«Сладкая ночь» — фанфик 13 карт по шипу ПикоВару

Вечер опускался на город тяжёлым, душным маревом, словно расплавленный асфальт и выхлопные газы решили на время задержаться у самой земли, превращая улицы в липкие коридоры между высотками. Пик вернулся в квартиру поздно — когда за окном уже давно погасли последние оранжевые всполохи заката, уступив место тусклому жёлто-зелёному свету фонарей. Он был уставшим до дрожи в коленях, с глухой, пульсирующей головной болью, от которой виски стучали в такт сердцебиению, и стойким, почти физическим желанием никого не видеть и ни с кем не разговаривать хотя бы до следующего утра. Их небольшое жильё — двухкомнатная берлога на пятом этаже старого кирпичного дома с протекающей крышей и вечно скрипучим лифтом, — где они обитали вдвоём с Вару уже который месяц, встретило его привычным полумраком. В прихожей горела одна-единственная лампочка, закрытая абажуром из потемневшего от времени пергамента, бросавшая призрачные тени на груду обуви у двери и разбросанные по вешалке куртки. Тишина, царившая в квартире, была плотной, почти осязаемой, но Пик знал — она всегда была обманчивой. Вару умел незаметно существовать в пространстве, словно хищная кошка, выжидающая момент, когда жертва расслабится достаточно, чтобы позволить себе быть пойманной. Ужин прошёл на удивление спокойно. Вару, вопреки своему обыкновению вести себя как неуправляемый снаряд, не лез с грубыми, задевающими самолюбие шутками, не пытался спровоцировать или вывести на бесполезную перебранку. Он лишь молча наблюдал за каждым движением старшего, сидя напротив за узким кухонным столом, из-под своей вечной зелёной челки, которая скрывала брови и придавала его лицу загадочную, почти маскарадную выразительность. Этот кошачий, выжидающий взгляд — пристальный, безмолвный, полный какого-то неуловимого расчёта — Пик заметил сразу, ещё при входе, но предпочёл проигнорировать, списав всё на банальную скуку младшего и своё собственное переутомление. Они поели молча — остатки вчерашнего рагу, разогретые в микроволновке, — и разошлись по своим делам без лишних слов. Пик принял душ, позволив горячей воде смыть с себя не только дневное напряжение и слой городской пыли, но и остатки раздражения, накопившегося после встречи с клиентами. Мышцы под тёплыми струями расслабились, кожа покраснела, а головная боль отступила до едва уловимого гулка в затылке. Наконец, обернувшись в выцветший от частых стирок халат, он добрался до своей комнаты. Кровать казалась спасительным островом — простая, с металлическим каркасом, скрипучим матрасом и смятым, пахнущим порошком бельём. Пик выключил свет, оставив лишь тусклую ночную лампу в углу, и лёг, чувствуя, как мышцы приятно ноют после долгого дня, а веки становятся свинцовыми. Глаза слипались сами собой, мысли начали расплываться, терять чёткие контуры, и он уже был готов провалиться в глубокий, безмятежный сон, как только голова коснулась подушки, пропахшей его собственным шампунем. Но стоило ему прикрыть глаза и позволить телу полностью расслабиться, погружаясь в тёплую темноту усталости, как матрас под его бёдрами прогнулся под чужим, неожиданным весом. Движение было быстрым, гибким, почти акробатическим по лёгкости, и абсолютно бесцеремонным — без стука, без предупреждения, без права на отказ. Не успел Пик даже открыть глаза, как на его бедрах прочно обосновалась чужая тяжесть — тёплая, живая, намертво блокирующая любую попытку свернуться или уйти. Вару устроился сверху, перекинув свои длинные, жилистые ноги по обе стороны от его таза так, что колени впились в матрас по бокам от бёдер Пика, создавая ловушку из плоти и напряжённых мышц. Он наклонился так низко, что его дыхание — горячее, влажное, с лёгким привкусом мяты от жвачки, — обожгло кожу на шее Пика, вызывая мурашки, которые мгновенно разбежались по позвоночнику. На губах младшего играла его фирменная, широкая и предвкушающая улыбка — та самая, что обычно предшествовала какой-нибудь проделке или дерзкой выходке, — но сейчас в ней отчётливо читался не просто задор, а настоящий, неприкрытый вызов, бросаемый в лицо взрослому миру. — Ты что, уже спать собираешься? — протянул Вару, и в его голосе, обычно звонком и немного дразнящем, проскользнули вкрадчивые, издевательские нотки, которые заставляли кровь бежать быстрее. Он намеренно замедлил речь, делая каждое слово осязаемым, физическим прикосновением. — Может, немного поиграем? Перед сном развеемся? Пик открыл глаза. В темноте комнаты, едва разбавленной слабым, жёлтым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь грязное окно и жалюзи, зелёные очки Вару казались двумя кислотными озёрами, светящимися в полумраке собственным внутренним светом — диким, неумолимым, пугающе живым. — Слезь с меня, Вару, — хрипло и предостерегающе произнёс Пик, чувствуя, как напряжение мгновенно вернулось в мышцы, заменив сонливость готовностью к действию. Он схватил парня за талию — тонкую, но плотную, с твёрдыми мышцами под гладкой кожей футболки, — чтобы просто сбросить с себя, вернуть контроль над пространством и собственным телом. Но Вару только сильнее вжался в него, перехватывая запястья Пика своими узкими, но невероятно сильными пальцами, и с неожиданной, почти животной силой прижимая их к матрасу над его головой. Ладони Вару были горячими, немного потными, и их хватка оставляла на коже Пика ощущение ожога — не физического, а чего-то более глубокого, проникающего под кожу. — А кто сказал, что это будут глупости? — прошептал Вару прямо ему в лицо, резко меняя тон на более жёсткий, грубый, лишённый всякой игривости. Насмешка испарилась мгновенно, уступая место чистой, концентрированной агрессии и желанию доминировать, которое читалось в каждой линии его согнутого над Пиком тела. — Ты слишком расслабился, лидер. Думаешь, можешь просто прийти, поесть, помыться и повернуться ко мне спиной? Думаешь, я позволю тебе игнорировать меня целый вечер? Пик дёрнулся, его эго было задето в самое живое — в самолюбие взрослого мужчины, привыкшего командовать, решать, контролировать. Напряжение, копившееся внутри весь день — злость на начальство, на пробки в дороге, на этот душный, давящий город, — трансформировалось в темную, тяжёлую ярость, которая мгновенно заполнила все клеточки тела, заставляя сердце колотиться в ушах. Одним резким, отточенным годами уличных драк рывком он перехватил инициативу: сжал кисти в кулаки, резко вывернул запястья из хватки Вару, одновременно поднимая бёдра и рванув младшего на себя. За долю секунды, используя свой вес и превосходство в силе, он перевернул их так, что теперь уже зелёный клоун оказался вжат спиной в постель, а Пик навис над ним тяжёлой, монолитной скалой, полностью лишив возможности пошевелиться. — Поиграть захотел? — голос Пика упал до угрожающего баса, в котором звенела неприкрытая жестокость и что-то ещё — что-то тёмное, архаичное, пробуждающееся в глубине груди. Он прижал запястья Вару к подушке над его головой, чувствуя под собой ускоренное биение пульса младшего. — Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься, мелкий ублюдок? Ты что, думаешь, это будет как в твоих дурацких комиксах? Я сегодня церемониться не буду. Я сегодня вообще ни с кем церемониться не настроен. Вару вместо испуга, вместо попытки вырваться или сдержанного страха, который можно было бы ожидать от человека, оказавшегося в таком положении, — лишь хрипло рассмеялся. Это был короткий, прерывистый звук, больше похожий на рычание, и он вырвался из его груди, когда Пик сильнее прижался к нему всем весом. Зелёные глаза светились в темноте вызовом, провокацией, каким-то безумным восторгом от опасности. Этот смех стал финальной точкой, спичкой, подожжённой над бочкой с порохом. Пик не стал тратить время на прелюдии или нежность — в их отношениях этого никогда не было места, это были чужие, слабые слова, не имеющие отношения к тому, что связывало их. Он грубо схватил Вару за подбородок, пальцы впились в мягкую плоть щек, заставляя открыть рот, и впился в его губы жестоким, сухим поцелуем, который был больше похож на нападение хищника, на укус, на попытку подчинить и сломать. Это была борьба — языков, зубов, волевых усилий. Вару отвечал не менее агрессивно, царапая пальцами спину Пика сквозь ткань футболки, впиваясь ногтями в плечи, прикусывая губы до боли. Укусы до крови перемежались с тяжёлым, хриплым дыханием на двоих, которое наполняло комнату звуком, похожим на драку или на что-то более интимное и древнее. Пик кусал нижнюю губу Вару, чувствуя, как под его зубами ткань мягкой плоти даёт трещину, и солоноватый вкус крови — медный, металлический, живой — наполнил его рот. Этот привкус, этот запах крови и пота, смешанный с дешёвым шампунем Вару, только сильнее разжигал внутри животные инстинкты, заставляя забыть об усталости, о времени, о границах между «можно» и «нельзя». Вару выгибался навстречу, отвечая с той же неистовой яростью, что и нападение. Его руки вцепились в широкие, мускулистые плечи Пика с такой силой, что ногти мгновенно впились сквозь тонкую ткань футболки, оставляя на коже жгучие, красные полосы — следы, которые обещали стать синяками к утру. Пик, не прерывая этого жестокого, почти болезненного поцелуя, одним резким движением рванул на себе одежду, разорвав швы и просто сметая преграду в сторону, избавляясь от всего лишнего, что ещё оставалось между ними, а затем так же бесцеремонно, с грубой, почти механической эффективностью стянул с Вару домашние штаны, не обращая внимания на сопротивление ткани и тихий звук рвущейся резинки. Никакой романтики — ни тёплых слов, ни нежных прикосновений, ни попыток смягчить грубость момента. Только голая, первобытная похоть, смешанная с желанием подчинить, сломить, доказать своё превосходство не словами, а телом, силой, болезненной близостью. — Будет больно, — предупредил Пик, наконец оторвавшись от искусанных, распухших губ Вару, чтобы перевести дыхание и посмотреть прямо в те зелёные, безумно светящиеся глаза. Его пальцы — широкие, суровые, с мозолями и шрамами от старых драк — грубо впились в бедра младшего, плотно обхватив их, оставляя на бледной, почти прозрачной коже темные, мгновенно наливающиеся багровым цветом отпечатки пальцев. Он хотел, чтобы они остались, чтобы Вару нёс эти синяки как клеймо, как напоминание о том, кто здесь главный. — Давай… чего ты ждёшь, чёртов рогатый садист? — выплюнул Вару, тяжело и прерывисто дыша, его глаза за толстыми стёклами очков лихорадочно блестели, зрачки расширены до предела, поглощая слабый свет. В его голосе не было ни капли страха — только вызов, провокация и какое-то одержимое, почти безумное желание получить именно это, именно так, именно сейчас. Он сам развёл ноги шире, раздвигая колени и обвивая ими талию Пика, прижимая его ближе, призывая к действию своим телом, своей готовностью принять боль. Пик не собирался быть аккуратным, не собирался сдерживаться или притворяться, что это что-то иное, чем оно есть. Он не использовал смазку — ни завалявшейся в тумбочке, ни слюны, не тратил драгоценное время на подготовку, на растягивание, на игру. Он хотел проучить Вару за его дерзость, за этот взгляд, за смех, за то, что тот посмел бросить ему вызов в самый неподходящий момент. Он хотел взять его так, чтобы тот запомнил это надолго — не просто физически, а вгрызаясь в память, в тело, в самоосознание. Действуя напролом, игнорируя любые сигналы осторожности, Пик резко и глубоко толкнулся внутрь одним мощным движением бёдер, заполняя его собой целиком, до самого конца, до упора, не оставляя места для воздуха или для сомнений. Вару резко вскинул голову назад, шея выгнулась прекрасной дугой, рот раскрылся в почти беззвучном крике. Из его горла вырвался задушенный, сдавленный, полный острой, пронзающей боли и такого же острого, почти невыносимого наслаждения звук — не слово, не мольба, не требование, а просто чистая, животная реакция тела на вторжение. Пальцы его рук судорожно впились в простыни, комкая ткань, выискивая опору, пытаясь удержать равновесие в этом море ощущений. Тело младшего напряглось как струна, каждый мышечный волокно сжалось, сопротивляясь и принимая одновременно, создавая невероятное давление вокруг Пика, который на мгновение замер, позволяя Вару привыкнуть к размеру, к жжению, к полноте, но не выходя, не отступая ни на миллиметр. — Терпи, — прошипел Пик сквозь стиснутые зубы, его лоб коснулся потного лба Вару, их дыхание смешалось в одном горячем облаке. — Ты сам этого хотел. Теперь получай. И он начал двигаться. Медленно сначала, с мучительной для обоих неторопливостью, чтобы Вару почувствовал каждый сантиметр, каждое движение, каждую грань между болью и удовольствием. Затем темп нарастал, становясь быстрее, глубже, жёстче — толчки теряли ритм, превращаясь в отчаянную, животную схватку двух тел, сталкивающихся в темноте комнаты со звуками хлопающей плоти, тяжёлого дыхания и прерывистых, срывающихся на хрип стонов Вару, который всё ещё царапал спину Пика, всё ещё выгибался навстречу, всё ещё требовал большего, сильнее, жёстче. Каждый толчок был тяжёлым, сокрушительным, отдаваясь в теле Вару глубокой, пульсирующей волной, которая распространялась от центра ко всем конечностям. Кровать — старая, с ослабленными пружинами и скрипучими досками — издавала протяжный, жалобный скрип в такт их безумному, ускоряющемуся ритму, словно стонала вместе с ними, словно умоляла о пощаде под гнётом их общего веса и ярости. Матрас прогибался и подскакивал, создавая дополнительную, непредсказуемую динамику, заставляющую Пика каждый раз входить под новым углом, находить всё неизведанные глубины и точки напряжения внутри младшего. Вару стонал навзрыд, его голос — обычно звонкий, дразнящий, сейчас — срывался на хрип, на прерывистые, судорожные вдохи, на звуки, которые он сам не мог контролировать. Боль — острая, жгучая, пронзающая с каждым новым, всё более глубоким проникновением — смешивалась с диким, извращённым, почти наркотическим удовольствием, которое накатывало волнами, отключающими разум. Он кусал собственные пальцы — впивался зубами в костяшки, до боли, до синяков, — чтобы не орать во весь голос, не разбудить соседей, не выдать полную меру своего безумия, но Пик, заметив это, резко перехватил его руку у запястья, сильно сжимая кость, и убрал её от лица, прижимая к матрасу рядом с головой. — Смотри на меня, — приказал Пик, его голос стал низким, металлическим, лишённым всякого сочувствия. Он схватил Вару за волосы у затылка — грубо, сжимая жгут зелёных прядей в кулаке, — и заставил смотреть прямо перед собой, в его лицо, в его тёмные, почти чёрные от расширенных зрачков глаза. — Не прячься. Смотри, что я с тобой делаю. Видишь, кто тебя имеет? Вару открыл глаза, прищурившись от боли и концентрации. Его очки съехали набок, один дужка давила на скулу, приоткрывая безумный, затуманенный взгляд зелёных глаз — в них плескалась и боль, и ярость, и невероятное, всёпоглощающее желание. Вместо покорности, вместо смирения, вместо страха в них всё ещё горел огонь — неугасимый, вызывающий, провоцирующий. Он резко подался вперёд, навстречу очередному жёсткому толчку Пика, активно принимая его в себя, углубляя проникновение до максимума, до той точки, где грань между болью и экстазом стиралась окончательно, отчего оба — синхронно, как один организм — застонали, их голоса переплелись в один хриплый, животный звук. Пик терял контроль. Тот тонкий слой рассудка, который он ещё пытался удержать — профессиональная холодность, лидерская сдержанность, — затапливала чистая, бесконтрольная страсть, смешанная с жестокостью, которая требовала выхода. Он почувствовал, как мышцы ног и живота напрягаются до предела, как сердце колотится в горле, как весь мир сузился до этого тела под ним, до этого жара, этого сжатия. Он перевернул Вару на живот одним резким движением — грубо, используя силу, — и заломил его руки за спину, скрестив запястья в области поясницы и прижимая их одной своей рукой, как кандалы, как путы. В этой позе Вару был абсолютно беззащитен — лицом в простыне, спина выгнута, бёдра приподняты, руки скованы за спиной. Он был полностью во власти своего короля, открыт, уязвим, существующий только для того, чтобы быть взятым, использованным, сломленным. Пик возобновил толчки, став ещё более беспощадным, чем раньше — теперь он контролировал всё: глубину, угол, темп, силу. Движения стали рваными, быстрыми, почти судорожными, глубокими до предела, до боли для обоих. Он вжимал Вару лицом в подушку, одной рукой придавливая затылок, глуша его хриплые крики в ткань, и продолжал брать его, забирать последние силы, последнее сопротивление, подчиняя каждую клетку его тела своей воле, своей ярости, своей неудержимой, нарастающей потребности. Вару выгибал спину, ловя каждый удар, каждое столкновение, его тело дрожало — не слабо, не от слабости, а от подступающего, неумолимого пика, от напряжения, которое накапливалось внизу живота, от боли, которая уже перестала быть болью и превратилась в нечто иное, в некую первобытную форму блаженства. Его пальцы судорожно сжимали воздух, пытаясь найти опору, которой не было, его ноги беспомощно дёргались, пытаясь упереться, найти точку опоры, но Пик не давал ему ни шанса на контроль, ни доли секунды на передышку. Это была их личная, извращённая, только им понятная гармония — ломать друг друга, доводить до предела выносливости и чувств, наслаждаться чужими страданиями, которые перерастали в наивысшее удовольствие, в то единственное, настоящее чувство, которое они могли доверить только друг другу, в этой темноте, в этой постели, в этом безумном, сокрушительном танце двух сломанных душ. Вару кончил первым — это накатило на него внезапно, как удар тока, без предупреждения и без права на отсрочку. Его тело резко выгнулось дугой, мышцы живота и бёдер сжались судорогой, пальцы впились в простыни так, что ногти отломились, оставляя белые следы на ткани. Из его горта вырвался протяжный, хриплый стон — не слово, не крик, а чистое звучание разрушения, — когда он извергся на простыню под себя, пульсируя в такт своему биению, теряя зрение на несколько секунд, пока перед глазами плясали белые вспышки. Но Пик не остановился. После этого он стал ещё жёстче, ещё быстрее, используя свежую, мокрую от внутренней смазки и остатков семени проходимость Вару для ещё более глубоких, ещё более разрушительных толчков. Он чувствовал, как младший сжимается вокруг него в оргазме, эти ритмичные сокращения мышц доводили его до безумия, и он продолжал долбить его, игнорируя просьбы, игнорируя слабые попытки Вару освободиться, продолжая брать своё, забирать последнее, пока сам не достиг предела. Пик кончил глубоко внутри, сдавленно зарычав, как зверь, загнавший добычу. Его тело замерло на мгновение, напрягшись до предела, каждый мышечный волокно стало каменным, когда он изливался в Вару, заполняя его полностью, отмечая свою территорию, оставляя внутри жаркую, жидкую тяжесть своего семени. Он продолжал двигаться ещё несколько секунд, медленно, глубоко, выжимая из себя последние капли, пока не остановился, тяжело дыша, опустив голову на плечо Вару, чувствуя, как оба их тела покрыты слоем пота, как сердца колотятся в унисон, отбивая сумасшедший ритм. Минуту, может две, царила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием. Пик начал выходить из него, медленно, ощущая, как Вару вздрагивает от каждого миллиметра освобождения, и тяжело опустился рядом, собираясь с силами, готовый уже провалиться в сон прямо здесь, в этой луже пота и семени. Но Вару нашёл в себе остатки сил — и наглости, которая никогда его не покидала полностью. В тот момент, когда Пик, всё ещё тяжело дыша, наклонился к нему, чтобы произнести что-то — возможно, угрозу, возможно, одобрение, — Вару резко, со всей оставшейся в его истощённом теле энергией, перевернулся и повалил Пика на спину. Это было неуклюжее, но вспышкой воли движение, и прежде чем Пик успел среагировать, Вару уже сидел на нём сверху — точно так же, как час назад в самом начале этой ночи, — но теперь иначе, теперь он чувствовал под собой твёрдость Пика, который ещё не успел полностью опасть после оргазма. — Теперь моя очередь, рогатый, — прошипел Вару, его голос был сорван, хриплым от криков, но в нём звучала та же неумолимая решимость, что и в начале. Он ухмыльнулся — широко, вызывающе, с кровью на губах от собственных укусов. — Держись. И он сел на член Пика — медленно, с наслаждением, чувствуя, как тот всё ещё чувствителен, всё ещё твёрд, как камень, несмотря на недавний оргазм. Вару начал двигаться вверх-вниз, сначала медленно, очень медленно, делая каждый сантиметр осязаемым, мучительным, позволяя Пику почувствовать всю глубину, всю тесноту, всё давление вокруг него. Но постепенно, по чуть-чуть, он ускорялся, находя свой ритм, теряя осторожность, превращая движение в настоящую езду. Пик не был против. Наоборот — он просто перехватил инициативу. Его большие, сильные руки больно схватили Вару за талию — пальцы впились в мягкие бока, наверняка оставляя новые синяки, — и он начал направлять его, поднимая выше и опуская глубже, насаживая на себя с той силой, которая заставляла Вару вскрикивать. Пик задавал темп, ускоряя его до бешеной скорости, заставляя Вару прыгать на нём, как на живом, дышащем седле, теряя контроль над своим телом, полностью отдаваясь той грубой, механической силе, что исходила из бёдер Пика, подбрасывающего его вверх и вниз, вверх и вниз, заставляя его чувствовать каждую жилку, каждый удар о свою простату, доводя до нового, немыслимого оргазма, который уже наступал снова, неумолимо, как катастрофа. Пик не собирался отпускать контроль, даже когда Вару попытался захватить власть над ситуацией. Его ладони — широкие, с мозолями сжали талию Вару с такой силой, что пальцы буквально вонзились в мягкую плоть боков, оставляя глубокие, фиолетовые следы, которые будут болеть ещё несколько дней, напоминая о каждом мгновении этой ночи. Он поднимал Вару выше, почти сбрасывая с себя, заставляя его выскользнуть до самого края, до того момента, когда головка члена едва касалась внутреннего кольца мышц, создавая острое, почти болезненное чувство пустоты и предвкушения, а затем резко, без предупреждения, опускал его вниз, насаживая полностью, до самого основания, заставляя Вару принимать его целиком, до упора, до того места, где болезненность переплеталась с экстазом настолько тесно, что различить одно от другого становилось невозможно. — Двигайся, — прошипел Пик сквозь стиснутые зубы, его голос был лишён какой-либо нежности, только приказ, только требование, только жестокое, неумолимое желание. — Двигайся, как следует. Ты хотел играть? Тогда играй до конца, мелкий извращенец. Вару пытался сохранить хоть какую-то самостоятельность, пытался задать свой ритм, но тело предательски отказывалось слушаться. Его ноги, разведённые по обе стороны от бёдер Пика, дрожали от напряжения, мышцы бедер горели от усталости, а каждый толчек Пика, каждое подбрасывание вверх и последующее падение вниз, выбивало из него остатки воздуха и воли. Он стонал непрерывно — эти звуки вырывались из его груди против его воли, протяжные, хриплые, почти плаксивые, и он ненавидел себя за эту слабость, но одновременно и возносился на ней, превращаясь в чистое ощущение, в существо, существующее только для этого момента, для этого члена внутри себя, для этих рук, ломающих его талию. Пик смотрел на него сверху вниз — хотя физически Вару сидел выше, взгляд Пика был доминирующим, хищным, оценивающим добычу. В темноте комнаты, освещённой только тусклым светом уличных фонарей, его лицо выглядело как маска — суровое, напряжённое, с выпученными глазами и сжатыми челюстями. Он ускорял темп, его бёдра работали как поршень, подбрасывая Вару с такой силой и скоростью, что тот уже не мог сопротивляться физически — он просто сидел на нём, принимая удары, его собственный член, снова твёрдый после недавнего оргазма, хлестал по животу Пика, оставляя мокрые следы предварительной смазки и остатков семени на обоих. — Ты думаешь, ты взял верх? — издевательски спросил Пик, и его голос дрожал от собственного напряжения, от близости второго оргазма, который накатывался на него медленно, но неумолимо, как прилив. — Ты думаешь, ты меня контролируешь? Посмотри на себя — ты просто кукла, которую я трахаю. Ты ничего не решаешь. Вару попытался возразить, попытался выдавить из себя какое-то колкое слово, какую-то шутку, чтобы сохранить лицо, но вместо слов из его рта вырвался только длинный, протяжный стон, когда Пик особенно глубоко и сильно толкнулся вверх, попадая в ту точку, которая заставила весь мир Вару сузиться до белой вспышки за глазами. Он согнулся пополам, его руки упали на грудь Пика, пытаясь удержать равновесие, но Пик воспользовался этим моментом — он резко схватил Вару за запястья, перехватил их одной рукой и прижал к своей груди, притянув младшего ближе, заставив его наклониться, заставив изменить угол проникновения. Теперь Вару был вынужден смотреть прямо в лицо Пика, вынужден видеть каждую гримасу удовольствия, каждое мгновение доминирования. Их лица были близко — слишком близко, дыхание смешивалось, горячее и влажное, запах пота и секса был невыносимо сильным, пьянящим. Пик продолжал двигаться, продолжал подбрасывать его, но теперь темп стал ещё быстрее, ещё безумнее, ещё более отчаянным. Кровать скрипела без остановки, стена за изголовьем стучала о ребра кровати в такт их движениям, и этот металлический, однообразный звук смешивался со звуками их тел, соединяющихся с мокрым, хлюпающим звуком, который был одновременно унизительным и возбуждающим. — Проси, — приказал Пик, его голос стал ещё ниже, ещё грубее, он почти не узнавал себя в этом рыке. — Проси меня кончить в тебя снова. Проси, как последняя шлюха. Вару покачал головой, отказываясь подчиняться, но его тело предательски двигалось навстречу, принимая каждый толчек, требуя большего. Его глаза за стеклами съехавших очков были мокрыми — от пота, от слёз, которые вырвались силой физического перенапряжения, — и они светились безумием, полной потерей контроля, полной отдачей происходящему. — Я сказал — проси, — повторил Пик и резко, с силой, которая должна была причинить боль, сжал соски Вару пальцами, скручивая их. Вару взвизгнул — высоко, неестественно для его обычного голоса, — и наконец сломался. — Пожалуйста, — выдохнул он, заикаясь, его горло сжалось от стыда и желания. — Пожалуйста, кончи в меня... кончи снова, я прошу... Этих слов было достаточно. Пик рычал, как загнанный зверь, его тело напряглось до предела, мышцы шеи выпятились, вены на висках вздулись, и он с последним, самым глубоким, самым разрушительным толчком вошёл в Вару до самого конца, застыв, изливаясь в него во второй раз за эту ночь. Вару чувствовал каждую пульсацию, каждую волну, каждый толчек семени, заполняющего его уже до отказа, переполняющего его, вытекающего наружу и стекающего по бёдрам, смешиваясь с его собственным потом и остатками первого оргазма. Это ощущение — быть заполненным, быть отмеченным, принадлежать кому-то настолько полностью — довело его до второго пика, и он кончил снова, почти сухим оргазмом, истощённым, но не менее мощным, его член дергался, выстреливая последними каплями на грудь Пика, а сам он упал на него сверху, полностью обессилевший, трясущийся, задыхающийся. Пик не сразу отпустил его. Он продолжал держать Вару на себе, продолжал быть внутри него, чувствуя, как мышцы младшего послушно сжимаются вокруг него в послевкусии оргазма, создавая мягкое, пульсирующее давление. Его руки всё ещё сжимали талию Вару, но теперь уже слабее, почти ласково, если бы такое слово могло применяться к этой ситуации. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша, их сердца бились в унисон, постепенно замедляясь, их тела были склеены потом, семенем и слюной, дышать было трудно от перегретого воздуха в комнате и от собственного истощения. Наконец Пик вышел из него, медленно, ощущая, как Вару вздрагивает от последнего касания, и осторожно — настолько осторожно, как будто это было возможно после всего произошедшего — отодвинул его в сторону. Вару упал на спину рядом с ним, его грудь продолжала хаотично вздыматься, зелёные волосы были мокрыми и слипшимися ко лбу, очки съехали на самый кончик носа, один стеклянный глаз был закрыт, другой смотрел в потолок без фокусировки. Тишина, наступившая в комнате, была глухой, полной. За окном всё ещё горели фонари, но свет казался уже менее жёлтым, более серым — рассвет не за горами. Пик повернул голову и посмотрел на Вару. Тот выглядел разбитым — в хорошем смысле этого слова, если такое возможно. На его шее, груди, бёдрах виднелись синяки от пальцев Пика, следы укусов на губах и шее, покрасневшие места на запястьях от сдавливания. Но на лице Вару — несмотря на усталость, несмотря на боль — играла та самая улыбка, с которой он начал эту ночь. Удовлетворённая, довольная, победная в своём собственном, извращённом смысле. — Ты... — начал Пик, но голос сорвался, и он закашлялся, прочищая горло. — Ты совсем охренел, Вару. Вару повернул голову, его зрачки медленно фокусировались на лице Пика. Он улыбнулся шире, обнажая зубы, и хрипло, с усилием произнёс: — Но тебе понравилось, правда? Ты не жаловался... лидер. Пик хотел было возразить, хотел было снова напомнить о своём статусе, о границах, о том, что такое поведение недопустимо, но вместо этого он почувствовал, как на его собственных губах расплывается слабая, почти незаметная улыбка. Он был слишком уставшим для гнева, слишком уставшим для продолжения игры в доминирование. Он просто протянул руку и сорвал с Вару очки — аккуратно, наконец-то бережно, — положив их на тумбочку. — Заткнись, — сказал он мягко, без прежней жёсткости. — Иди спать. Или что ты там собираешься делать. Вару фыркнул, закрыл глаза и прижался боком к Пику, игнорируя липкость, игнорируя боль, игнорируя всё. Он устроил голову на плече старшего, игнорируя возможный протест, и почти мгновенно погрузился в сон — глубокий, безмятежный, полностью отдающийся тишине и теплу чужого тела рядом. Пик смотрел в потолок ещё долго, слушая ровное дыхание Вару, чувствуя, как тепло его тела проникает в его собственное истощённое тело. Он знал, что завтра всё будет по-другому — снова будут ссоры, снова будет напряжение, снова он будет лидером, а Вару — проблемой, которую нужно контролировать. Но сейчас, в эти несколько минут перед рассветом, он позволил себе просто лежать, просто чувствовать, просто быть. И, наконец, закрыв глаза, он тоже уснул, его рука непроизвольно обвила талию Вару, удерживая его близко, удерживая своё, даже во сне.