Между моим и твоим сердцем

Холодный, пронзительный воздух катка сегодня казался Илье удушающим. Звук лезвий, режущих лед, обычно успокаивавший его, сейчас лишь раздражал, отдаваясь в висках монотонной, ноющей болью. Он заходил на прыжок в десятый раз за эту тренировку. В его голове царил абсолютный хаос. Мысли путались, сменяя друг друга с безумной скоростью. С одной стороны — Селена. Её тихий голос в предутренней тишине кухни, тепло её рук на его талии, её лавандовый запах. Он безумно, до дрожи в пальцах хотел быть с ней, но невидимая стена нерешительности и страха разрушить их дружбу всё еще стояла между ними. С другой стороны — Кира. Её постоянные истерики, грязная попытка подставить его подругу с конспектами, ложь, которая душила его последние недели. Он чувствовал себя загнанным в угол, лишенным той звенящей ментальной легкости, которая всегда помогала ему летать на льду. — Илья! Соберись! — крикнул тренер от бортика, недовольно стуча пластиковым чехлом от конька по перилам, — Ты не в ногах! Концентрация на нуле! Малинин проигнорировал замечание. Он набрал скорость, уходя на глубокое внешнее ребро перед четверным лутцем. Толчок… Но тело не послушалось. Ось вращения сместилась еще в момент отрыва. Вместо безупречных четырех оборотов его закрутило в воздухе, словно сломанный волчок. Он попытался спасти прыжок, раскрывшись раньше времени, но центробежная сила безжалостно швырнула его вниз. Парень с силой врезался бедром и плечом в жесткий, холодный лед, проскользив по инерции несколько метров и остановившись у противоположного бортика. Ледяная крошка брызнула ему в лицо, залепив ресницы. — Черт! Черт бы всё это драл! — в ярости выкрикнул он, с силой ударив кулаком по льду. Он не ушибся сильно — профессиональные фигуристы умеют падать, — но его эго и нервы были измотаны до предела. Он сидел на коленях, тяжело дыша, опустив голову и уперевшись руками в холодную поверхность катка. Внутри него клокотала глухая, бессильная злость на самого себя. Он чувствовал себя слабым. А он ненавидел быть слабым. — Илья! Этот звонкий, испуганный девичий голос заставил его вздрогнуть и поднять голову. У бортика стояла Селена. Она пришла на каток полчаса назад — просто посидеть на трибунах, поддержать его и подождать, чтобы вместе поехать в университет. На ней были простые спортивные штаны, теплая куртка и кроссовки. Увидев его страшное падение и то, как он остался лежать на льду, она не раздумывая ни секунды перемахнула через низкий бортик. — Селена, стой! Куда ты? Лед же скользкий! — крикнул ей вслед удивленный тренер, но она его даже не услышала. Она бежала к нему прямо в своих кроссовках. Её ноги разъезжались на гладкой, недавно залитой поверхности, она балансировала руками, рискуя упасть в любую секунду, но упрямо двигалась вперед. Её лицо было бледным от страха за него, а в карих глазах светилась такая искренняя, неприкрытая тревога, что у Ильи внутри всё мгновенно замерло. Она практически доскользила до него, падая на колени прямо на холодный лед рядом с ним. — Илюш! Боже, ты цел? — её теплые ладони мгновенно легли на его плечи, лихорадочно ощупывая его на предмет травм, — Покажи мне… Спина? Бедро? Где болит? Пожалуйста, скажи мне, что ты ничего не сломал! Илья смотрел на неё — взъерошенную, испуганную, стоящую на коленях на льду в кроссовках ради него. Вся его злость, раздражение и ментальная буря мгновенно растворились, уступив место какому-то невероятному, щемящему чувству благодарности и нежности. — Сел… — хрипло произнес он, перехватывая её дрожащие запястья, — Всё в порядке. Я цел. Это просто падение, обычное дело. Зачем ты выбежала на лед? Ты же могла разбиться. — Мне плевать на лед! — сердито, со слезами на глазах выдохнула она, прижимаясь своим лбом к его плечу, — Ты так страшно упал… Я думала, ты расшибся. Не смей больше так делать. Не пугай меня. Малинин тихо выдохнул. Он аккуратно приобнял её за талию, помогая ей удерживать равновесие на скользком покрытии. — Эй, посмотри на меня, — мягко попросил он, приподнимая её подбородок пальцами. Топурия послушно подняла глаза. В них всё еще дрожали непролитые слезы. — Сделай глубокий вдох, — тихо шептал он, глядя ей прямо в глаза. Его собственное дыхание, до этого прерывистое и частое, начало выравниваться, подстраиваясь под её ритм, — Вот так. Вдох… и выдох. Спокойно. Я здесь. Я цел. Слышишь? Они сидели посреди огромного, холодного катка, обнявшись. Тепло тела девушки, её лавандовый запах и тихий, успокаивающий шепот действовали на парня как лучшее лекарство в мире. Его пульс пришел в норму, а хаос в голове наконец-то уступил место звенящей, кристальной тишине. Рядом с ней он снова обрел свою точку опоры. — Спасибо, Сел, — прошептал он, нежно погладив её по спине сквозь куртку, — Ты всегда умеешь вернуть меня к жизни. — Для этого я и здесь, глупый фигурист, — робко улыбнулась она, утыкаясь носом в его шею, — Давай, поднимайся. Твой тренер уже смотрит на нас так, словно хочет съесть нас обоих без соли. Илья рассмеялся — легко, свободно, как не смеялся уже очень давно. Он поднялся на ноги, легко, одним движением подхватил Селену под руки и буквально перенес её по воздуху к бортику, чтобы она больше не скользила в своих кроссовках. У бортика их ждал тренер. Но, вопреки ожиданиям, на его лице не было злости. Пожилой, умудренный опытом мужчина тепло улыбался, глядя на молодых людей. Как профессионал, он прекрасно видел, что происходило с учеником последние недели — его зажатость, ментальный блок, мешавший прыгать. И он только что увидел, как за пару минут эта хрупкая девочка-гимнастка сделала то, чего не могли добиться тренеры и психологи — вернула ему его внутренний покой и уверенность. — Ну что, герой, — усмехнулся тренер, складывая руки на груди, — Кажется, твоей группе поддержки нужно выдать официальный пропуск на лед. Твои показатели после её «терапии» явно поползут вверх. Малинин смутился, потирая затылок, но не отпустил её руку, продолжая крепко сжимать её пальцы. — Да, Раф. Она у меня… волшебная. Топурия залилась густым румянцем, опустив взгляд, но её сердце в этот момент пело от счастья. Она помогла ему. Она была рядом. И теперь она точно знала, что ради этой его улыбки она готова преодолеть любой лед в мире. Час спустя гараж дома Топурия встретил Илью запахом машинного маслом и чистого бензина — тот самый запах, который всегда возвращал к реальности после детских мечтаний и подростковых проказ. В полумраке, где светильник над верстаком бросал узкий конус света, Алекс стоял у старого рабочего стола с телефоном в руках. На нем была та же сдержанная сосредоточенность, с которой он выходил на лед перед матчем: никаких лишних эмоций, просто железная решимость. — Я не хотел тебе звонить посреди тренировки, — сказал он, когда друг вошёл в гараж. Тот шел быстро, но без суеты: привычная прямая осанка, уверенная походка, — Но это нужно увидеть лично. Малинин остановился в полуметре от стола. Его взгляд сразу упал на экран телефона — там светились снимки. Топурия протянул смартфон, не делая комментариев, как будто боялся, что слова испортят правду. Илья взял телефон. В экране застыло первое фото — кафе, за окном сумрак, Кира и Кристиан рядом, ладони переплетены. Следующий кадр — губы на губах, поцелуй. Метаданные снимка показывали время и место. Ничего придуманного, никакого контекста — только факт. Он долго смотрел. Глаза сужались, каждое следующее изображение как будто вбивало клин в твердь его спокойствия. Внутри что‑то опускалось, как плотный груз. Его лицо медленно менялось: мягкие черты уходили, появлялись другие линии — холодные и острые, как лезвие конька. Он поджал губы. Он не кричал. Но тихая ярость — куда опаснее крика. Алекс видел, как меняется лучший друг: лицо, сжатые кулаки, вздувшаяся венка на шее. Ему хотелось пойти с ним, рвать и метать, но он понимал, что сейчас важнее спокойствие. Он стоял молча, сдерживаемый гнев в груди менялся на сосредоточенную боль за брата и друга одновременно. — Откуда? — наконец спокойно спросил Малинин, не отводя глаз от экрана. Его голос был низким, почти шелестящим. — Джо прислала мне, — ответил Топурия, — Я сначала не хотел тебя тревожить, но… Она настояла. Мы подумали, ты должен увидеть это сам, от брата. Илья отложил телефон и медленно поднял голову. Его глаза встретились с глазами друга — в них была не просто боль, а решимость, холодная и беспощадная. — Спасибо, бро, — прошептал он тихо. Это «спасибо» не было благодарностью за любезность; в нём было признание, которое означало: «Ты сделал то, что должен был сделать». В то же время в словах слышалась стальная нота: «Теперь всё будет по‑другому». Алекс невольно шагнул вперед. — Не делай резких движений, — сказал он, искренне озабоченно, — Я пойду с тобой. Мы вместе. Ты не будешь один. Малинин хмыкнул, но в этой усмешке не было юмора. — Ты — мой брат. Ты всегда будешь со мной. Но это моё дело. Мне нужно сначала разобраться. Я хочу поговорить с ней сам — спокойно и по‑мужски. Его голос был твердый, и Топурия понял: обсуждать планы бессмысленно. Он отступил на шаг, в груди сжалось от гордости и тревоги одновременно. — Хорошо. Только будь аккуратен, — устало проговорил Алекс, стараясь придать голосу спокойствие, которого сам не ощущал, — И если что — я рядом. Сразу же. Понял? — Понял, — коротко ответил Илья. Он молча надел куртку, перекинул фотографии на свой телефон и вышел из гаража. Возле машины он остановился, вдохнул холодный ночной воздух. Сердце билось быстро, но не от паники, а от мощной энергии. В голове он прогнал сценарии: как поговорить, что спросить, какие факты предъявить. Он не хотел кровавой драмы; он хотел правды и ответственности. И, возможно, окончательного разрыва с тем, что было фальшиво. — Береги себя, — тихо бросил ему Топурия вслед, когда он уже садился в Додж. Малинин не отвернулся. Его лицо было теперь подобно черному мрамору — без лишних эмоций, только твердая решимость. — Я справлюсь, — ответил он спокойно, — И спасибо, что был рядом. Дверь захлопнулась, мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя в гараже оглушительную тишину и тонкий запах выхлопа. Алекс остался стоять под лампой, сжимая в руке свой телефон. В груди было холодное, тяжелое чувство — смешение гнева за друга и тревоги за исход того, что начнётся дальше. Илья поехал в университет. В дороге он думал хладнокровно: сначала — правда, потом — последствия. Его мысли были как острые клинки, готовые рассекать фальшь. И в этом ходу, в этом безжалостном спокойствии, он ощущал впервые после долгого времени не страх, а ясность. Атриум Джонсон-центра в Университете Джорджа Мейсона в обеденный перерыв напоминал растревоженный улей. Солнечные лучи пробивались сквозь стеклянный купол крыши, освещая многоярусное пространство, заполненное сотнями студентов. Шум голосов, смех, музыка из наушников и стук клавиатур сливались в сплошной, живой гул. В самом центре этого людского моря, за одним из лучших круглых столов возле искусственного водопада, расположилась Кира со своей компанией. Она чувствовала себя здесь королевой. На ней был стильный блейзер оттенка слоновой кости, на столе стоял стакан с дорогим кофе, а рядом сидели её верные подруги. Кристиан сидел в полуметре от неё, лениво откинувшись на спинку стула и то и дело бросая на неё многозначительные взгляды. Они весело обсуждали предстоящие выходные, и она громко, наигранно смеялась, упиваясь собственной безупречностью и властью над этим маленьким миром. Вдруг гул голосов вокруг их стола начал странным образом затихать. Студенты за соседними столиками стали оборачиваться к главному входу. Нейтли, заметив перемену в атмосфере, тоже подняла голову. Её улыбка на мгновение застыла. Через атриум шел Малинин. Он двигался стремительно, но на удивление плавно, словно скользил по льду. Его черная спортивная куртка была расстегнута, капюшон сдвинут назад. Но не его одежда приковала к себе взгляды десятков людей. Это было его лицо. Абсолютно бледное, застывшее, словно высеченное из арктического льда. Губы сжаты в тонкую линию, а взгляд голубых глаз казался настолько острым и холодным, что люди невольно расступались перед ним, уступая дорогу. От всей его фигуры исходила осязаемая, почти физическая угроза. Кира внутренне напряглась. Ей не понравилось это выражение его лица, но присутствие друзей и Кристиана заставило её нацепить привычную маску капризной снисходительности. — Илья? — громко произнесла она, когда он подошел к столу, — Ты наконец-то решил почтить нас своим присутствием? Мы как раз обсуждали… Она не успела договорить. Илья молча сделал шаг вперед. Резким, хлестким движением он швырнул свой смартфон прямо на середину их стола. Телефон со стуком проехался по полированному дереву, задев пластиковый стаканчик, и остановился ровно перед ней. Экран телефона ярко светился. На нем во всех деталях, в высоком разрешении была открыта та самая фотография из кафе на окраине Вены. Она, обнимающая Кристиана. Она, целующая Кристиана — жадно, страстно, явно не по-дружески. В ту же секунду за столом воцарилась мертвая, звенящая тишина. Смех оборвался, словно пленку зажевало. Её подруги, вытянув шеи, заглянули в экран и синхронно прикрыли рты ладонями. Её любовник, мгновенно растеряв всю свою спесь, побледнел и вжался в стул, отводя взгляд. Нейтли смотрела на экран. На её лице отразилась целая гамма эмоций: от полного недоумения до дикого, парализующего ужаса. Вся краска мгновенно отлила от её щек, сделав её лицо белым, как мел. — И-Илья… — её голос сорвался на сиплый шепот, — Это… это не то, что ты думаешь. Это фотошоп. Это кто-то хочет нас рассорить! Я клянусь тебе, это… — Замолчи, — тихо произнес он. Илья не кричал. Он не сорвался на визг. Но этот тихий, ледяной, вибрирующий от сдерживаемой ярости голос прозвучал в затихшем атриуме громче любого крика. Вокруг них начали останавливаться другие студенты. Десятки глаз теперь были прикованы к их столу. Малинин оперся ладонями о край стола, наклоняясь к Нейтли. У всех присутствующих буквально поползли мурашки по коже от того, какая леденящая, темная энергия исходила от фигуриста в этот момент. Его взгляд пригвоздил её к месту, лишая возможности дышать. — Мы расстаемся, — спокойно, чеканя каждое слово, произнес он. Его голос разносился по затихшему залу с абсолютной, безжалостной четкостью, — Твои вещи уже сегодня вечером будут ждать тебя у консьержа моего дома. В коробках. Тебе там больше делать нечего. — Илья, пожалуйста, выслушай меня! — она вскочила со стула, её идеальный макияж поплыл от выступивших слез паники. Она попыталась протянуть к нему руки, но он даже не шелохнулся, лишь его взгляд стал еще более презрительным, — Мы же два года вместе! Ты не можешь вот так всё разрушить из-за какой-то глупой фотографии! — Ты сама всё разрушила, Кира. Своей ложью, своей гнилью и своей глупостью, — ледяным тоном ответил он. Он выпрямился во весь рост, окинув всю её компанию уничтожающим взглядом. Кристиан под его взором попытался слиться со стулом, — И последнее. Запомни это очень хорошо, Кира. Если ты или кто-то из твоих шавок еще хоть раз посмеет распускать слухи, косо посмотреть или просто подойти ближе чем на три метра ко мне… или к Селене… — он сделал паузу, и его глаза опасно блеснули, — …я сделаю так, что твоя жизнь в этом университете превратится в ад. И поверь мне, у меня хватит на это и связей, и влияния. Ты больше никогда не приблизишься к Селене. Ты меня поняла? Нейтли стояла, глотая слезы. Она понимала, что это конец. Её репутация безупречной королевы кампуса была уничтожена за одну минуту, прямо на глазах у половины университета. Этот позор смыть было невозможно. Её подруги демонстративно отсели от неё, не желая быть причастными к её краху. Малинин протянул руку, забрал со стола свой телефон и, не удостоив её больше ни единым взглядом, круто развернулся на пятках. Он пошел прочь через расступающуюся толпу студентов, которая провожала его благоговейным, испуганным молчанием. «Бог четверных» уходил с гордо поднятой головой, оставив позади себя руины своей прошлой, фальшивой жизни. За его спиной Кира бессильно упала обратно на стул, закрыв лицо руками и громко, истерично разрыдавшись под шепот и прицелы камер смартфонов десятков свидетелей её грандиозного падения. Гром среди ясного неба грянул, очистив небо над Ильей раз и навсегда.