ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

Большой зал Хогвартса никогда ещё не выглядел настолько чужим и одновременно до боли знакомым. В этот октябрьский вечер, пронизанный золотом и багрянцем осени, он был объят магией, совершенно непохожей на ту, что помнили его древние стены во времена учебы. Это была магия показного блеска, магия утверждения статуса — магия взрослой жизни, ворвавшаяся под парящие свечи и зачарованный потолок, отражавший сегодня не просто погоду, а само настроение собравшихся. Сотни свечей парили в воздухе, их мягкий янтарный свет дробился в гранях хрустальных бокалов, переливался на золотых кантах парадных мантий и бросал теплые отблески на отполированные до зеркального блеска дубовые столы, сервированные с той безупречной тщательностью, на которую способны только домовые эльфы, свято чтущие традиции. В центре зала, где некогда стоял табурет с Распределяющей шляпой, способной решить судьбу ребенка одним выкриком, сейчас был установлен огромный алтарь закусок — многоярусные серебряные этажерки ломились от волшебных пирожных, крошечных тарталеток с икрой феникса и, конечно же, неизменных тыквенных соков. Но мало кто прикасался к еде. Все были слишком заняты друг другом — этим увлекательным, почти хищным процессом оценивания: кто чего добился, кто с кем пришел, кто во что одет и, что самое важное, кто поднимется на сцену следующим, чтобы получить награду за «Выдающиеся заслуги перед магическим сообществом» — одну из тех формальных почестей, которые Министерство Магии раздавало с щедростью, обратно пропорциональной их реальной ценности. Это была Пятая Встреча Выпускников военного поколения. И если предыдущие четыре походили на нервный, сбивчивый сеанс коллективной терапии, где выжившие судорожно высчитывали, кого в этот раз не досчитались, то этот вечер — первый за последние семь лет — был выдержан в тонах уверенного, самодовольного мира. Мира, который так старательно строили. Вокруг, перетекая от одной группки гостей к другой, словно вязкий туман с болот, витал призрак прошлого. И имя этому призраку было — Гермиона Грейнджер. Никто не произносил его вслух. О нет, благовоспитанное магическое общество умело хоронить свои скелеты глубоко и без опознавательных табличек. Но стоило только присмотреться, как это имя читалось в неестественной напряженности, с которой Джинни Уизли, опираясь на руку мужа, сжимала живот, обтянутый струящимся шелком платья; в бегающих глазах Рона, то и дело дергавшего воротник дорогой мантии от мадам Малкин, которая, кажется, на размер стесняла его мощную шею; и в скорбно поджатых губах Молли Уизли, восседавшей за центральным столом с видом королевы, принимающей дань у придворных, но так и не дождавшейся возвращения блудной дочери. Шепотки ползли, словно змеи, по темным углам зала, где собирались те, кому не хватало смелости говорить прямо. — Говорят, это всё-таки был саботаж. — Да брось, Минерва лично подписывала приказ об Обливиэйт. — Грейнджер? Саботаж? Нет, она была слишком правильной. Именно поэтому она и прокололась. Всегда лезла туда, куда не просят. Именно это нервное, словно наэлектризованное поле, порожденное коллективной виной и стыдливым молчанием, и стало той сценой, на которой разворачивался главный спектакль этого вечера, пока еще скрытый от глаз непосвященных. У входа в Большой зал, там, где гул голосов переходил в отчетливое эхо, стояли те, кого в школе называли «слизеринской элитой». Они не смешивались с толпой, держа свой собственный, выверенный годами круг, похожий на защитный периметр. Блейз Забини, одетый в итальянский костюм стального оттенка, подчеркивавший его высокий рост и смуглую кожу, лениво цедил огневиски из тяжелого стакана, его глаза, цвета темного шоколада, с холодным любопытством сканировали зал. — Боже, посмотри на это стадо, — протянул он, не обращаясь ни к кому конкретно, но достаточно громко, чтобы это услышали стоящие рядом Пэнси Паркинсон и Теодор Нотт. — Такое чувство, что они сейчас бросятся занимать очередь на исповедь. Особенно рыжие. Пэнси, чьи острые черты лица с годами приобрели дорогую, хищную утонченность, поправила выбившуюся из сложной прически прядь цвета воронова крыла. На ее узком запястье вспыхнул изумрудный браслет — подарок Драко, сделанный на закрытом аукционе в Париже. Она коротко усмехнулась, не разжимая тонких губ, накрашенных помадой оттенка спелой вишни. — Не все рыжие. Посмотри на Лавгуд. Она единственная, кто выглядит так, будто вообще не понимает, зачем её сюда занесло. Что, кстати, правда. Полумна Лавгуд, одетая в мантию, расшитую серебряными нитями, которые, казалось, жили своей жизнью и складывались в созвездия, действительно стояла немного поодаль от основного скопления Уизли, с отрешенной улыбкой разглядывая потолок, где в этот момент медленно проплывали призрачные силуэты облаков. Рядом с ней, заботливо придерживая её за локоть, возвышался Невилл Долгопупс, профессор травологии. Его лицо, некогда мальчишеское и испуганное, теперь, обрамленное аккуратной бородой, излучало спокойную уверенность человека, нашедшего свое место в мире. В петлице его мантии красовалась крошечная, трепетно пульсирующая розовая мимбулус мимблетония — живое растение, которое он вывел сам. Теодор Нотт, молчаливый и высокий, словно сторожевой пес, стоял чуть позади Блейза. Его светло-серые, почти бесцветные глаза были прикованы к группе авроров, где Гарри Поттер, глава Департамента магического правопорядка, вежливо кивал какому-то пожилому волшебнику. В отличие от Рона, Гарри, казалось, совсем не нервничал. Его шрам, ставший за эти годы едва заметной тонкой линией, не болел. Но взгляд его зеленых глаз был тяжелым, уставшим и постоянно возвращался к жене, чье положение уже не требовало слов. — Долго он еще будет держать всех в неведении? — тихо спросил Теодор у Блейза, кивая в сторону пустующего места во главе их маленькой группы. — Драко опаздывает уже на сорок минут. Это даже для него перебор. Блейз сделал глоток, и на его губах заиграла странная, почти предвкушающая улыбка. — О, поверь, Тео, ожидание того стоит. То, что он приведет сегодня… Это будет стоить каждой потраченной минуты. Мы с Пэнси держали это в секрете почти два года. Думаю, у нас осталось не больше получаса, пока весь этот зал не схватится за сердце. Нарцисса Малфой, стоявшая чуть в стороне от молодежи, в струящейся мантии из серебристого шелка, расшитого мельчайшим жемчугом, услышала слова Блейза и позволила себе лишь тень улыбки — той самой, аристократической, которая была способна выразить одобрение и надменность одновременно, не потревожив ни одной мышцы безупречного лица. Её светлые, почти белые волосы были уложены в низкий элегантный узел на затылке. За эти годы она стала лишь величественнее, словно драгоценное вино, выдержанное в дубовых подвалах Малфой-мэнора. Тень Азкабана, коснувшаяся ее мужа, оставила на ней свой след, но не сломала. Напротив, она закалила её, сделав главной хранительницей семейного очага и бизнеса, пока Люциус отбывал свой последний, смягченный магическими клятвами и астрономическими пожертвованиями, срок домашнего ареста. — О, да, — произнесла Нарцисса своим мелодичным, но твердым, как сталь, голосом. Она чуть повернула голову к Пэнси и Блейзу. — Вы даже не представляете, какое удовольствие я получу, наблюдая за лицами некоторых присутствующих. Моя невестка — лучшее, что случалось с нашей семьей за последние столетия. И мне уже не терпится, чтобы все наконец узнали, кому посчастливилось носить кольцо Малфоев. — Только не говори, что это Лавгуд, — с деланным ужасом вмешалась Пэнси, игриво приподняв бровь. — Я, конечно, пересмотрела свои взгляды на магглорожденных за последние два года, но ее серьги из редисок — это за гранью добра и зла. Хотя, справедливости ради, они бы подошли к твоему браслету, Блейз. — Мои серьги — это дирижабли-сливы, Пэнси, — донесся до них спокойный, словно журчание ручья, голос Полумны, которая, сама того не заметив, оказалась достаточно близко. — Они отпугивают нарглов. А вот у тебя, судя по всему, их целое гнездо. Прямо над левым плечом. Пэнси дернулась, и на секунду на ее лице отразилась смесь раздражения и вековой слизеринской привычки к самозащите. Но она быстро взяла себя в руки. — Лавгуд, ты как всегда вовремя, — фыркнула она беззлобно, даже с оттенком странного уважения. — Не обращай внимания, Нарцисса. Продолжай. Твоя загадочная невестка… Она вообще существует, или это какой-то метафорический конструкт, призванный мучить мое любопытство? — Она более чем реальна, уверяю тебя. — Нарцисса грациозно приняла из рук проходящего мимо эльфа бокал эльфийского вина цвета расплавленного рубина. — И она заставила моего сына улыбаться. По-настоящему улыбаться, а не тем кривым оскалом, который он носил последние лет пять после… ну, ты помнишь. Тень воспоминания о процессе над Люциусом, о конфискации активов и последующем, феноменальном по своей хитрости, восстановлении бизнеса Малфоев уже в мире маглов, скользнула между ними и рассеялась. Малфои не просто выжили. Они переиграли саму систему. Драко, взяв бразды правления, диверсифицировал капитал, создав целую империю, мостом соединяющую миры магов и маглов: от патентов на зелья, замаскированные под высокотехнологичную фармацевтику, до элитного девелопмента недвижимости в центре Лондона. Разговор элиты не остался незамеченным. За центральным, самым шумным столом, где расположилось семейство Уизли, напряжение достигло пика. Молли, в своей любимой лиловой мантии с кружевным воротником, нервно теребила край скатерти, не сводя цепкого взгляда с сына. Рон сидел, мрачно уставившись в тарелку с нетронутым ростбифом. Его лицо, некогда открытое и веснушчатое, за эти годы обзавелось тяжелой челюстью и сеткой морщин вокруг глаз. Он выглядел так, словно постоянно нес какую-то непомерную ношу. Рядом с ним, с идеально прямой спиной, сидела девушка — та самая «пассия», о которой судачили все пророки. Её звали Дейзи Хуккум, она была младшим клерком в Отделе по связям с магическими играми и спортом и обладала сомнительным даром быть абсолютно незаметной даже в ярко-желтом платье. Её волосы были затянуты в тугой пучок, на лице застыла вежливая, чуть испуганная улыбка, а глаза бегали, словно у мыши, загнанной в угол компанией голодных котов. Молли души не чаяла в Дейзи. Та была воплощением всего, что мать семейства Уизли так хотела видеть в невестке: тихая, покладистая, обожающая вязать и слушать бесконечные истории о семейных рецептах. Полная противоположность той, другой, которая вечно пропадала в библиотеке, имела свое мнение по любому вопросу и не давала сыну спокойно сидеть у камина. — Рональд, съешь хоть что-нибудь, — прошипела Молли, подавшись к нему. — Ты позоришь меня перед Дейзи. И перед всеми. — Я не голоден, мам, — буркнул Рон, не поднимая глаз. Его взгляд на мгновение метнулся к дверям зала. Он ждал. Ждал и ненавидел себя за это ожидание. Прошло два года. Два года, как её стерли из мира, но не из его памяти. Он все еще помнил, как стоял и смотрел, как Обливиаторы делали свою работу. Он не крикнул. Не бросился. Просто стоял и слушал, как она кричала, что невиновна, и смотрел на свои ботинки. Джинни, сидевшая напротив, тяжело вздохнула. Ее беременность была уже очень заметна — живот, туго обтянутый платьем из мягкого изумрудного кашемира, казался огромным на фоне её хрупкой фигуры. Гарри, сидевший рядом, тут же положил руку ей на колено, инстинктивно защищая. Джинни метнула на брата взгляд, полный раздражения и боли. — Может, хватит пялиться на дверь, Рон? Она не войдет. Она не помнит ни тебя, ни нас, ни этого места. Ты сделал свой выбор два года назад. Мы все его сделали. И сейчас не время об этом жалеть. Особенно при ней, — она кивнула на Дейзи, которая нервно икнула и тут же прикрыла рот ладошкой. — Я никого не жду, — отрезал Рон с такой яростью, что стоящий поблизости Фред Уизли (единственный, кто, казалось, сохранил способность шутить даже перед лицом семейного апокалипсиса) повернулся и сочувствующе похлопал его по плечу. — Конечно, братец. Просто у тебя такой вид, будто ты вот-вот родишь. Расслабься. Дыши глубже. Говорят, помогает при виде бывших, которые внезапно оказались миллионерами. — Заткнись, Фред, — в один голос сказали Рон, Джинни и Молли. Джордж, стоящий рядом с Фредом — неразлучные близнецы, потерявшие часть своего искрометного блеска, но не способности доводить родственников до белого каления, — только хмыкнул, покручивая в руках новую, еще пахнущую типографской краской упаковку «Волшебных вредилок Уизли». Их бизнес процветал, и они были, пожалуй, единственными, кто не искал одобрения в глазах общества. Они потеряли слишком много, чтобы играть в эти игры. В стороне от этого семейного театра, за столом преподавателей, восседали люди, видевшие все эти драмы с высоты своего опыта. Минерва МакГонагалл, директриса Хогвартса, чопорная и величественная в своем изумрудном одеянии, поверх которого была наброшена тартановая мантия, смотрела на происходящее с выражением усталой мудрости. Её глаза-бусинки за стёклами квадратных очков подмечали всё. Она скорбела о Гермионе так, как может скорбеть только учитель о самой блестящей, но заблудшей ученице. — Хорас, — негромко обратилась она к профессору Слизнорту, который с преувеличенным энтузиазмом поглощал заливного осьминога, — вы не замечаете, что воздух сегодня особенно… наэлектризован? Малфои слишком уж загадочны. Нарцисса выглядит так, будто выиграла Кубок мира по квиддичу. — Минерва, дорогая моя, — прошамкал Слизнорт, вытирая жирные губы салфеткой. — Малфои всегда были загадочны. Но должен признать, Драко — мой лучший протеже. Я слышал от Филиуса, что его новая алхимическая лаборатория в Лондоне затмила даже разработки французов. Если его жена хоть на треть так же талантлива, как он богат, нас всех ждет ошеломляющее знакомство. В отличие от большинства коллег, Филиус Флитвик, сидящий на высоком стуле, поджав короткие ножки, лишь загадочно улыбнулся. Его, как декана Когтеврана, всегда ставили в тупик две вещи: непроходимая тупость некоторых учеников и способность Гермионы Грейнджер попадать в неприятности, сопоставимые по масштабу с её гениальностью. Он единственный из всех преподавателей что-то подозревал, разгадав сложную схему подставных лиц и банковских переводов, на которую случайно наткнулся в Гринготтсе месяц назад. Но он хранил молчание. Когтевранская мудрость гласит: не буди спящего дракона. И переломный момент настал. Ровно в тот миг, когда часы на башне пробили восемь, а Рон, не выдержав, потянулся к огневиски, массивные дубовые двери Большого зала распахнулись. Не от порыва ветра и не от магии заклинания — их распахнули два домовых эльфа в ослепительно чистых наволочках с монограммой Малфоев, вышитой серебром. Шум в зале стих. Стихийно, как отступает волна перед цунами. Сотни голов одновременно повернулись к входу. Свечи над головой вспыхнули ярче, словно приветствуя входящих. В дверном проеме, залитый светом, словно актер на сцене, стоял Драко Малфой. Он изменился. Боже, как он изменился. Юношеская острота и угловатость исчезли, уступив место уверенной, развернутой в плечах мощи. Мантия цвета темного графита, скроенная не волшебной палочкой, а руками, судя по всему, лучших магловских портных, сидела на нем идеально, подчеркивая торс, которому позавидовал бы профессиональный ловец. Белая рубашка была распахнута на две верхние пуговицы, обнажая сильную шею и намек на ключицы. Платиновые волосы, обычно зализанные назад, были подстрижены короче, но всё еще сохраняли ту хаотичную элегантность, которая стоила ему немалых денег у личного стилиста. Он не был похож на банкира или бизнесмена. Он был похож на короля, вернувшегося из изгнания, чтобы потребовать назад свой трон. В его левой руке был тяжелый перстень с гербом Малфоев, но самым поразительным было выражение его лица. Холодная надменность, служившая ему щитом все школьные годы, никуда не делась, но теперь она была разбавлена чем-то, чему никто не мог подобрать название. Это было не счастье. Это был абсолютный, всепоглощающий триумф обладания. Но он был не один. За ним, чуть позади, стояла женщина. Драко, сделав шаг в зал, обернулся и протянул ей руку — жест, полный такого неприкрытого обожания и собственнической нежности, что у Пэнси Паркинсон перехватило дыхание. В мертвой, звенящей тишине, нарушаемой лишь треском свечей, в зал вошла она. Гермиона. Нет, не Гермиона Грейнджер, которую они помнили. Ту Гермиону — растрепанную, с чернильным пятном на щеке, в бесформенной гриффиндорской форме и с книгой в руках, — заменило это создание. Богиня, сошедшая с полотен магловских прерафаэлитов, но впитавшая в себя всю магию мира. Её платье, струящееся, словно жидкое серебро с изумрудным отливом, облегало её фигуру так, что у любого разумного мужчины отказывали мозги. Цвет Малфоев. Она надела цвет Малфоев. Глубокое декольте подчеркивало высокую, полную грудь, которая мягко вздымалась при дыхании. Тонкая талия, перехваченная поясом, усыпанным мельчайшими бриллиантами, переходила в округлые, соблазнительные бедра, которые плавно раскачивались при каждом её шаге на умопомрачительных шпильках из змеиной кожи. Ее волосы — это был бунт, шедевр, вызов. Они не были укрощены в строгий пучок. Они ниспадали тяжелыми, блестящими локонами на плечи и спину, переливаясь всеми оттенками темного меда и корицы. С макияжем, легким, но безупречным, подчеркивающим её карие глаза, которые смотрели на мир с новым, незнакомым им выражением — спокойным, прохладным, немного ироничным превосходством. Но самым ошеломляющим, самым невероятным, что разбило сердце не одному наблюдателю, было кольцо. На том самом пальце, где когда-то Рон в мечтах видел дешевое серебро, сидел массивный бриллиант огранки «кушон», обрамленный изумрудами, в тяжелой платиновой оправе. Фамильное кольцо Малфоев, которое до нее носила Нарцисса. А за ним — простое, элегантное обручальное кольцо из того же металла. Драко, притянув ее руку к своим губам, поцеловал кольцо, глядя ей прямо в глаза с таким голодом и страстью, что это было почти неприлично для публичного мероприятия. Гермиона ответила ему легкой улыбкой, чуть склонив голову к плечу, и прошептала что-то, от чего он плотоядно усмехнулся. Зал взорвался. — Этого не может быть… — Грейнджер?! — Мерлин великий, она жива… — Что она здесь делает?! Её же стерли! Грохот от упавшего стула перекрыл гул голосов. Рон вскочил на ноги, лицо его побелело до оттенка бумаги. Он смотрел на нее, не мигая, его рот беззвучно открывался и закрывался. Стул, с которого он поднялся, лежал на полу, не замеченный никем. — Гермиона, — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно. Дейзи, сидевшая рядом, вздрогнула и сжалась, её глаза наполнились слезами. Она видела, как смотрит её жених на эту ослепительную женщину. Она видела то, чего никогда не видела в его взгляде, обращенном на неё — боль, страсть и отчаянное, голодное сожаление. Джинни, тяжело дыша, схватилась за живот. Гарри мгновенно обнял её за плечи, но сам не мог оторвать взгляд от пары у дверей. Его лицо, лицо Золотого Мальчика, героя войны, выражало мучительную смесь шока и облегчения. Его лучшая подруга. Жива. Но с Малфоем? Как? Когда? — Невозможно, — прохрипел он. — Мы же… мы были на суде. Обливиэйт был засвидетельствован Министерством. У нее не осталось ни воспоминаний, ни магии… Молли Уизли привстала, опершись руками о стол. Её грузное тело тряслось. — Это… это возмутительно! После всего, что она сделала! Её лишили магии за государственную измену! Её не могло здесь быть! Это какой-то фокус, самозванка, под действием Оборотного зелья! — Это не фокус, Молли, — громко и отчетливо произнесла Нарцисса, выходя вперед. Её голос, усиленный акустикой зала, перекрыл гул. Слизеринская элита немедленно сгруппировалась за ней, представляя собой единый фронт. — Это моя невестка. Гермиона Джин Малфой. И, как видите, Министерство магии сочло возможным пересмотреть то позорное дело двухлетней давности. Её честь восстановлена. Магия — тоже. И её вкус — в особенности. Минерва МакГонагалл, которая все это время сидела в оцепенении, поднялась со своего места за преподавательским столом. Ее голос дрожал от подавляемых эмоций: — Мисс… Миссис Малфой? Это действительно вы? Гермиона, которая до этого момента стояла молча, позволяя Драко демонстрировать их статус всему залу, слегка сжала его руку, давая знак. Затем она сделала два шага вперед, и стук её каблуков гулким эхом разнесся в гробовой тишине. Она посмотрела на профессора МакГонагалл, и в её глазах промелькнула та самая, прежняя теплота. — Да, профессор. Это действительно я, — её голос звучал мягко, но в нем чувствовалась сталь. — Прошу прощения за драматичный вход. Мой муж, — она снова бросила на Драко мимолетный, полный любви взгляд, — обожает эффектные жесты. И я рада вас видеть. Всех вас. Это был долгий путь. Она обвела взглядом зал. Людей, которые её предали. Которые подписали приговор. Которые забыли. Она прошла по центру зала, и люди расступались перед ней, как море перед Моисеем. Драко шел в шаге позади, как хищник, готовый в любую секунду разорвать любого, кто посмеет коснуться его жены не тем словом или взглядом. К ней, спотыкаясь, бросился Рон. Он преградил ей путь, и его фигура, когда-то большая и надежная, теперь казалась жалкой и потерянной. — Гермиона, послушай, — его голос сорвался. — Я должен… я хотел сказать… Я не мог ничего сделать! Они сказали, что доказательства неопровержимы, что ты сдала координаты Оперативного штаба! Я… Я думал… Она остановилась. Подняла на него свои карие глаза, и в них не было ни злости, ни печали. Только ледяная, вежливая отстраненность, которая ранила больнее самого жестокого проклятия. — Рон, — произнесла она спокойно, но достаточно громко, чтобы слышали все. — Рада, что у тебя всё хорошо. Правда. И я даже должна поблагодарить тебя. За то, что ты тогда оставил меня. Что поверил им, а не мне. Знаешь, если бы не это предательство, — слово хлестнуло, как пощечина, — я бы никогда не встретила любовь всей моей жизни. Я никогда не была бы так счастлива, как сейчас. Так что… спасибо. Она перевела взгляд на съежившуюся Дейзи, которая чуть не плакала, цепляясь за рукав Рона. — Полагаю, это ваша невеста? — Гермиона улыбнулась девушке, и это была искренняя, теплая улыбка, лишенная сарказма. — Надеюсь, вы найдете свое счастье. Каждый его заслуживает. Даже ты, Рон. Она элегантно обошла остолбеневшего Уизли и направилась прямо к Джинни и Гарри. Джинни смотрела на нее с непередаваемым выражением: смесь вины, восхищения и остатков былой дружбы. — Ты выглядишь потрясающе, — выдохнула Джинни, кладя руку на живот. — Я… я скучала. — Я тоже, — Гермиона мягко коснулась плеча подруги, но объятий не последовало. Слишком многое лежало между ними. — Береги себя и малыша. Я слышала, ты ждешь мальчика. Поттеры всегда славились сильными сыновьями. Гарри шагнул вперед. — Гермиона, я должен извиниться. Я возглавлял департамент, когда… Я должен был копать глубже. — Ты делал свою работу, Гарри, — она посмотрела на него с грустью. — Но да, ты должен был. Мы поговорим об этом позже. Сейчас не время и не место. К ней, расталкивая толпу локтями, летела Пэнси, и её лицо, обычно такое надменное, светилось неподдельной радостью. За ней спешили Блейз и Теодор. — Малфой, детка! — воскликнула Пэнси, но тут же поправилась под тяжелым взглядом Драко. — То есть, Гермиона. Ты богиня. Ты просто богиня. Даймонд, ты видела их лица? Видела лицо Уизли? Я думала, его удар хватит. Блейз с широкой улыбкой поцеловал Гермионе руку, на секунду задержав ее в своей. — Добро пожаловать в элиту, mia regina. Мы хранили этот секрет так долго, что я, кажется, заработал себе нервный тик. Скажи честно, сложно было сдерживать смех? — Невероятно сложно, — Гермиона рассмеялась, и это был смех счастливой женщины. — Особенно когда Драко шептал мне на ухо, как сильно он хочет поскорее утащить меня отсюда в наше поместье. Драко, стоявший рядом, обнял жену за талию и притянул к себе. Его рука собственнически легла на её бедро, пальцы чуть сжали упругую плоть сквозь тонкий шелк. Он наклонился и впился в её губы поцелуем — долгим, глубоким, страстным поцелуем, совершенно не предназначенным для публики. Он целовал её так, словно имел полное право делать это всегда и везде. И он его имел. Когда они оторвались друг от друга, губы Гермионы припухли, а глаза сияли. — Ну что ж, — произнес Драко, лениво улыбаясь и глядя на онемевшую толпу. Его голос, низкий и бархатистый, заполнил пространство. — Кажется, мою жену пытаются назвать её старой фамилией. Позвольте мне прояснить ситуацию раз и навсегда. Эту невероятную женщину зовут Гермиона Малфой. Запомните это имя. И если кто-то хоть раз посмеет назвать её Грейнджер, особенно в моем присутствии, у него будут большие неприятности. А теперь, жёнушка, — он снова поцеловал её, на этот раз в висок, нежно и трепетно, — пойдем, мы, кажется, еще не поприветствовали твоих бывших профессоров. Я слышал, Флитвик до сих пор хранит твой реферат о свойствах аконита. И они пошли по залу — величественные, прекрасные, единые. Вихри шепота летели им вслед. Слизеринцы поздравляли друг друга. Уизли сидели в гробовом молчании. Рон, мертвенно бледный, смотрел в спину женщине, которую потерял дважды. А Гермиона Малфой, вдыхая аромат дорогого парфюма мужа и ощущая тяжесть фамильных драгоценностей на своей коже, улыбалась. Её месть была безмолвной. Её месть была — абсолютное счастье, выставленное напоказ. И это было только начало.