Привычка быть не вместе.

В тесном сеульском пабе на Мапхо было шумно и душно. Пахло жареной курицей в остром соусе, дешёвым пивом и сыростью — за панорамным окном хлестал холодный осенний дождь, размывая неоновые вывески в дрожащие цветные полосы. Компания друзей смеялась, гремели кружки, а в самом центре этого хаоса Со Чанбин, забавно размахивая руками, смущённо рассказывал о своей новой пассии. Для всех присутствующих Суджин была сущим ангелом. Скромная студентка консерватории, которая не ходит по клубам, почти не пользуется макияжем, любит классическую литературу и краснеет от любого комплимента. Чанбин, обычно уверенный и громкий, рядом с ней робел как мальчишка. Он не знал, как к ней подступиться, боялся напугать своей напористостью и выглядел до смешного потерянным. — Да брось ты, Чанбин! — хохотал Минхо, подвигая к себе тарелку с закусками. — Она обычная девчонка, просто недотрога. Ей нужен чёткий план. Давай напишем сценарий, как ты обязан её покорять. Пошагово! Друзья с энтузиазмом подхватили идею. На липкий от пива стол полетела стопка бумажных салфеток, а Джисон выудил из рюкзака пожёванную шариковую ручку. — Мирэ, пиши! — Чанбин весело толкнул её плечом, протягивая ручку. — Ты у нас главный эксперт по женской психологии. Спасай своего друга, а то я сойду с ума. Мирэ на секунду замерла, сжимая в руке дешёвый пластиковый корпус ручки. Внутри неё, прямо под рёбрами, словно провернулось ржавое лезвие. Она тайно, отчаянно и безнадёжно любила Чанбина уже три года. Три года она выслушивала его откровения, зализывала его душевные раны после неудачных свиданий и глупо надеялась, что однажды он разглядит в ней кого-то большего, чем просто лучшую подругу, с которой можно пить пиво по пятницам. И теперь ей поручили роль режиссёра его чужого счастья. — Ладно, Ромео, — Мирэ заставила себя весело усмехнуться, хотя её горло сдавил удушливый спазм. Она расправила на столе тонкую, легко рвущуюся салфетку. — Изливай душу. Что там у нас по пунктам? — Пункт первый! — авторитетно заявил Минхо. — Никаких пафосных ресторанов. Она же у нас «неземная». Мирэ, пиши: «Свидание в парке у реки Ханган. Обязательно плед и термос с тёплым чаем». Мирэ послушно вывела аккуратные буквы на салфетке. Сердце обливалось кровью. Она вспомнила, как в прошлом месяце сама продрогла на Хангане, гуляя с Чанбином, и как мечтала, чтобы он обнял её, согревая. Но он тогда лишь в шутку нахлобучил на неё свою кепку. А теперь она сама расписывала этот сценарий для другой. — Пункт два, — Чанбин подался вперёд, его глаза горели искренним, влюблённым блеском, от которого Мирэ хотелось зажмуриться. — Какую музыку мне включить в машине, когда я повезу её домой? Мирэ, ты ведь знаешь, что нравится таким девушкам? — Поставь инди-поп, Чанбин, — тихо ответила Мирэ, выводя на бумаге названия треков, которые сама слушала по ночам, думая о нём. — Мягкий, ненавязчивый. И не забудь купить ей цветы. Но не розы, они слишком банальны. Купи ромашки или гипсофилы. Скромницы это любят. — Записывай, записывай! — шумели друзья, заказывая очередную порцию пива. Мирэ писала. Строчка за строчкой, пункт за пунктом, она собственноручно ковала ключи от его сердца для совершенно чужой девушки. Она смеялась вместе со всеми, отпускала колкие шуточки, играя роль идеального, понимающего друга, пока внутри неё с тихим звоном рушились последние иллюзии. Это была изысканная, медленная пытка, и самое страшное было в том, что Чанбин смотрел на неё с такой безграничной благодарностью и доверием, от которых Мирэ хотелось просто встать и выйти под проливной дождь, лишь бы не видеть его счастливой, предвкушающей улыбки. *** Будни после того вечера в пабе превратились для Мирэ в затянувшийся, мучительный театр абсурда. Её телефон, раньше служивший ей для рабочих чатов и редких переписок с подругами, теперь круглосуточно вибрировал от сообщений Чанбина. Он погрузился в процесс «покорения» Суджин с той самой серьёзностью, с которой подходил к написанию песен или записи в студии. И Мирэ стала его личным консультантом по любви, его теневым купидоном. «Мирэ, она ответила вот так. Что мне написать в ответ? Это не слишком банально?» — Чанбин присылал скриншоты их переписки. Мирэ смотрела на милые, скромные ответы Суджин и писала за Чанбина целые абзацы — нежные, чуткие, внимательные, полные тонкого юмора и той самой романтики, которую она так ценила в нём и которую он, как оказалось, мог выдавать по чужой указке. «Я забронировал столик в том ресторане, который ты посоветовала. Она любит итальянскую кухню, точно? Не прогадаю?» — Чанбин звонил ей из машины, его голос звучал взволнованно и смущённо. Мирэ, сидя в офисе, писала за него варианты комплиментов для Суджин, учила его, как правильно держать её за руку на прогулке, какие темы для разговора выбрать, чтобы не показаться слишком резким. Она буквально проживала этот роман за другую девушку. Чувствовала, как её сердце каждый раз сжимается от боли, когда она писала очередное «идеальное» сообщение, которое она сама мечтала бы получить от Чанбина. Каждый её совет, каждая фраза, каждое действие — всё это было частью её любви к нему, которую она добровольно отдавала другой женщине, как бы ей не было больно. Чанбин был в восторге. — Мирэ, она сказала, что я лучший! Что я так хорошо её знаю! — он обнимал её при встрече, крепко, по-дружески, и это объятие жгло ей кожу. Он приходил к ней в офис, чтобы выпить кофе, и с глазами, горящими от счастья, рассказывал о Суджин. — Она такая скромная, Мирэ. Такая нежная. Мне кажется, у нас всё серьёзно. Что бы я без тебя делал, ты моя лучшая подруга! Это «лучшая подруга» звенело в ушах Мирэ как приговор. Он смотрел на неё с такой искренней, неподдельной благодарностью, что ей хотелось закричать. Он видел её как надёжного, верного товарища, как человека, который всегда поможет, всегда даст нужный совет. Но никогда — как женщину. Никогда — как ту, кто могла бы быть на месте Суджин. Она улыбалась в ответ, её смех казался лёгким и непринуждённым. Она слушала его рассказы, кивала, сопереживала, давала новые советы. Мирэ чувствовала, как её собственная душа медленно, по капле утекает, превращаясь в бесцветную субстанцию, которую она отдаёт ему на растерзание. Она отдавала ему свою любовь, свою чуткость, свою романтику, чтобы он мог использовать это для другой. И он был счастлив. А её счастье было заперто за семью печатями его глупой, но такой искренней слепоты. *** В субботу компания наконец собралась в том же пабе, чтобы познакомиться с Суджин лично. Чанбин сиял, как начищенный вок. Он пришёл пораньше, суетился, поправлял салфетки и каждые пять минут поглядывал на дверь. Когда Суджин вошла, в зале словно посветлело: на ней было скромное бежевое пальто, волосы аккуратно присобраны, а на лице — минимум макияжа. Она вежливо поклонилась, тихонько присела рядом с Чанбином и робко улыбнулась друзьям. Первый час Мирэ сидела, натянув на лицо вежливую маску. Суджин вела себя безупречно. Она тихонько пила свой лимонад, слушала разговоры ребят, кивала и изредка цитировала классиков, когда Минхо пытался шутить о высоком искусстве. Чанбин смотрел на неё с благоговением, словно перед ним сидела сама Мадонна. Вся компания была очарована. Ближе к полуночи Мирэ извинилась и вышла в уборную. В туалетной комнате было безлюдно. Мирэ подошла к раковине, чтобы ополоснуть лицо холодной водой и хоть немного смыть удушливую маску «лучшей подруги». Внезапно дверь одной из кабинок со стуком открылась, и оттуда вышла Суджин. Она даже не взглянула на Мирэ. В её руках был зажат новенький айфон, а на губах больше не было той скромной, робкой улыбки. Её лицо казалось холодным, расчетливым и высокомерным. Суджин прижала телефон к уху, небрежно опершись о край раковины. Из динамика доносился приглушенный женский голос, и Суджин, раздраженно цыкнув, перебила подругу: — Да господи, Хёнми, я же говорю тебе — этот Чанбин сущий лох! — её голос, обычно тихий и нежный, сейчас звучал грубо, визгливо и вульгарно. Мирэ замерла у зеркала, боясь даже вздохнуть. — Ты бы видела, какие дебильные, сопливые простыни он мне строчит. Какие-то ромашки, пледы у Хангана. Дешёвый цирк для нищих студентов! Я еле сдерживаюсь, чтобы не заржать ему в лицо. Суджин достала из сумочки дорогую помаду и начала мазать губы, продолжая говорить в трубку: — Но деваться некуда, хён его продвигает в JYP, у него связи с продюсерами. Мне нужен этот пиар для моего дебюта на скрипке, понимаешь? Так что потерплю этого наивного дурачка ещё пару месяцев, пока не получу контракт. В его башке вообще ничего, кроме музыки и этих его глупых баллад, нет. Ладно, побежала, а то этот тюлень там уже, наверное, сопли на кулак наматывает. Суджин спрятала телефон в сумочку, бросила брезгливый взгляд на Мирэ в зеркале и вышла, громко цокая каблуками. Мирэ осталась стоять у раковины. Её сердце колотилось в самые рёбра от дикой, яростной смеси боли и облегчения. Она смотрела на своё отражение в зеркале, и внутри неё всё дрожало. Тот «ангел», ради которого Чанбин терял голову, ради которого она сама выжигала свою душу, сочиняя романтические сценарии, оказалась обычной, расчётливой пустышкой. Грязной, фальшивой тварью, которая использовала его искренность ради своей выгоды. И эта правда была настолько невыносимой, что Мирэ сжала кулаки до побелевших костяшек. Мирэ вернулась за столик с каменным лицом. Она не стала устраивать скандал прямо при всех. Вместо этого она дождалась момента, когда Суджин отошла «попудрить носик» во второй раз, и тихо, но максимально подробно пересказала друзьям весь её телефонный разговор. Сначала в компании повисла мёртвая тишина. Чанбин побледнел, его пальцы, сжимающие пивной бокал, заметно задрожали. Он смотрел на Мирэ с дикой, умоляющей надеждой, словно ждал, что она скажет: «Это шутка». Но Минхо и Джисон, знавшие Мирэ сто лет, поняли всё без слов. Они немедленно разработали простой и жестокий план проверки. Когда Суджин вернулась, Минхо как бы невзначай завёл разговор о новом престижном контракте, который Чанбин якобы выбил для своей будущей девушки у влиятельных продюсеров JYP. Глаза Суджин мгновенно вспыхнули тем самым холодным, алчным блеском, о котором говорила Мирэ. Вся её робкая недотрожность испарилась за долю секунды. Она подалась вперёд, начала засыпать Чанбина вопросами о деньгах, пиаре и условиях продвижения, полностью забыв про свою скромность и классическую литературу. Её маска с треском развалилась прямо на глазах у всей компании. Она говорила быстро, нагло, выказывая такую меркантильность, что Чанбину стало физически плохо. Когда Чонин тихо, с усмешкой произнёс: «Вообще-то, мы пошутили. Никакого контракта нет», лицо Суджин перекосилось от ярости. Поняв, что её раскрыли, она не стала извиняться. Она лишь злобно фыркнула, обозвала всех нищебродами и неудачниками, схватила своё дизайнерское пальто и выбежала из паба, громко хлопнув дверью. На столик опустилась тишина. Чанбин сидел, уставившись в пустой бокал, его широкие плечи были опущены. — Ну и ну, — нарушил молчание Джисон, делая большой глоток пива. Он посмотрел на Чанбина и вдруг громко, искренне расхохотался. — Чанбин, ну ты и Ромео! Какую нимфу себе откопал! Ангел во плоти, блин! Минхо подхватил смех, хлопая друга по плечу: — Да ладно тебе, Бин! Она оказалась обычной ля-ля! Мы тут ей сценарии пишем, ромашки покупаем, а она там уже наши миллионы в уме считает! Чанбин молчал секунду, а потом его плечи затряслись. Он поднял голову и громко, облегчённо рассмеялся вместе с друзьями. В его смехе не было надрыва или разбитых надежд. Это был здоровый, ироничный смех человека, который вовремя понял, что его обвели вокруг пальца, и рад, что легко отделался. — Каким же я был дураком, — качал он головой, вытирая слезы от смеха. — Романтик хренов. Мирэ, прости, что заставил тебя писать всю эту чушь на салфетках! Джисон выудил из пепельницы ту самую салфетку со сценарием их первого свидания, поджёг её зажигалкой и торжественно бросил обратно. Бумага вспыхнула ярким пламенем, быстро превращаясь в серый пепел. — Всё! — Минхо поднял бокал. — За то, чтобы наши сценарии больше никогда не доставались всяким «ля-ля»! За Чанбина и его свободу! Вся компания дружно закричала и чокнулась бокалами. Тема закрылась легко, со смехом, превратившись в очередной забавный анекдот, который они будут вспоминать годами. Для всех это было весёлое приключение. Для всех, кроме Мирэ, которая сидела рядом с Чанбином, улыбалась сквозь силу и чувствовала, как пепел от сгоревшего сценария оседает прямо в её израненном сердце. Она спасла его от фальшивой девки, но её собственная тайная любовь по-прежнему оставалась невидимой для него. Шумная компания наконец начала расходиться ближе к двум часам ночи. Разомлевшие от пива и смеха Джисон и Минхо поймали проезжавшее мимо такси, напоследок громко прокричав Чанбину очередную шутку про скрипачек и силикон. Дверца машины захлопнулась, и жёлтый автомобиль унёс их в дождливую сеульскую темноту. Мирэ и Чанбин остались стоять на тротуаре под хлипким козырьком паба. Дождь почти прекратился, сменившись мелкой, едва заметной изморосью, которая оседала на волосах и ресницах прохладной водяной пылью. Ночной Сеул дышал сыростью и неоном. Огромные рекламные щиты отражались в лужах на асфальте, разбиваясь на тысячи разноцветных осколков под колёсами редких машин. — Ну что, прогуляемся? Тут до нашего квартала минут двадцать, — Чанбин повернулся к ней, поправляя капюшон своей объёмной толстовки. — Давай, — тихо согласилась Мирэ, глубже пряча ладони в карманы куртки. Они шли медленно, плечом к плечу, по пустынным ночным переулкам Мапхо. После оглушительного шума паба эта тишина казалась почти интимной, но для Мирэ она была тяжёлой, как свинец. Она то и дело бросала короткие взгляды на профиль Чанбина. Его лицо больше не было бледным или расстроенным — благодаря поддержке друзей и собственному здоровому пофигизму он действительно отпустил эту ситуацию. На его губах блуждала лёгкая, спокойная улыбка. Вдруг Чанбин остановился под тусклым жёлтым светом одинокого уличного фонаря. Он повернулся к ней, и его тёмные глаза заблестели от какой-то особенной, глубокой теплоты. Он шутливо, по-свойски толкнул её своим широким плечом в плечо — этот его привычный, чисто дружеский жест всегда отзывался в теле Мирэ волной фантомного тепла. — Знаешь, Мирэ, — тихо произнёс он, и его голос звучал удивительно искренне, без капли его обычного шутливого тона. — Я только сейчас, когда весь этот бред закончился, понял одну вещь. Он сделал шаг ближе, заглядывая ей в лицо. Расстояние между ними было минимальным, Мирэ чувствовала лёгкий запах пива и мятных конфет, исходящий от него. — Хорошо, что у меня есть ты, — Чанбин мягко улыбнулся, и на его щеках проступили очаровательные ямочки. — Настоящая. Без всей этой фальши, масок и силиконовых мыслей в голове. Ты всегда рядом, всегда прикроешь спину и скажешь правду, даже если она паршивая. Мне вообще, наверное, больше никто не нужен, пока ты рядом со мной. Он сказал это абсолютно искренне. С любовью. Но с той самой чистой, братской, железобетонной любовью лучшего друга, которая не предполагала ни поцелуев по утрам, ни парных колец, ни общего будущего. Он ценил её присутствие в своей жизни как самую надёжную константу, как безопасную гавань, где ему никогда не нужно было притворяться «крутым парнем». Для Мирэ эти слова прозвучали как самый жестокий приговор в её жизни. Это был пик её личного ада. Парень, которого она любила до дрожи в коленях, только что признался ей в верности, но при этом окончательно запер её в глухой, непробиваемой френдзоне. Он никогда не посмотрит на неё так, как смотрел на ту фальшивую Суджин. Он никогда не будет робеть перед ней, никогда не купит ей те самые ромашки и не включит инди-поп в машине, потому что с ней ему было слишком комфортно. Мирэ почувствовала, как к горлу подкатывает горячая, удушливая волна слёз. Ей хотелось закричать, схватить его за воротник толстовки, встряхнуть и выдать всю свою трехлетнюю боль. «Я здесь! Настоящая! Любящая тебя любого! Почему ты не видишь меня?». Но она лишь заставила себя мягко, тепло улыбнуться сквозь пелену застилавших глаза слёз. Она слегка толкнула его кулаком в плечо, пряча свой дрожащий вздох за тихим смешком. — Куда бы ты делся без своего эксперта, Ромео, — прошептала она, глядя под ноги, чтобы он не заметил её влажных ресниц. — Пропал бы. — Вот именно! — Чанбин весело рассмеялся, закидывая руку ей на плечо и притягивая к себе в коротком дружеском объятии. — Пошли домой, эксперт. А то замёрзнешь тут со мной. Они пошли дальше по мокрой сеульской улице, и его рука на её плече казалась Мирэ одновременно самым тёплым и самым ледяным прикосновением во вселенной. Они были вместе. Они шли рядом под одним небом. Но между ними стояла невидимая, бесконечная стена его слепой дружеской преданности, которую она сама же и укрепила, согласившись играть по его правилам. И Мирэ знала: завтра он снова влюбится, снова придёт к ней за советом, а она снова будет писать для него сценарии чужого счастья, привыкая к этой невыносимой, вечной роли «лучшей подруги».