту. Мир вокруг мгновенно сузился до размеров салона Доджа и монотонного шума мотора. Больше никаких звонков. Никаких оправданий. Никаких чужих голосов. Он ехал по шоссе, уводящему прочь от центра города, туда, где на холме возвышался его жилой комплекс. Ему нужно было скрыться. Спрятаться от этого липкого, жужжащего роя сплетен, взглядов и перешептываний, которые теперь неизбежно будут преследовать его еще пару недель. Лифт поднял его на двадцать первый этаж за считаные секунды. Тяжелая бронированная дверь пентхауса открылась с тихим щелчком. Парень вошел внутрь. Обычно при его появлении система умного дома приветливо зажигала мягкий, теплый свет в прихожей и гостиной, но сегодня он первым же резким движением нажал на клавишу общего выключателя на стене, принудительно погружая свое огромное жилище в темноту. Ему не нужен был свет. Он хотел тишины и темноты. Он небрежно скинул кроссовки, бросил ключи на консоль — металлический звон эхом пронесся под высокими потолками пустого помещения — и прошел в гостиную. Здесь, благодаря гигантским панорамным окнам от пола до потолка, было не совсем темно. Холодный, синевато-желтый свет ночной Вены и далекого Вашингтона проникал внутрь, рисуя на полированном бетонном полу длинные, причудливые тени. Илья не стал включать телевизор или музыку. Он медленно подошел к огромному угловому дивану и буквально рухнул на него, откидывая голову на спинку и закрывая глаза. Его не отпускало чувство глубокого, парализующего опустошения. Самым странным и пугающим было то, что ему совершенно не было жаль этих двух лет с Кирой. В его груди не было ни капли той щемящей боли, которую обычно испытывают люди при разрыве долгих отношений. Не было тоски, не было желания вернуть всё назад. Он с кристальной, почти пугающей ясностью понимал: их отношения умерли уже очень давно. Возможно, они и не рождались по-настоящему, оставаясь лишь красивой глянцевой картинкой для окружающих. Картонной декорацией, которую они оба зачем-то поддерживали из-за привычки, статуса и глупого нежелания что-то менять. Но вместо боли в его душе выросла огромная, уродливая гора мерзости. Ему было физически тошно. Ему казалось, что он испачкался во время этой сцены в атриуме. Ему было мерзко от осознания того, как цинично и дешево его предал человек, которому он доверял. Он пускал её в свою жизнь, в свой дом, делился с ней какими-то планами, а она в это время за его спиной весело проводила время с парнем с её факультета, целуя его в тихих кафе на окраине города и одновременно пытаясь распускать грязные сплетни про Селену. «Как я мог быть таким идиотом?» — думал он, запуская пальцы в волосы и с силой сжимая их, — «Как я мог не замечать этой фальши? Я рассчитываю траектории прыжков до миллиметра, контролирую каждый нерв на льду, а под собственным носом не смог разглядеть откровенную грязь. Урод.» Он открыл глаза и посмотрел на панорамное окно. В стекле отражался его собственный силуэт — темный, одинокий контур на фоне сияющих огней мегаполиса. Илья Малинин. Олимпийский чемпион. Трехкратный чемпион мира. «Бог четверных». Парень, чье имя заставляет трибуны взрываться от восторга, а спонсоров — выстраиваться в очередь с миллионными контрактами. У него было всё, о чем только может мечтать человек в двадцать один год: этот роскошный пентхаус, дорогая машина, всемирная слава и признание. Но сейчас, сидя в темноте этого огромного, стерильно чистого пространства, он чувствовал себя самым одиноким человеком на планете. Пентхаус казался ему слишком большим, слишком холодным, похожим на музей его собственных достижений. Здесь не было жизни. Здесь не пахло домашней едой, здесь не было уютного беспорядка. Только дорогой бетон, матовый металл и идеальный минимализм, который сейчас казался ему надгробной плитой над его личной жизнью. Все эти золотые медали, висящие в кабинете, не могли обнять его вечером. Они не могли спросить, как прошел его день, не могли искренне рассмеяться над его глупой шуткой. В его мыслях, словно спасительный маяк в бушующем океане, снова возник образ подруги. Её теплые карие глаза, её непослушные темные кудри, её звонкий, чистый смех, который мгновенно разгонял любую тьму. Малинин вспомнил, как она обнимала его на кухне, как защищала на льду прямо в кроссовках. Она была полной противоположностью той фальши, в которой он варился последние два года. Топурия была настоящей. Живой. Родной. Ему безумно захотелось прямо сейчас включить телефон, набрать её номер и просто услышать её голос. Но он вовремя остановил себя. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он притащил в её чистый, светлый мир эту грязь своих прошлых отношений. Он должен был очиститься сам. Должен был пережить эту ночь в тишине, чтобы смыть с себя остатки яда Нейтли. Парень повернулся на бок, поджав колени к груди и уставившись в темноту гостиной. Огни города за окном продолжали мерцать, но они больше не казались ему красивыми. Он закрыл глаза, позволяя оглушительной, звенящей тишине пентхауса полностью поглотить его, и впервые в жизни искренне молился о том, чтобы эта бесконечная, холодная ночь поскорее закончилась. Алекс позвонил Селене сразу после того, как узнал от Джорджины, что Илья устроил взбучку половине факультета менеджмента, а затем пропал с радаров, отключив телефон. Голос брата звучал глухо, в нём чувствовалась тревога, которую он обычно так тщательно скрывал. «Он порвал с ней, Сел. Сцену устроил такую, что в университете теперь только об этом и говорят. И… он уехал. Я звонил — молчит.» Младшая Топурия не задавала лишних вопросов. Она бросила все свои дела, даже не переодевшись после тренировки, и помчалась на парковку, ловя такси. Всю дорогу до жилого комплекса она умоляла водителя гнать как можно быстрее. В её голове крутилась только одна мысль: он один. Там, в этой огромной, холодной клетке из стекла, он сейчас наедине со своей яростью и предательством. Поднявшись на двадцать первый этаж, она дрожащими руками достала запасной ключ, который Малинин отдал ей еще в прошлом году — «на всякий случай, если я забуду код или потеряю ключи». Замок тихо щелкнул. Она осторожно толкнула тяжелую дверь. Внутри было темно. Абсолютная, густая тишина пентхауса давила на уши. — Илья? — позвала она, едва слышно. Ответа не было. Она прошла вглубь гостиной, ориентируясь на слабый, холодный отблеск огней Вашингтона, пробивающийся сквозь панорамные окна. И там, на полу у самого стекла, она увидела его. Парень сидел, привалившись спиной к бетонной стене, вытянув длинные ноги. Его голова была опущена, руки безвольно лежали на коленях. Он был похож на застывшую статую — такой же холодный и одинокий. Девушка замерла на пороге, чувствуя, как внутри сжимается сердце. Она не знала, что сказать, и поняла, что слова сейчас — это самое последнее, что ему нужно. Она бесшумно подошла ближе и опустилась на пол рядом с ним. Даже в темноте она чувствовала, как сильно он напряжен. Он не вздрогнул, не пошевелился — казалось, он даже не дышал. Селена не стала расспрашивать его о Кире или о случившемся в атриуме. Она просто протянула руку и накрыла его ладонь своей. Илья вздрогнул, его пальцы на мгновение сжались, и он медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось изможденным, а в глазах, обычно полных жизни, сейчас застыла глухая, тяжелая пустота. — Ты… — его голос прозвучал как сухой шелест, — Ты не должна была приходить. — Я не могла не прийти, — ответила она. Она не стала настаивать на разговоре. Вместо этого она мягко, но настойчиво потянула его за плечо. Малинин позволил ей уложить себя. Он тяжело опустился на ковер, и Топурия осторожно взяла его голову, укладывая её себе на колени. Её руки привычным, почти материнским жестом начали перебирать его растрепанные волосы, мягко массируя кожу головы. Он закрыл глаза. Сначала парень сопротивлялся, его тело оставалось жестким, как натянутая струна. Но пальцы подруги продолжали свои мерные, успокаивающие движения. Она гладила его виски, убирала волосы со лба, и с каждым её касанием ледяная броня, которой он пытался отгородиться от мира, начинала трескаться. — Я так устал, Сел, — прошептал он, и в этом голосе была слышна вся его накопившаяся за годы славы тяжесть, — Мне казалось, что я держу всё под контролем. А на самом деле я просто позволял лжи душить меня. Мне так мерзко от самого себя. Как я мог не видеть, какая она? — Ты не обязан был видеть, — прошептала она, наклоняясь низко, чтобы её дыхание касалось его лица, — Ты верил ей, потому что ты сам честный человек. Ты судил о других по себе, Илья. Это не твоя вина. Это твоя доброта. Илья сделал глубокий вдох, впервые за весь вечер чувствуя, как его легкие наполняются воздухом. Он почувствовал, как бушующий внутри него шторм — ярость, стыд, чувство одиночества — постепенно утихает, разбиваясь о тихую гавань её присутствия. Он прижался лицом к её животу, прячась от мира в складках её спортивной куртки. Селена продолжала гладить его, её движения становились всё более нежными. — Знаешь, — сказал он, почти не размыкая губ, — Когда я сидел здесь в темноте, мне казалось, что если я сейчас закрою глаза, то никогда не смогу их открыть. Что всё, чего я достиг — эти медали, этот дом, эта жизнь — оно всё такое ненастоящее. И только ты… ты единственная вещь в моей жизни, которая не является декорацией. Топурия почувствовала, как по её щеке скатилась слеза. Она прижала ладони к его вискам, заставляя его снова посмотреть на неё. В свете далеких огней она видела его лицо — беззащитное, открытое, лишенное всякого пафоса. — Ты не один, — сказала она уверенно, — И ты не должен справляться с этим в одиночку. Я здесь. Я никуда не уйду. Малинин смотрел на неё, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто благодарность. В нем читалось узнавание. Он наконец-то понял, что всё это время искал то самое тепло, которое сейчас было у него прямо под щекой. — Останься, — попросил он, и в этом слове было столько мольбы, что она не могла бы отказать, даже если бы хотела, — Просто… посиди со мной до рассвета. Пока этот хаос в моей голове не утихнет. — Я никуда не уйду, Илюш, — ответила она. Она продолжала гладить его волосы, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Буря внутри него наконец-то утихла, уступив место долгожданному покою. Он чувствовал себя так, будто после долгого, ледяного шторма его наконец-то выбросило на берег — теплый, тихий берег, где его ждали и где он был по-настоящему нужен. Она была его спасительным светом, и теперь, когда он нашел этот свет, он больше не собирался выпускать его из рук. В пентхаусе царила глубокая ночная тишина. Единственным источником света была мягкая гирлянда, мерцающая теплым янтарным светом в углу гостиной, да отражения ночной Вены, дрожащие в панорамных окнах. Молодые люди переместились на огромный угловой диване, плотно прижавшись друг к другу. Селена всё еще была в своем спортивном костюме. Илья бережно взял её правую руку, расправил тонкие пальцы и начал переплетать их со своими — медленно, как будто изучая эту карту линий, которую он так долго боялся коснуться по-настоящему. — Знаешь, — нарушил тишину он. Его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас звучал тихо, почти исповедально, — Весь вечер я чувствовал себя так, будто с меня сняли тяжелую стальную броню. Расставание с Кирой… оно не принесло боли, Сел. Оно принесло чистое облегчение. Как будто я наконец-то выплыл из мутной воды на поверхность. Он повернулся к ней, и Топурия замерла. В его голубых глазах, которые раньше искрились дерзостью и вызовом, сейчас отражалась такая глубокая, беззащитная нежность, что у неё перехватило дыхание. Малинин смотрел на неё так, словно она была единственным истинным ориентиром в его безумном, перевернутом мире. — Я свободен, — продолжил он, чуть сжимая её ладонь, — Свободен быть с тем, кого я действительно люблю. С тем, кто всегда был рядом, когда я падал, и кто первым праздновал мои победы. Девушка почувствовала, как к горлу подступает теплый ком. Она видела, как тяжело ему даются эти слова, как он, привыкший к борьбе и конкуренции, сейчас открывает перед ней своё сердце без всякой страховки. — Илья… — прошептала она, не в силах сдержать эмоции. Парень подался вперед, сокращая последние миллиметры между ними. Его рука легла на её щеку — горячая, шершавая от тренировок ладонь нежно очертила контур её лица. — Кажется, всё это время расстояние между моим и твоим сердцем было равно нулю, Сел, — тихо произнес он, глядя ей прямо в глаза, — Я просто дурак, что не понял этого раньше. Я искал что-то где-то далеко, не замечая того, что было единственно важным все эти годы. Прости меня за это. Селена не выдержала. На её глазах выступили слезы, но это были слёзы счастья, смывающие всю усталость и тревогу последних недель. Она коротко, счастливо улыбнулась сквозь них и потянулась к нему. — Ты не дурак, — прошептала она, прижимаясь лбом к его лбу, — Ты просто боялся признаться самому себе. Как и я. Илья наконец-то решился. Он плавно, почти осторожно, притянул её к себе, и их губы встретились в поцелуе. Это было не похоже на те мимолетные прикосновения, которые случались между ними раньше. В этом поцелуе не было ни капли сомнения или страха — только абсолютное, долгожданное узнавание. Он был теплым, тягучим и сладким, как осознание того, что они наконец-то дома. Топурия ответила ему с такой же искренностью, запустив пальцы в его волосы на затылке. Малинин углубил поцелуй, одной рукой обнимая её за талию и прижимая к себе, словно боясь, что она может исчезнуть, как мираж. В их прикосновениях сквозило обещание: теперь всё будет иначе. Больше никаких недомолвок, никакой Киры Нейтли, никакой фальши. Только они. Когда они отстранились, парень бережно уложил её голову себе на плечо. Девушка послушно устроилась в его объятиях, чувствуя, как его сердце под её щекой бьется ровно и спокойно. — Завтра будет новый день, — тихо сказал он, поглаживая её руку, — Нам придется многое объяснить Алексу, Джорджине… многому научиться заново. — Мы справимся, — уверенно ответила она, закрывая глаза, — Мы всегда справлялись вместе. Илья накрыл их пледом, укутывая Селену, как самое ценное сокровище. Он чувствовал, как её дыхание становится мерным и спокойным. В этой тишине пентхауса, на пороге новой жизни, он осознал: все его титулы и медали ничего не стоили по сравнению с этим моментом. Они заснули на диване, крепко сплетенные руками, готовые встретить рассвет вместе. Прошлое осталось за порогом, а будущее, каким бы неизвестным оно ни было, теперь казалось им удивительно светлым и общим. Между их сердцами больше не было расстояния — теперь они бились в одном, неразрывном ритме, навсегда став «мы».