Привычка быть не вместе.

Ресторан в районе Чхондам-дон был тем местом, где люди не столько едят, сколько демонстрируют свою принадлежность к высшему кругу. Отражающиеся в витринах огни люстр дробились о бокалы с дорогим вином, создавая атмосферу стерильного, выверенного до мелочей счастья. Минхо сидел за угловым столиком, скрытым от лишних глаз зеленью декоративных растений. Рядом с ним Соён — девушка, которую медиа уже успели окрестить идеальной партией для айдола его уровня — увлечённо рассказывала что-то о своей последней фотосессии. Она была безупречна: каждая прядь волос лежала волосок к волоску, кожа сияла профессиональным хайлайтером, а её смех был звонким и мелодичным, как удары хрустальной палочки о бокал. Минхо смотрел на неё, подперев подбородок рукой, и вежливо кивал в такт её словам. Он был правильным парнем: вовремя улыбался, вовремя пододвигал ей тарелку, вовремя вставлял междометия, подтверждающие, что он слушает. Но внутри него с каждой минутой разрасталась холодная, колючая пустота. Соён была удобной. Она никогда не задавала неудобных вопросов, не требовала глубины и не заставляла его чувствовать вину за то, что он иногда замыкается в себе. Она была тем самым качественным зеркалом, в котором он хотел видеть себя успешным, востребованным и, главное, исцелённым. Но когда Соён рассмеялась — красиво, правильно, по всем канонам светского этикета — Минхо почувствовал, как внутри что-то сжалось от странного, почти физического дискомфорта. В этом смехе не было того самого хриплого, немного сбивчивого и искреннего звука, который когда-то заставлял его сердце пропускать удар. Он поймал себя на том, что механически сравнивает каждую её деталь с Хани. Соён тянется к бокалу — а Хани в такие моменты всегда непроизвольно поправляла браслет. Соён говорит о погоде — а Хани в это время года всегда начинала ворчать, что в Сеуле слишком холодно для её любимых лоферов. Соён смотрит на него с обожанием — а Хани смотрела с пониманием, видя его насквозь даже тогда, когда он пытался спрятаться за маской. Минхо сделал большой глоток вина, чувствуя, как терпкий вкус разливается по языку, не принося никакого облегчения. Он понял, что Соён — это лишь бледная, качественная копия, безопасный вариант, который он выбрал, чтобы убедить всех, что он может двигаться дальше. Она была красивой, ухоженной, правильной до зубовного скрежета. Но глядя на неё, он видел не личность, а набор качеств, которые она имитировала, чтобы соответствовать его запросам. Минхо отвёл взгляд, уставившись в окно, где в неоновом мареве ночного Сеула ему на секунду померещился силуэт Хани — той, которая никогда не боялась быть «неправильной», и от этого осознания его накрыла волна глухого, безнадёжного отвращения к самому себе. *** Хани шла по улицам Сеула, не замечая ни толпы спешащих людей, ни ярких вывесок, ни привычного шума города. Осень полностью вступила в свои права, окрасив деревья в оттенки меди и золота, а холодный ветер с Хангана пробирал до костей. На ней был простой свитер и старые джинсы — в её жизни больше не было нужды наряжаться ради чужих глаз или пытаться произвести на кого-то впечатление. Она проходила мимо маленького, уютного кафе с террасой, где на столиках ещё стояли полупустые чашки. Из распахнутых дверей доносилась тихая, знакомая мелодия. Глубокий, низкий голос пел какую-то грустную балладу о потерянной любви. Эта песня когда-то была их гимном с Минхо — той, под которую они танцевали на крошечной кухне в два часа ночи, и под которую он однажды обещал ей, что они навсегда останутся вместе. Хани даже не замедлила шага. Внутри неё не было того острого, колющего желания зайти внутрь, заказать его любимый латте и просидеть там до закрытия, оплакивая своё потерянное счастье. Не было и навязчивого желания заплакать, свернувшись калачиком под ближайшим деревом. Боль, которая когда-то разрывала её на куски, теперь утихла. Она превратилась в нечто оформленное, почти осязаемое. В часть её собственной истории. — Ты теперь искусство, — прошептала Хани в пустоту, глядя на кружащие в воздухе жёлтые листья. Хани бежала по своим делам: в библиотеку за учебниками, в супермаркет за продуктами, на встречу с подругой. Она двигалась легко, свободно, без той внутренней тяжести, которая преследовала её каждый день, когда она была с Минхо. Мысли о том, что они когда-то были близки, больше не ранили её. Они просто существовали как часть её биографии, как старая, прочитанная книга на полке, которую приятно иногда перелистать, но которую ты уже знаешь наизусть. Она больше не пыталась вернуть прошлое. Она не сравнивала себя с новыми девушками Минхо, не ревновала и не изводила себя мыслями о том, счастлив ли он без неё. Она просто шла вперёд. Боль не исчезла совсем. Она просто трансформировалась, став частью её личной симфонии. Как грустная, но невероятно красивая мелодия, которую ты слушаешь в одиночестве, позволяя ей просто звучать, не пытаясь изменить ни одной ноты. Хани наконец-то отпустила его. Она превратила их историю в своё собственное искусство, которое теперь помогало ей дышать свободно, без ощущения, что она вечно кому-то что-то должна. *** Квартира Минхо была слишком большой, слишком тихой и слишком чистой. Он вернулся домой после ужина с Соён, чувствуя, как внутри разливается знакомая, давящая пустота. Это было не чувство голода или усталости. Это было ощущение, что он где-то глубоко внутри всё ещё смертельно голоден, хотя его только что накормили самым изысканным ужином. Он налил себе виски, опустошил бокал одним глотком и налил снова. Алкоголь не помогал. Он лишь приглушал этот странный, неприятный зуд, который Соён вызывала в нём каждый раз, когда пыталась быть с ним нежной. Соён была красивой. Она смеялась, как Хани, когда он рассказывал ей свои глупые шутки. Она старалась держать себя в руках, когда он уходил в свои мысли. Она даже попыталась приготовить его любимое кимчи, но её версия была безвкусной и пресной. Минхо провёл ладонью по лицу, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Он закрыл глаза, и в темноте перед ним снова встало её лицо. Лицо Хани — такой настоящей, такой неидеальной, с её вечно торчащими прядями и немного растерянной улыбкой. Он вспомнил, как она смеялась — её смех был сбивчивым, немного хриплым, но таким живым, что он мог слушать его часами. Соён смеялась «правильно». Он чувствовал себя ужасно. Он словно использовал другого человека, чтобы заглушить фантомную боль по Хани. Минхо честно пытался. Он водил Соён в те кафе, где они с Хани сидели. Он покупал ей похожие подарки. Он даже пытался повторять те слова, которые когда-то шептал Хани. Но всё было бесполезно. Соён была хорошей. Она старалась. И он видел в её глазах, как сильно она пытается быть для него «той самой». Но чем больше она старалась, тем сильнее он чувствовал подмену. Она - лишь твоя копия, — кричал его внутренний голос, заглушая шум ветра за окном. Минхо опустился на пол у окна. Его голова раскалывалась. Он достал телефон и открыл заметки. Руки дрожали. Он хотел написать ей. Объяснить ей. Но что он мог сказать? Минхо застонал, отбрасывая телефон в сторону. Он был пьян. Не от виски, а от осознания, что его жизнь без Хани превратилась в бесконечную, безликую попытку найти замену тому, что было уникальным. И эта попытка каждый раз приводила его к одному и тому же выводу: он сам всё разрушил. И теперь ему приходилось платить за это своей собственной пустотой. *** Холл агентства после вечерней репетиции был похож на застывший кадр из фильма: высокие потолки, отражающие холодный свет ламп, и тишина, которую нарушало только эхо их шагов. Хани направлялась к выходу, когда судьба решила сыграть с ними злую шутку. Навстречу, смеясь над чем-то своим, шли Минхо и Соён. Соён, облаченная в безупречный дизайнерский наряд, буквально светилась от того, что была рядом с ним. Она что-то говорила, слегка касаясь его локтя, — жест, который Минхо принимал с вежливым, почти отстраненным терпением. Хани не успела свернуть. Увидев их, она на долю секунды замерла, но тут же взяла себя в руки. Её взгляд скользнул по ним — спокойно, почти равнодушно. Соён, заметив Хани, мгновенно прижалась к Минхо чуть плотнее. Она была подчеркнуто милой, в её «здравствуйте» сквозила приторная сладость человека, который хочет показать свою власть. — О, привет! — пропела Соён, оглядывая Хани с ног до головы с таким видом, будто изучала экспонат в музее. — Минхо столько рассказывал о старых временах. Минхо замер. Его плечи мгновенно напряглись, а в глазах, которые ещё секунду назад были пустыми, вспыхнула смесь досады и чего-то, что Хани предпочла бы никогда не видеть: узнавания. Его взгляд метнулся к Хани, и в нём была такая неприкрытая усталость, что её на секунду кольнуло жалостью. Хани посмотрела на него — на того, кто когда-то клялся ей в вечности, а теперь стоял, зажатый в тиски фальшивой компании. Он выглядел как человек, который медленно задыхается в собственном же лживом театре. Соён что-то снова спросила, но Хани даже не стала слушать. Она сделала шаг вперед, остановившись прямо перед ними. Её голос прозвучал тихо, но в нём была сталь, которая заставила Соён умолкнуть. — Тебе, наверное, очень трудно, Минхо, — сказала она, глядя прямо ему в глаза. Она не смотрела на его новую девушку, она видела только его измученное лицо. — Видеть, как она старается быть мной, и каждый раз понимать, что она — не я. В который раз ты это понимаешь? В который раз ты ненавидишь себя за то, что пытаешься заменить уникальное чувство бледной копией? Вокруг повисла звенящая тишина. Соён открыла рот, её улыбка сползла, сменившись выражением оскорбленного недоумения. Минхо стоял неподвижно, его челюсти сжались до боли, а пальцы вцепились в края сумки так, что побелели костяшки. Он не ответил. Он не мог. Её слова попали точно в цель, разрывая ту пелену, за которой он пытался спрятаться. Хани больше не было больно. Она видела его страдание, его глупость, его жалкие попытки убежать от самого себя — и это зрелище не вызывало в ней ничего, кроме холодного, окончательного облегчения. Она просто развернулась и пошла к выходу, оставив их стоять посреди этого безмолвного, разрушенного момента. Она была свободна. А он остался с той, которая никогда не сможет стать ею. И это было его наказание, которое она больше не собиралась разделять. *** Поздняя ночь. За окнами апартаментов Минхо в Каннаме огни города сияли миллионами электрических искр, но внутри царила абсолютная, давящая темнота. Соён ушла час назад, обидевшись на его молчание в холле агентства. Она не стала устраивать скандал, просто собрала свою сумочку и, бросив: «Если ты не готов к отношениям, Ли Минхо, просто скажи прямо», — ушла, оставив после себя лишь едкий шлейф дорогого парфюма. Минхо сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к холодному панорамному окну. В руке он сжимал почти пустую бутылку виски. Он был пьян. Не так, чтобы забыться, а так, чтобы обнажить все свои самые болезненные мысли. Он не чувствовал тела, но его разум, обострённый алкоголем, работал с дьявольской, мучительной ясностью. Её слова в холле, сказанные таким спокойным, отстранённым голосом, били по нему безжалостно: «В который раз понимаешь, что она не я. И ты ненавидишь себя за это, правда?». Правда. Да, он ненавидел себя. Ненавидел за эту глупую попытку подмены, за то, что он использовал другого человека, чтобы залечить свои раны. Ненавидел за то, что он слишком горд, слишком труслив, чтобы признать свою ошибку. Минхо резко поднялся, споткнувшись о край ковра, и пошатнулся. Он подошёл к бару, достал новый бокал и налил себе ещё. В его голове крутились слова, которые он не мог произнести вслух, которые застряли где-то глубоко внутри, в узком горле гордости и невысказанного сожаления. Он взял телефон. Пальцы дрожали, когда он открыл их старый чат с Хани. Он начал писать сообщение — длинное, сбившееся с ритма, как и его собственное разбитое сердце: «Я знаю, Хани. Ты была права. Она делает всё то же самое, что и ты. Смеётся над моими шутками, старается быть нежной, даже пытается готовить твою еду. Но от этого мне только хуже. В её глазах нет твоего света. В её смехе нет твоей искры. Она — лишь бледная тень, которую я пытался заставить сиять твоим светом. И каждый раз, когда я смотрю на неё, я вижу только тебя. Я так устал, Хани. Я не знаю, как жить с этой пустотой. Я просто хотел, чтобы она была тобой» Его палец завис над кнопкой «Отправить». Он смотрел на эти буквы, и они расплывались перед его глазами. Алкоголь приглушал боль, но не уничтожал её. И в этот момент Минхо понял, что он не может. Не может отправить ей это сообщение. Это было бы ещё одной попыткой использовать её — заставить её снова почувствовать вину, заставить её залечить его раны. А Хани больше не хотела быть его аптечкой. Он тяжело вздохнул и медленно удалил весь текст. Символ за символом. До тех пор, пока экран не стал стерильно пустым. *** Хани сидела в своём любимом парке, на скамейке под старым кленом. Холодный ветер играл жёлтыми листьями, а заходящее солнце окрашивало небо в оттенки персика и лаванды. В наушниках играла тихая, грустная музыка. Она закрыла глаза, вдыхая прохладный осенний воздух. На её лице не было слёз. Только лёгкая, меланхоличная улыбка. В этот момент её телефон в кармане брюк коротко завибрировал. Хани открыла глаза. Экран загорелся, и на нём на долю секунды высветилась надпись: «Минхо печатает…». Она замерла, её дыхание прервалось. Но уже через мгновение надпись исчезла, и экран снова погас. Ничего не пришло. Пусто. Хани посмотрела на телефон. Ей не нужно было читать его сообщение. Она знала, что он там написал. Знала, что он снова пытался найти в ней утешение, снова хотел, чтобы она залечила его раны. Хани закрыла глаза, подставив лицо заходящему солнцу, и почувствовала себя абсолютно свободной. Он там, в своей пустой квартире, пил виски, пытаясь склеить осколки. А она здесь, в парке, слушала музыку, которая больше не ранила, а просто напоминала ей о том, что она пережила. И это было самое чистое, самое освобождающее чувство в её новой, самостоятельной жизни.