ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

Два года назад.

Лондонское утро для Гермионы Джин Грейнджер никогда не было временем для неги или сладкой, ленивой дрёмы. Оно начиналось не с первых, ещё робких лучей солнца, пробивающихся сквозь утренний туман, и не с мелодичного пения птиц, которые давно покинули этот загазованный, вечно гудящий район. Оно начиналось с безжалостной, пульсирующей вибрации где-то на грани сознания. Это был не просто звон. Это был её собственноручно зачарованный ещё на четвёртом курсе будильник — старый, круглый, с облупившейся по краям золотой краской, который она когда-то с гордостью модернизировала, чтобы он не просто орал, а мягко, словно летнее солнце, пульсировал теплым золотистым светом, имитируя рассвет. В шестнадцать лет эта идея казалась ей гениальной, верхом практичности и заботы о собственном организме. Тогда, в башне старост, в окружении фолиантов и пергаментов, она искренне верила, что сможет приручить даже собственный сон, запрограммировав его циклы с той же педантичностью, с какой планировала подготовку к ЖАБА. Сейчас, в двадцать пять, этот механизм ощущался не иначе как персональным, изощренным палачом. Свет пульсировал, проникая сквозь сомкнутые веки, окрашивая темноту в тревожный, болезненно-оранжевый оттенок. Он напоминал ей не столько о летнем утре, сколько о вспышках заклинаний в Зале Пророчеств, о том, как мир разлетался на осколки под хохот Беллатрисы. Каждое утро этот свет безмолвно кричал о том, что она снова не выспалась. Что она снова проворочалась в постели до двух, а то и до трёх часов ночи, беспомощно глядя в потолок и прокручивая в голове бесконечные, выматывающие душу параграфы законопроекта, имена бюрократов, которых нужно переубедить, и цифры, которые никак не хотели сходиться в идеальную, неопровержимую таблицу. Она открыла глаза. Это потребовало физического усилия, словно веки были сделаны из наждачной бумаги. Несколько долгих, тягучих мгновений она просто лежала, не шевелясь, и смотрела в потолок. Он был идеально белым, матовым, без единой трещинки или паутинки — именно таким, каким его оставили маглы-строители, делавшие ремонт в этой квартире ещё до того, как они с Роном въехали сюда, полные надежд и наивных представлений о совместном будущем. Гермиона лично контролировала процесс, требуя идеальной геометрии углов и экологически чистых красок, и теперь эта стерильная белизна казалась ей насмешкой над тем бардаком, в который превратилась её жизнь. На потолке плясали бледные, едва заметные блики — не от её зачарованного будильника, а от уличных фонарей, чей желтоватый, умирающий свет всё ещё просачивался сквозь неплотно задернутые жалюзи. Она машинально отметила, что на улице ещё толком не рассвело, хотя настольные часы, тикающие с каким-то зловещим, металлическим привкусом, показывали уже половину седьмого. Октябрьский Лондон просыпался поздно, лениво, нехотя, словно тоже смертельно устал от бесконечной череды серых, промозглых дней, сменяющих друг друга без просвета. Город за окном казался размытым акварельным рисунком, на который пролили слишком много грязной воды — серое небо, серые крыши, серый асфальт. И Гермиона чувствовала себя частью этой блеклой палитры, выцветшей и потерявшей насыщенность. Она лежала и слушала. Тишина в квартире была обманчивой, плотной, ватной, но в ней отчетливо выделялся один звук, который раньше был символом уюта и защищенности, а теперь резал слух, словно тупой нож по стеклу. Храп. Рядом, на своей половине кровати, тяжело, монументально дышал Рон. Он спал на животе, по-хозяйски раскинув руки и ноги в позе морской звезды, занимая добрых две трети их большой, некогда казавшейся такой романтичной двуспальной кровати. Её собственное тело ютилось на самом краю, и правая рука уже затекла, но она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его и не спровоцировать утреннюю перепалку. Его рыжие волосы, вечно торчащие в разные стороны, сегодня выглядели особенно хаотично — они слиплись от ночного пота в неопрятные вихры, делая его похожим на огромного, растрепанного, нелепого ребенка. Простыня сбилась и открывала его широкую, усыпанную веснушками спину, на которой она могла различить каждую родинку, каждый позвонок. Он храпел — мерно, с присвистом, на одной низкой, утробной ноте, которая вибрировала где-то в его носоглотке. Этот звук заполнял собой всё пространство спальни, проникал под одеяло, в уши, в саму душу. Когда-то, в первые месяцы их совместной жизни в этой самой квартире, этот храп казался ей уютным, домашним, доказательством того, что она не одна, что рядом — живой, теплый, настоящий мужчина, прошедший с ней войну. Она научилась засыпать под него, как засыпают под шум дождя или прибоя. Теперь же этот звук вызывал лишь глухое, почти физиологическое раздражение. Каждый всхрап отдавался у нее в висках тупой, ноющей болью. Гермиона осторожно, затаив дыхание, приподнялась на локте. Движение было медленным, почти медитативным, чтобы не потревожить пружины старого матраса. Она повернула голову и посмотрела на Рона. Его лицо, расслабленное во сне, было обращено к ней. Оно выглядело почти мальчишеским, беззащитным, лишенным той вечной гримасы недовольства и обиды, которая в последнее время, казалось, намертво приклеилась к его чертам. Именно таким она впервые увидела его в купе Хогвартс-экспресса одиннадцать лет назад — с чумазым носом, с веснушками, рассыпанными по щекам, словно кто-то брызнул на него коричневой краской, и с тем самым глуповато-добрым, растерянным выражением лица, которое заставило её, надменную и всезнающую одиннадцатилетнюю девочку, тогда улыбнуться. Это был тот самый мальчик, который сказал: «Ты похожа на кошку, которая объелась сметаны», и чья неуклюжесть почему-то показалась ей очаровательной. Сейчас, спустя столько лет и войн, веснушки никуда не делись. Они всё так же покрывали его нос и скулы, но кожа вокруг них стала грубее, поры — шире. Вокруг глаз залегли тонкие, едва заметные морщинки — не от смеха, а от постоянного прищура, с которым он смотрел на мир, словно ожидая подвоха. На подбородке и щеках пробивалась жесткая, рыжевато-золотистая щетина, которую Рон упорно отказывался сбривать, искренне полагая, что она придаёт ему мужественности и солидности, делает его похожим на старшего брата Билла. Гермиона находила её колючей и неприятной на ощупь. Когда он целовал её в щёку — а это случалось теперь всё реже и реже, превратившись в ритуальный, сухой чмок перед уходом на работу или перед сном, — она невольно сжималась, чувствуя, как тысячи микроскопических иголок царапают её кожу. Эти поцелуи были лишены вкуса, лишены нежности, лишены всего, кроме привычки. Она перевела взгляд на его подушку, чтобы поправить сбившееся одеяло, и замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, глухо и тяжело, перекрывая даже его храп. Там, на белоснежной наволочке из египетского хлопка (подарок Молли на новоселье), был след. Едва заметный, почти стёршийся, но всё ещё различимый при тусклом свете уличного фонаря, проникающем сквозь жалюзи. Тёмный, маслянистый, с легким фиолетовым отливом отпечаток женской помады. Не её помады. Гермиона не пользовалась такими оттенками уже много лет, с тех пор, как они с Джинни в шутку накрасились на школьной вечеринке в гриффиндорской гостиной. Её выбор был всегда в пользу нейтральных, почти прозрачных бальзамов с легким розовым оттенком или, в лучшем случае, стойкой матовой помады телесного цвета. Этот же след был вызывающим, густым, цвета переспелой вишни или венозной крови. Цвет, который кричал о страсти, о молодости, о безрассудстве. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали яркие точки. Она с силой втянула воздух, и он застрял в горле, горький и спертый. «Успокойся, — приказала она себе, и мысленный голос прозвучал резко, как команда. — Это просто тень. Игра света от фар проезжающей машины. Случайное пятно от джема, который он ел вчера в постели, или, может быть, от той дешёвой блестящей помады, которой пользовалась Джинни, когда забегала на чай в прошлый четверг. Да, точно. Джинни оставила свой блеск для губ в ванной, и он просто испачкался». Она отчаянно, с какой-то животной жаждой самообмана цеплялась за эту мысль, выстраивая в голове логическую цепочку, достойную Шерлока Холмса. Джинни была здесь. Они пили чай с имбирным печеньем. Джинни могла обнять Рона на прощание, прижаться щекой к его щеке, и след остался на его воротнике, а потом перекочевал на подушку. Это было разумное, рациональное объяснение. Но в глубине души, в том темном и затхлом уголке, куда она боялась заглядывать, Гермиона понимала, что это ложь. Потому что Джинни пользовалась персиковым бальзамом. И она никогда не прижималась к Рону щекой. И Рон в последнее время возвращался домой поздно, пахнущий не вредилками и не типографской краской из магазина близнецов, а чужими, приторно-сладкими духами, от которых у Гермионы начиналась мигрень. Она не спрашивала. За все эти месяцы она так и не набралась смелости спросить, потому что где-то на границе сознания билась паническая мысль: если он подтвердит её догадки, если он скажет правду, её мир, и без того трещащий по швам, рухнет окончательно и бесповоротно. А она не знала, сможет ли она жить в руинах. Она бесшумно выскользнула из-под его руки, которая во сне по-хозяйски перекинулась через её талию, придавливая к матрасу, словно каменная балка. Он даже не пошевелился. Его рука безвольно шлепнулась на простыню. Босые ноги коснулись холодного, чуть скрипучего паркета, и Гермиона вздрогнула всем телом, ощутив, как волна озноба пробегает от ступней до затылка. От холода? Или от страха? Она не знала. Она быстро, почти судорожно накинула халат, висевший на спинке венского стула. Это был старый, выцветший от бесчисленных стирок халат из мягкого махрового полотна небесно-голубого цвета, купленный тысячу лет назад в обычном магловском универмаге «Маркс и Спенсер». Она купила его, когда они только въехали в эту квартиру, когда всё пахло свежей краской и новыми надеждами. Тогда она, стоя в очереди на кассу с этим халатом в руках, думала: «Это для нашего дома. Для уютных вечеров у камина». Теперь халат был символом утраченного уюта, его манжеты обтрепались, а на локте зияла крошечная дырочка. Она выскользнула в коридор, стараясь не смотреть на фотографию в рамке на стене, где они с Роном, смеющиеся, на выпускном балу, тянутся друг к другу бокалами с шампанским. Ванная комната встретила её стерильным холодом кафельной плитки. Гермиона щелкнула выключателем, и пространство залил резкий, безжалостный свет, отражающийся от белоснежных стен и огромного зеркала во весь рост. Она закрыла за собой дверь, отгораживаясь не столько от храпа Рона, сколько от всего мира, от необходимости притворяться. Она подошла к зеркалу и заставила себя поднять глаза. Женщина, которая смотрела на неё из зазеркалья, не была незнакомкой, но и не была той Гермионой, которую она помнила. Да, черты лица были все те же: выразительные карие глаза, которые в школе называли «глазами лани», высокий лоб, копна непокорных, вьющихся волос. Но пропорции изменились. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени, похожие на застарелые синяки. Кожа, которую она так тщательно увлажняла, выглядела тусклой и обезвоженной, поры на носу и щеках были расширены. А морщинки… они появились не в уголках глаз, где им положено быть от смеха, а в уголках рта, тонкие, горькие линии, залегшие от постоянного нервного сжатия губ, от необходимости сдерживать крик или слезы. Они старили её, эти линии, делали её лицо похожим на маску греческой трагедии. Она была красива. В этом не было сомнений, у неё была правильная архитектура лица, хорошая кожа, хоть и уставшая. Но сейчас в этом отражении было столько затаенной боли и горечи, что красота казалась лишь насмешкой, дорогой оправой для разбитого драгоценного камня. Ей было двадцать пять, но в зеркале отражалась женщина, которой можно было дать и тридцать пять, и сорок — взгляд у нее был старый, видавший слишком много грязи. Её волосы, её вечное проклятие и благословение, были забраны в узел, но несколько прядей выбились и вились у висков. И среди этих каштановых локонов, у самых корней, она заметила их — седину. Тонкие, почти невидимые, но безупречно серебряные нити, которые она тщательно закрашивала дорогим магловским кондиционером каждые две недели, стоя над раковиной в перчатках и мечтая только об одном — лечь спать. Они всё равно возвращались, упрямо напоминая о времени, о стрессе, о бесконечных ночах без сна. «Я превращаюсь в тень себя, — подумала она, и мысль эта была холодной и отрезвляющей. — В ту самую занудную, вечно занятую, вечно уставшую женщину, которую никто не хочет видеть рядом. Я теряю Рона. Я теряю себя». Она провела ладонью по щеке, ощутив шершавость кожи, и на мгновение закрыла глаза, представляя себе другую жизнь. Жизнь, где она просыпается без будильника, где ей не нужно никому доказывать, что магглорожденные имеют право на существование, где её любят не за то, что она «самая умная», а просто так. — Ты справишься, — прошептала она своему отражению. Голос прозвучал хрипло и неубедительно, словно карканье вороны. — Ты всегда справлялась. Просто ещё один день. Просто ещё одна битва. Она открыла кран с ледяной водой и набрала полные ладони. Вода обожгла кожу, стянула лицо, заставила задержать дыхание. Она плескала её в глаза, на щеки, на шею, пока сон не отступил окончательно, сменяясь ясностью, которая была хуже самого дурного сна. Затем она скинула халат и шагнула в душевую кабину. Горячие, почти обжигающие струи ударили по плечам, по спине, по груди. Она стояла неподвижно, позволяя воде стекать по телу, смывать ночной пот и остатки тревожных сновидений, но не усталость. Усталость въелась в неё глубоко, на клеточном уровне, под кожу, в костный мозг, и никакая вода не могла её вымыть. Она посмотрела на своё тело — стройное, подтянутое, но с бледной, почти фарфоровой кожей, на которой выделялись синие русла вен. Грудь, живот, бедра — всё было на месте, всё функционировало идеально, но ощущалось как чужой, плохо подогнанный механизм. Она вытерлась жестким махровым полотенцем, энергично растирая кожу до красноты, словно пытаясь пробудить кровь. Нанесла на лицо увлажняющий крем с ароматом алоэ — подарок Джинни на прошлый день рождения. Джинни тогда сказала: «Ты слишком много работаешь, Гермиона. Кожа — это первое, что выдает наш стресс». Джинни всегда была права в таких вещах. Запах алоэ на мгновение вернул её в Нору, в тепло и хаос семейных ужинов Уизли, где пахло пирогами и мокрой шерстью, где никто не говорил о дискриминации и коэффициентах апробации законопроектов. Накинув халат, она на цыпочках, минуя скрипучую половицу в коридоре (она знала расположение каждой скрипучей половицы в этой квартире наизусть), прошла на кухню. Кухня была её гордостью и её убежищем. Небольшая, вытянутая в длину, с окном, выходящим во внутренний, мощеный двор Ислингтона, где маглы развесили белье и оставили велосипеды. Деревянные столешницы из светлого бука она собственноручно отшлифовала и покрыла маслом три года назад, когда они только въехали. Рон тогда стоял в дверях, держал банку с пивом и говорил: «Зачем так напрягаться, купим зачарованные, они сами будут чиститься». Но ей нужен был этот процесс, это физическое усилие, чтобы сделать место своим. Теперь столешницы потемнели от времени и впитали в себя запахи сотен ужинов и завтраков. Магловская техника, замаскированная под обычную, но слегка усовершенствованная магией, сияла хромом и чистотой. Холодильник, который никогда не нуждался в разморозке, мурлыкал в углу. Плита, способная определить идеальную температуру для стейка, сейчас была девственно чиста. И главное её сокровище — кофе-машина, громоздкий серебристый агрегат, купленный в уцененном магазине в Камдене. Она могла сварить эспрессо, не уступающий тому, что подавали в лучших кофейнях магловского Лондона. Гермиона щелкнула кнопкой, и машина заурчала, зашипела, выпуская струйку пара, наполняя кухню густым, бодрящим, священным ароматом свежемолотых зерен. Этот запах был её наркотиком, её якорем. Она достала две чашки — одну, большую, с надписью «Самая лучшая ведьма» (ехидный подарок от Гарри), для себя, и вторую, с гербом «Пушек Педдл», для Рона. Когда он проснется, кофе ему будет нужен как воздух, особенно после всего того огневиски, которое он, судя по запаху из спальни, вылакал вчера вечером. Она налила себе черного, обжигающего, без сахара, и сделала первый, самый вкусный глоток. Горечь растеклась по языку, прочищая мысли, разгоняя туман в голове. Она стояла у окна, обхватив горячую чашку обеими ладонями, и смотрела на просыпающийся Ислингтон. Внизу, по узкой мощеной улочке, спешили маглы, их фигурки были маленькими и суетливыми. Мужчина в строгом костюме и с блестящим портфелем почти бежал к станции метро «Энджел». Молодая женщина в смешных больших наушниках, кутаясь в легкий плащ, бежала трусцой к автобусной остановке, и за ней развевался длинный красный шарф. Пожилой джентльмен с керн-терьером на поводке неторопливо прогуливался вдоль витрины булочной, и собака смешно перебирала лапами. Гермиона любила это место. Она выбрала его сама, вопреки желанию Молли, которая хотела, чтобы они жили в Норе или хотя бы в Оттери-Сент-Кэтчпоул, поближе к семье. Ей нужен был Ислингтон за его анонимность и покой. Здесь, в этом муравейнике, никто не знал, что в доме номер семнадцать, в квартире на втором этаже, живёт одна из героинь Второй магической войны, та самая Гермиона Грейнджер, подруга Гарри Поттера. Здесь она была просто «молодой женщиной с кофе», которая иногда покупает молоко в лавке на углу и здоровается с соседкой миссис Грин, старушкой из квартиры напротив, чей кот постоянно терялся. Здесь она могла притвориться нормальной. Это давало странное, почти забытое чувство стабильности, которого так отчаянно не хватало в вечно бурлящем котле магического Лондона, где каждый взгляд был оценкой, а каждое слово — сплетней. Но тишина, эта хрупкая, утренняя благодать, длилась недолго. Из спальни, разрывая уютное урчание кофе-машины, послышался грохот. Судя по звуку, Рон, вставая, уронил стопку книг с прикроватной тумбочки. Затем — тяжелое кряхтение, звук шлепающих по паркету босых ног, и через минуту на пороге кухни материализовался он. Рон Уизли собственной персоной. Он заполнил собой весь дверной проем. Высокий, широкоплечий, он был одет в мятые, застиранные пижамные штаны в синюю клетку и старую футболку с эмблемой «Пушек Педдл» — ярко-оранжевой пушкой, которая стреляла ядрами. Футболка была ему мала, она туго обтягивала его раздавшиеся за последние пару лет плечи и грудь, а на животе уже появился небольшой, но заметный «пивной» валик. Его волосы торчали во все стороны, один вихрь на затылке был примят особенно живописно. Глаза, голубые, как у всех Уизли, были красными, опухшими со сна и слегка осоловелыми, а на лице застыло выражение глубокого недовольства и похмельной муки, которое, казалось, стало его постоянной маской в последние месяцы. — Утро, — буркнул он хрипло, вместо приветствия, широко зевая и почесывая волосатую грудь под футболкой. Он не поцеловал её. Даже не посмотрел в её сторону. — Ты опять вскочила ни свет ни заря? Мерлин, Гермиона, неужели нельзя хоть раз поспать подольше? Суббота через два дня, можно было бы устроить разгрузочный день, а ты гремишь тут своими железками. — Сегодня совещание по оборотням, — напомнила она, не оборачиваясь, и сделала ещё один глоток кофе, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Финальное чтение. Я должна быть в Министерстве к восьми, и я хотела перепроверить кое-какие выкладки перед заседанием Визенгамота. Если всё пройдёт хорошо, законопроект могут принять уже в следующем месяце. Рон хмыкнул — звук был полон скепсиса. Он тяжело плюхнулся на стул напротив неё, стул жалобно скрипнул под его весом. Не спрашивая, он потянулся через весь стол к чашке с гербом «Пушек», которую она приготовила для него. Сделал большой, жадный глоток и тут же скривился так, словно ему в рот попала дохлая муха. — Тьфу! — он с отвращением отодвинул чашку, и немного темной жидкости выплеснулось на стол. — Ты опять сварила эту магловскую бурду? Гермиона, сколько раз можно говорить? Мы волшебники. У нас есть нормальный чай. Английский чай. С молоком. С сахаром. Как пьют нормальные люди, как моя мама заваривает. Или ты забыла, что мы маги, а не эти… маглы со своими железяками? Гермиона медленно, очень медленно повернулась к нему, сжимая пальцами керамическую кружку. Она чувствовала, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает зарождаться знакомый тугой узел гнева и обиды. — Это эспрессо, Рон, — сказала она, стараясь говорить спокойно и размеренно, как учительница с нерадивым учеником. — Он бодрит. Именно для этого он и нужен. И между прочим, его пьют миллионы людей по всему миру, включая немалое количество волшебников, которые, в отличие от тебя, интересуются магловской культурой. Попробуй ещё раз, тебе понравится, если ты дашь ему хоть один шанс, не ожидая вкуса чая с тремя ложками сахара. — У меня от него изжога, — проворчал он, но чашку отодвигать дальше не стал. Вместо этого он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился на неё с тем самым выражением, которое она ненавидела больше всего. Это была сложная, многокомпонентная гримаса — смесь детской обиды, морального превосходства и глубокого, почти экзистенциального осуждения. — И вообще, ты опять не приготовила завтрак. Где бекон? Где яичница-глазунья? Где тосты с фасолью? Ты же знаешь, мужчине с утра нужна нормальная, плотная еда, а не это твоё пойло. Я вчера был вынужден ужинать в «Дырявом котле» в гордом одиночестве, между прочим, потому что ты опять задержалась до десяти часов, забыв, что у тебя вообще-то есть парень. Гермиона сжала челюсти так, что зубы скрипнули. Внутри неё закипала лава. Она хотела сказать ему, что вчера она вернулась не в десять, а без четверти девять, и это он, оказывается, в это время уже сидел в пабе, хотя она специально оставила в холодильнике запеканку, которую нужно было просто разогреть заклинанием. Она хотела сказать ему, что он здоровый, взрослый, дееспособный мужчина, и если он так голоден, то путь от стула до холодильника занимает ровно четыре шага, а яичница жарится две минуты. Она хотела закричать. Но она промолчала. Она сделала глубокий, судорожный вдох, потому что знала: любой её ответ, любое слово в свою защиту будет воспринято как нападение. Это выльется в грандиозный скандал с битьем посуды, слезами, хлопаньем дверьми и неизбежным финалом — её собственной виной, которую она так старательно, годами взращивала в себе, убежденная, что она «недостаточно хорошая девушка». — Я купила вчера свежий хлеб у магловского пекаря, — сказала она нейтрально, и собственный голос показался ей чужим, механическим. — И фермерское масло. Можешь сделать себе тосты. И там, в шкафчике, есть апельсиновый джем, который ты любишь. Повисла пауза. Рон смотрел на неё, и выражение его лица менялось. Детская обида уступала место чему-то более темному, более злому. — Ты не слышишь меня, да? — его голос стал резче, громче, в нём зазвучали визгливые, агрессивные нотки. — Ты никогда меня не слышишь! Я говорю тебе, что хочу нормального завтрака. Завтрака, который готовит моя женщина. Как у моей мамы. Она вставала в пять утра, чтобы накормить всю семью, и никогда не жаловалась на усталость или на свои «совещания». А ты… ты не умеешь быть девушкой. Ты вообще умеешь что-то, кроме своих дурацких, никому не нужных законов о каких-то оборотнях, которых никто в здравом уме не хочет видеть в приличном обществе? — Рон, пожалуйста, не начинай, — она почувствовала, как дрогнул её голос, и ненавидела себя за эту дрожь. Это была слабость, недопустимая роскошь. — Я устала. Мы оба устали. Давай просто позавтракаем и разойдёмся по делам. У меня сегодня очень тяжелый день. Мне нужна поддержка, а не… — Поддержка?! — он взорвался. Его лицо налилось краской, веснушки практически исчезли на фоне багровых пятен, выступивших на щеках и шее. Он вскочил со стула, опёрся кулаками о стол и навис над ней, огромный, дышащий перегаром и агрессией. — Ты говоришь мне о поддержке? А где твоя поддержка мне? Ты вообще на что-то годна, кроме своих бумажек? Гермиона замерла. Мир сузился до его перекошенного лица. Она чувствовала запах виски, смешанный с запахом его пота. — Иногда я жалею, что вообще связался с тобой, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово било, как кнут. — Ты думаешь, что ты самая умная, самая правильная, пуп земли, а на деле ты просто эгоистка. Ты думаешь только о своей сраной карьере. Моя мама была права. Она говорила, что ты никогда не станешь настоящей женой. Ты не умеешь готовить, не умеешь заботиться о доме, ты даже в постели… — он резко осёкся, сжимая челюсти так, что желваки заходили под кожей. Но его взгляд метнулся вниз, на её тело, скрытое халатом, и в этом взгляде не было ни капли желания. Было лишь презрение. Этот невысказанный упрек повис в воздухе тяжелее, чем любые слова. Гермиона почувствовала, как мир на мгновение пошатнулся, словно земля ушла из-под ног. Она вцепилась пальцами в край стола. Она смотрела на него — на человека, ради которого она стерла память собственным родителям, чтобы защитить его и его мир. На человека, которого она выхаживала после ранения в битве за Хогвартс, меняя повязки и сцеживая гной. На человека, с которым она планировала детей, дом, будущее. И она не узнавала его. Куда делся тот мальчик с чумазым носом? Где тот Рон, который уничтожил крестраж, преодолев свои самые темные страхи? Где тот, кто держал её за руку в Большом зале после Битвы, среди тел и крови, и шептал: «Мы справимся, мы вместе»? Внутри неё поднималась чудовищная волна — гремучая смесь гнева, отчаяния, боли и унижения. Она могла бы разнести эту кухню в щепки одной невербальной магией. Она сглотнула комок в горле, сжала кулаки под столом так, что ногти прорвали кожу на ладонях, и маленькие полумесяцы наполнились кровью. Эта физическая боль отрезвила её, вернула контроль. — Я люблю тебя, Рон, — сказала она ровно, и только тот, кто знал её очень хорошо, услышал бы в этом ровном тоне звон стекла перед тем, как оно разобьется. — Я стараюсь. Я правда стараюсь. Но если ты считаешь, что я тебя настолько не устраиваю, если я такое ничтожество как женщина… у тебя всегда есть выбор. Я тебя не держу. Дверь открыта. Он замер. Его агрессия наткнулась на глухую стену её спокойствия и разбилась. На мгновение его лицо потеряло хищное выражение, сменившись абсолютной, детской растерянностью. Он открыл рот, и она увидела, как в его горле дернулся кадык. Он хотел что-то сказать — возможно, извиниться, возможно, прокричать что-то ещё более ужасное, — но в итоге просто махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отступил от стола. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. Его спина была напряжена, как струна. — Не бери в голову. Проехали. Я поем в «Дырявом котле». У нас сегодня с Джорджем встреча с поставщиками едких червей, так что я буду поздно. Очень поздно. И не забудь, мама звонила. Она хочет, чтобы мы приехали в Нору в субботу. Она печёт твой любимый пирог с патокой. Так что не опаздывай. И оденься прилично, как подобает моей почти что жене, а не как обычно — в эти свои старушечьи серые мантии. Постарайся выглядеть нормально хоть раз. Он развернулся и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью так, что задрожала стеклянная вставка в кухонном шкафу. Гермиона осталась сидеть за столом, глядя в чашку с остывшим, уже подернувшимся маслянистой пленкой кофе. Слёзы жгли глаза, подступали к горлу, горькие и соленые. Одна слеза всё-таки скатилась по щеке и упала в черную жидкость. Но она сдержалась. Она выпрямила спину, чувствуя, как болят мышцы. Она медленно, ритуально допила кофе, тщательно вымыла обе чашки, вытерла столешницу и только после этого пошла одеваться. Ей предстоял долгий день, полный битв — на работе, в Министерстве, в Визенгамоте, в собственной душе. И она не знала, хватит ли у неё сил выдержать их все. Она распахнула дверцы старого, рассохшегося гардероба. Внутри витал запах лаванды и старого пергамента. Рука сама потянулась к строгой мантии тёмно-синего цвета. Она купила её в прошлом месяце в маленьком, но дорогом магазинчике на Косой аллее, потратив почти треть своей зарплаты. Мантия была сшита из мягкой, струящейся шерсти и сидела идеально, подчеркивая талию, мягко ниспадая до середины икры. Она была элегантной, но не вызывающей — броня для битвы с бюрократами. Под мантию она надела простую белую блузку с отложным воротником, застегнув манжеты серебряными запонками — подарок родителей на выпускной из Хогвартса. Она помнила их счастливые лица, их неловкость в мире магии, и эта мысль резанула по сердцу. На лацкан мантии она приколола брошь. Серебряную, ручной работы, в виде маленькой выдры, застывшей в прыжке. Своего Патронуса. Подарок от Гарри на прошлое Рождество. Она помнила, как они сидели у камина в Гриммо, 12, в окружении старых портретов и запаха пыли, и он протянул ей коробочку, смущаясь. «Я подумал, это напомнит тебе, кто ты есть на самом деле, когда станет трудно», — сказал он тогда. «Ты всегда была самой храброй из нас. Не позволяй никому сломать тебя». Теперь эти слова казались горькой иронией. Она провела пальцем по холодному металлу выдры, и от этого прикосновения ей стало чуть легче. Волосы она собрала в тугой, строгий пучок на затылке, закрепив его парой шпилек. Макияж — всего лишь тушь и капля блеска для губ, чтобы не выглядеть совсем уж прозрачной. В зеркале отражалась молодая, уверенная в себе женщина, готовая свернуть горы. Но за этой маской, за этим образом «лучшей выпускницы», скрывалась та самая Гермиона, которая десять минут назад чуть не разрыдалась от унижения. Путь до Министерства магии был её ежедневным ритуалом перехода из одного мира в другой. Она предпочитала добираться на метро, в толпе маглов, до станции «Вестминстер». Ей нравилась эта анонимность, этот гул подземки, эти равнодушные лица лондонцев, уткнувшихся в газеты. Она вышла из метро и пешком направилась к знаменитой красной телефонной будке на Грейт-Скотленд-Ярд. Утренний воздух был сырым и холодным, пах Темзой, мокрым асфальтом и выхлопными газами. Небо над городом было затянуто легкой, полупрозрачной дымкой, обещавшей к полудню разойтись и уступить место робкому октябрьскому солнцу. Она шла через Вестминстерский мост. Чайки с пронзительными, скорбными криками кружили над серо-стальной водой, выхватывая что-то из волн. Биг-Бен пробил без четверти восемь, и его низкий, утробный гул разнесся над городом, заставляя вибрировать воздух. На мгновение она остановилась у парапета, глядя вниз, на стремительное течение Темзы. Вода была маслянистой, темной и казалась очень глубокой. Неподалеку, у каменного льва, стояла молодая пара. Они были так поглощены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Парень, в смешной вязаной шапке, надетой набекрень, обнимал девушку за талию, а она, запрокинув голову, смеялась так заразительно, что даже проходящие мимо суровые клерки невольно улыбались. Они кружились на месте, словно в каком-то только им слышном танце. Это было так просто, так чисто, так невероятно больно. Гермиона смотрела на них и видела себя и Рона. Первые месяцы после Битвы. Лето, пропитанное запахом гари, но полное надежд. Они гуляли по берегу Чёрного озера, и он, краснея и запинаясь, признавался ей в любви. Он нарвал для неё охапку полевых цветов, неуклюже выдирая их с корнем, и подарил с таким видом, будто это были розы. Тогда ей казалось, что она самая счастливая девушка на свете. Теперь это воспоминание жгло, как кислота, разъедало то немногое хорошее, что ещё оставалось. Она отвернулась и ускорила шаг, почти побежала. Прошлое не вернуть. Её жизнь — это работа, борьба и бесконечные компромиссы. И если она сейчас позволит себе расклеиться, она развалится на части прямо здесь, на Вестминстерском мосту. Телефонная будка встретила её запахом пыли, старой магии и чьих-то дешевых сигарет. Гермиона плотно закрыла за собой дверь, отсекая звуки Лондона. Она набрала на старом, потёртом диске код: 6-2-4-4-2 (M-A-G-I-C). Диск под ее пальцами вращался плавно, с приятным щелчком. Будка мягко дрогнула, и пол под ногами начал плавно опускаться вниз. За прозрачными, грязными стеклами замелькали огни, понеслись вверх каменные стены, послышался знакомый, убаюкивающий гул магических механизмов, перемалывающих пространство. Через минуту она уже выходила в огромный, величественный Атриум Министерства магии. Здесь никогда не было тихо. Атриум в утренние часы напоминал гигантский, бурлящий улей. Сотни волшебников и ведьм в деловых мантиях всевозможных цветов и фасонов — от строгих черных аврорских до вычурных лимонно-желтых — сновали во всех направлениях. Их шаги гулким эхом отдавались от блестящего, темного деревянного пола, а голоса, смех, обрывки разговоров сливались в единый, мощный, вибрирующий гул, который физически давил на барабанные перепонки. Каблуки Гермионы застучали по дереву, и она влилась в этот поток. Пол был натерт до такой степени, что отражал сводчатый, величественный потолок, расписанный сценами из истории магии. Там, наверху, великие битвы застыли в вечном движении, знаменитые волшебники прошлого взирали на суетящихся внизу потомков с выражением величавого спокойствия и легкого презрения. В центре Атриума, на высоком черном мраморном постаменте, высился Фонтан Магического Братства. После войны его восстановили почти в прежнем виде, но скульптор сделал лица более одухотворенными: волшебник и ведьма стояли плечом к плечу с кентавром, гоблином и домовым эльфом, и в их позах больше не было высокомерия. Из кончика волшебной палочки волшебника била вверх мощная, искрящаяся струя воды, разбиваясь на миллионы капель. Вокруг фонтана, лениво хлопая крыльями, порхали живые золотые снитчи, и их металлический шелест добавлял в какофонию звуков еще одну ноту. Гермиона быстрым шагом пересекала Атриум, ловко лавируя в толпе, отвечая кивками на приветствия. Она была здесь своей, но в то же время чужой. Вот пробежал, чуть не сбив её с ног, Эрик Мун, её непосредственный начальник из Отдела регулирования магических популяций, прижимая к груди кипу пергаментов, перевязанных красной лентой. «Грейнджер! — крикнул он на ходу, даже не сбавляя шага. — Не опаздывайте! Совещание через пятнадцать минут в зале номер три! И подготовьте аргументы по пункту о финансировании!» Он скрылся в лифте, оставив после себя запах кофе и паники. Вот, опираясь на трость с набалдашником в виде головы грифона, медленно, с достоинством прошествовал Элфиас Дож. Старик был одет в старомодную, но безупречно выглаженную мантию, его лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза смотрели живо и проницательно. Единственный оставшийся в живых член первого Ордена Феникса, он теперь работал консультантом в Визенгамоте по особо важным историческим прецедентам. Он заметил Гермиону, и его губы тронула слабая, мудрая улыбка. Она почтительно кивнула ему. И вот, прямо из центра толпы, словно айсберг, выплыл Кингсли Бруствер. Министр магии. Высокий, статный, лысый, с неизменной золотой серьгой в ухе и в безупречной мантии густого изумрудного цвета. За ним на почтительном расстоянии следовали два мрачных аврора в алых мантиях, их руки лежали на палочках. Толпа расступалась перед Министром, как вода перед носом корабля. Кингсли заметил Гермиону, и его лицо, обычно сохранявшее выражение спокойной сосредоточенности, осветилось теплотой. — Мисс Грейнджер, — его глубокий, звучный голос, способный без магии перекрыть шум толпы, прозвучал, казалось, у неё в голове. — Рад видеть вас в столь ранний час. Я слышал, ваш законопроект наконец-то дошел до финального чтения в Визенгамоте. Это монументальная, впечатляющая работа. Весьма, весьма впечатляющая. Вы проделали титанический труд. — Благодарю, Министр, — Гермиона улыбнулась, чувствуя, как по спине пробегает приятное, живительное тепло от его похвалы. Это было как глоток свежего воздуха. — Я очень надеюсь, что сегодняшнее совещание пройдет успешно, и нам удастся склонить большинство к принятию. — Я тоже надеюсь, — Кингсли чуть понизил голос, наклонившись к ней так, чтобы слышала только она. От него пахло сандалом и старым деревом. — Однако, будьте готовы к серьезному сопротивлению. Я только что из Отдела Тайн. Есть там силы, которые совершенно не заинтересованы в расширении прав оборотней. Они считают это опасным прецедентом, подрывающим основы безопасности. Будьте убедительны, Гермиона. Используйте все данные, говорите цифрами, но не забывайте апеллировать к их совести. К тому, что от неё осталось. Он ободряюще сжал её плечо, кивнул еще раз и проследовал дальше, оставив после себя ощущение надежной, несокрушимой скалы. Гермиона, собравшись с мыслями и расправив плечи, направилась к лифтам. Ей нужно было зайти в свой отдел за папками. Но, подходя к лифтовой шахте, она резко остановилась, едва не врезавшись носом в широкую, крепкую грудь, обтянутую твидовой мантией с растительным орнаментом. Перед ней стоял Невилл Долгопупс. Она не видела его около полугода, и перемены, произошедшие с ним, всё ещё поражали её до глубины души. Того неуклюжего, вечно теряющего свою жабу, забитого мальчика больше не существовало. Перед ней стоял мужчина. Нет, Мужчина. Его плечи, казалось, стали вдвое шире, а грудь — колесом. Твидовая мантия с вкраплениями магических светящихся нитей облегала его торс, подчеркивая мускулистые руки. На лице, которое обрело мужественные, резкие черты, красовалась аккуратная, ухоженная борода, делавшая его похожим на молодого профессора Оксфорда. В петлице его мантии пульсировала, раскрывая и закрывая лепестки, крошечная розовая мимбулус мимблетония — растение, которое он вывел сам, скрестив магическую мимозу с чем-то хищным. Его глаза, всё такие же тёплые и добрые, цвета расплавленного шоколада, засияли, когда он узнал её. — Гермиона! — воскликнул он, и его голос прозвучал радостно и открыто, как удар колокола. Не дожидаясь ответа, он шагнул к ней и заключил в крепкие, медвежьи объятия. — Какая неожиданная и прекрасная встреча! Я как раз собирался идти в Отдел по делам магических растений, нужно согласовать ввоз новых образцов — знаешь, адские борщевики с Урала, невероятно агрессивная штука. А тут ты! Она утонула в его объятиях, чувствуя, как его руки сжимают её плечи с дружеской, но ощутимой силой. От него пахло удивительно: влажной землёй, перегноем, парниковым теплом и чем-то свежим, зелёным, напоминающим о теплицах Хогвартса и утренней росе на листьях мандрагоры. Это был запах жизни, роста, самой природы. Так не похожий на запах перегара, к которому она привыкла дома. — На совещание, — ответила она, когда он наконец отпустил её, чувствуя, как от его искренней радости у неё немного отлегло от сердца. — Законопроект об оборотнях. Сегодня финальное чтение перед Визенгамотом. Решающий день. Невилл отстранился, положил руки ей на плечи и внимательно, цепко посмотрел ей в глаза. Его взгляд стал серьезным, проницательным, каким-то даже докторским. Он чуть нахмурился, и между его бровей залегла складка. — Ты выглядишь уставшей, — сказал он мягко, но безо всякого намека на осуждение. Это была констатация факта. — Даже не так. Ты выглядишь измученной. Я знаю, что ты всегда работала как проклятая, Гермиона, это часть твоей натуры. Но сейчас… у тебя глаза потухшие. Ты выглядишь так, будто не спала неделю, и не просто не спала, а сражалась во сне с дементорами. Всё в порядке? Гермиона попыталась улыбнуться, натянуть на лицо привычную маску «железной леди», но улыбка вышла кривой, жалкой, и тут же сползла с губ. — Всё хорошо, Невилл, — солгала она. — Просто много работы, сам понимаешь. Законопроект, совещания, бесконечные правки, Перси Уизли вставляет палки в колеса… Рон тоже немного переживает, что я так часто задерживаюсь. Но это временно, правда. Как только мы примем этот закон, всё встанет на свои места. Я смогу выдохнуть. Невилл медленно покачал головой. Его руки всё еще лежали на её плечах, и это прикосновение было невероятно успокаивающим. — Ты всегда так говоришь, — сказал он тихо, с нотками грусти. — «Как только мы сдадим СОВ», «как только закончится война», «как только примут закон». Ты ставишь свою жизнь на бесконечную паузу. Я помню, как в Хогвартсе ты взваливала на себя всё, до чего могла дотянуться, и ещё сверху. Но тогда у тебя была… система поддержки. Были мы с тобой, Гарри, Джинни, Луна. А теперь? — он запнулся, подбирая слова. — Теперь ты пытаешься быть щитом для всех, но кто защищает тебя, Гермиона? Кто защищает твой тыл? Ты не должна нести этот груз в одиночку. Ты не мул. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает огромный, горячий комок. Слова Невилла, такие простые и честные, пробили брешь в той каменной стене, которую она возводила вокруг себя все эти месяцы. Ей стоило невероятных усилий не разреветься прямо посреди Атриума. Она с трудом сглотнула и сжала его руку, которая всё ещё лежала на её плече. — Спасибо, Невилл, — прошептала она. — Это… это очень много для меня значит. Правда. Ты даже не представляешь, насколько я нуждалась в этих словах. — Всегда пожалуйста, — он снова улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой, и в его глазах заплясали тёплые искорки. — А знаешь, что? У меня к тебе деловое предложение. Когда ты закончишь с этим своим законопроектом и тебе понадобится убежище — приезжай в Хогвартс. Ко мне. Я покажу тебе новые теплицы, это просто чудо. Мы с Помоной вывели такие растения, что ты ахнешь — цветы, которые поют по ночам колыбельные, и кусты, приносящие ягоды со вкусом любого твоего желания. И Полумна часто приходит. Она теперь работает в архиве Отдела Тайн, представляешь? Идеальная работа для неё. Мы часто пьём чай и обсуждаем… всякое. Ты бы составила нам компанию. Отдохнула бы от этой всей бюрократии, подышала бы шотландским воздухом. — Полумна? — удивилась Гермиона, и впервые за утро на её лице появилась тень настоящей, живой заинтересованности. — Она работает в Отделе Тайн? Я и не знала. — Да, она стала архивариусом, — Невилл усмехнулся в бороду. — Только она способна разобраться в том хаосе, который там творится. Говорит, что документы там живут своей жизнью и на них действуют только определенные рифмы. Она находит там то, что никто не может найти. Странная работа, но ей очень подходит. Но она всё та же. Вечно говорит о нарглах. Я уже даже привык. Но знаешь, Гермиона, в её чудачествах есть зерно истины. Она видит то, чего не видим мы. И она, как и я, верит в тебя. Мы все верим. — Я обязательно зайду, — пообещала Гермиона, чувствуя, как внутри разливается странное, забытое чувство надежды. — Когда-нибудь. Они попрощались, и Невилл, дружески хлопнув её по плечу, ушёл в сторону Отдела по делам магических растений. Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как напряжение в плечах немного ослабло. Она уже повернулась к лифту, но не успела нажать кнопку. Из бокового, плохо освещенного коридора, ведущего к Отделу Тайн, бесшумно выскользнула знакомая фигура. Высокая, неестественно худая, с длинными, почти белыми волосами, которые струились по плечам и спине, словно растопленное лунное серебро. Полумна Лавгуд. Она двигалась по шумному, суетному Атриуму так, словно вокруг неё был невидимый, безмолвный пузырь. Её глаза, большие, мечтательные, слегка навыкате, смотрели не на людей, а куда-то сквозь них и вверх, на парящий под потолком клочок пыли, похожий на пушистого паучка. В руках она держала пухлую папку с документами, из которой торчал уголок пергамента, слабо светящийся фиолетовым. — Полумна! — окликнула её Гермиона, и звук собственного голоса показался ей слишком резким для этого хрупкого создания. — Вот так встреча! Полумна медленно перевела на неё свой рассеянный взгляд. Её лицо оставалось совершенно безмятежным, но губы тронула та самая, знакомая с детства, отрешенная, загадочная улыбка. — О, привет, Гермиона! — произнесла она своим певучим, далеким голосом, в котором звучали колокольчики и эхо. — Я так и знала, что встречу тебя сегодня. Утром мои дирижабли слипались в левую сторону, а это всегда к встрече со старыми друзьями. Ты выглядишь… хм, как будто тебя недавно пожевал морщерогий кизляк, а потом выплюнул, решив, что ты недостаточно спелая. Это, кстати, неплохая маска для лица, я читала. Морщерогие кизляки выделяют особый фермент. Но ты не волнуйся, нарглы сегодня к тебе не пристанут, я это чувствую. У них сегодня выходной. Гермиона невольно улыбнулась, чувствуя, как сознание слегка протестует против этого потока сознания, но на душе становится странно легко. Полумна всегда была такой — непредсказуемой, раздражающей и в то же время удивительно успокаивающей. — Я только что видела Невилла, — сказала она, кивая в сторону, куда тот ушел. — Он сказал, что ты работаешь в Отделе Тайн. Архивариусом. Никогда бы не подумала. — Да, я архивариус, — подтвердила Полумна, и серьги в виде крошечных танцующих редисок качнулись у её ушей. — Я люблю книги. И люблю тайны. В Отделе Тайн они сочетаются самым причудливым образом. У них там документы живые, представляешь? Некоторые кусаются, если ты неправильно к ним обращаешься. Другие плачут чернилами, если в них записана ложь. Я научилась их успокаивать песнями. Но они очень разборчивы. Любят только баллады. Современную музыку не переносят, начинают плеваться. И еще, Гермиона… я не просто так шла. Я искала тебя. — Искала меня? — удивилась Гермиона, и улыбка сползла с её лица. — Зачем? Полумна наклонилась к ней, и её мечтательный взгляд на секунду стал невероятно острым, сосредоточенным, пронзительным. — Твой законопроект, — сказала она шепотом, хотя вокруг них всё равно был гул, и никто не мог их услышать. — Закон об оборотнях. Я наткнулась на него в архиве. Я подшивала дела, и мне в руки попался экземпляр, который ты подавала на предварительное согласование в Отдел Тайн. Странная вещь, Гермиона. Очень странная. — Странная? В каком смысле? — Гермиона нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает уже знакомое чувство тревоги. — В нём есть ошибки, — просто сказала Полумна, пожимая плечами. — Не математические, нет. С математикой у тебя всё идеально, как всегда. Но… слова. Некоторые фразы выглядят так, словно их написали задом наперед. А цифры в некоторых таблицах — они живут своей жизнью. Я смотрела на них в понедельник, и там было одно число, а вчера, когда я перепроверила, оно изменилось. Тихо так, незаметно. Будто кто-то переписал их, но не знал, как правильно, и допустил помарки. И подписи выглядят так, будто их нарисовали левой рукой. Гермиона похолодела. Она выхватила папку из рук Полумны, быстро пролистала страницы. Всё выглядело идеально: ровные колонки цифр, ссылки на Международную Конвенцию о правах магических существ, подписи членов Визенгамота. Она не видела ошибок. — Ты уверена? — спросила она, поднимая глаза. — Я лично перепроверяла каждую цифру. Каждую букву. Я не могла ошибиться. — Я не говорю, что ошиблась ты, — Полумна склонила голову набок, рассматривая Гермиону, как ученый рассматривает интересный образец. — Я говорю, что кто-то мог сделать это за тебя. Кому-то, возможно, очень весело вносить хаос в правильные вещи. Я подумала, что это, возможно, нарглы. Но потом решила, что нарглы не умеют так аккуратно подделывать подписи. У них лапки. Так что, наверное, это человек. И этот человек очень хочет, чтобы твой закон не приняли. Будь осторожна, Гермиона. Ты слишком хороша, чтобы быть съеденной бюрократией. Гермиона сжала папку в руках. Тревога переросла в холодный, липкий страх. Саботаж. Это слово пульсировало в мозгу. Если Полумна права, а её чутье, как правило, не подводило… значит, кто-то в Министерстве целенаправленно меняет её работу, чтобы выставить её идиоткой перед Визенгамотом. — Кто? — спросила она резко. — Ты знаешь кто? — Нет, — легко ответила Полумна. — Но я могу дать тебе совет. У меня есть Специальные Защитные Очки От Подделок. Они показывают всё в истинном свете. Но они очень дорогие, поэтому я не могу их тебе одолжить. Но я могу показать, как они работают, если ты зайдешь ко мне в архив. Приходи, когда стемнеет. Тайны лучше раскрываются ночью. А пока… — она вдруг замерла, уставившись в одну точку над плечом Гермионы. — Ой, кажется, мои документы начали ссориться. Мне пора. Книги сами себя не организуют, а эти еще и обижаются. Пока, Гермиона. Берегись неправильных запятых. Она упорхнула по коридору так же бесшумно, как и появилась, оставив Гермиону стоять с папкой в руках и бешено колотящимся сердцем. «Саботаж, — стучало в висках. — Перси. Флинт. Кто-то еще. Они хотят меня уничтожить». Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Сейчас не время для паники. Сейчас нужно идти на совещание и биться насмерть. Совещание, как и предсказывал Кингсли, прошло в атмосфере тугой, враждебной напряженности. В зале номер три, с его унылыми, болотно-зелеными стенами и пыльными портретами давно почивших глав Отдела, которые дремали в своих рамах, воздух был спертым и тяжелым. Гермиона сидела во главе длинного полированного стола, разложив перед собой пергаменты и диаграммы. Она была во всеоружии. Гарри, сидевший немного поодаль, с мрачным лицом, слушал каждое её слово, и его поддержка ощущалась физически, как тепло от костра в темном лесу. Основной удар на себя принял Корнелиус Флинт из Отдела Тайн, сухопарый, желчный тип с крысиным лицом. Он цедил возражения сквозь зубы, сыпал ничем не подтвержденными статистическими данными о нападениях оборотней и улыбался так мерзко, что Гермионе хотелось запустить в него чернильницей. Но самым страшным было присутствие Перси. Он сидел в углу, как паук, и в его взгляде, устремленном на Гермиону, не было ни грана прежней напыщенности. Была лишь ледяная, концентрированная ненависть. Когда совещание закончилось, и все начали расходиться, обсуждая услышанное, Перси догнал её в коридоре, схватив за локоть холодными, цепкими пальцами. — Ваш закон опасен, мисс Грейнджер, — прошипел он, наклоняясь к её уху. Его дыхание пахло мятными леденцами. — Я буду голосовать против. И я буду использовать всё свое влияние, чтобы закопать его. Есть традиции, которые нельзя нарушать. Есть иерархия, которую вы, с вашими маггловскими замашками, никогда не поймете. И если вы дорожите своей карьерой, вы отзовете закон. Вы не в своей лиге. — Перси, это базовая гуманность! — воскликнула она, вырывая локоть. — Это жизни людей! Неужели ваша ненависть ко мне настолько сильна, что вы готовы обречь на страдания сотни? — Моя ненависть к вам не имеет к этому никакого отношения, — холодно отрезал он. — Вы — винтик, мисс Грейнджер. Выскочка, которую вознесли не по заслугам. И когда вы упадете, я буду рядом, чтобы посмотреть. Он ушел, а она осталась стоять в коридоре, чувствуя, как стены давят на нее. Даже Уизли, черт возьми. Даже они. Вечер наступил незаметно, серый день плавно перетек в промозглые сумерки. Гермиона вышла из Министерства, когда на Косой аллее уже зажглись газовые фонари, отбрасывая на мокрую мостовую длинные, танцующие тени. Голова гудела от аргументов, контраргументов и яда Флинта. Но где-то в глубине души, под грудой усталости, теплился слабый огонек. Ей удалось перетянуть на свою сторону старого Дожа. Если завтра голосование пройдет успешно, всё это было не зря. Когда она вошла в квартиру, её встретила тишина и запах застарелого дыма. Рон сидел в кресле перед давно погасшим камином. Экран магического телевизора мерцал, показывая повтор квиддичного матча «Холихедские Гарпии» против «Каннских Пушек». На полу, у его ног, стояла пустая бутылка из-под Огденского огневиски, а вторая, початая, была зажата в его руке. В комнате было душно, пахло алкоголем, потом и безнадегой. — Привет, — сказала она тихо, снимая мантию и бросая сумочку на стул. Она сделала шаг к нему, желая то ли обнять, то ли просто сесть рядом и помолчать. — Я вернулась. Как прошел день? Рон не повернул головы. Он поднес горлышко бутылки к губам, сделал шумный глоток и, вытерев рот тыльной стороной ладони, процедил, не отрывая взгляда от мелькающих на метлах фигурок: — Опять поздно. Мама прислала пирог. Он остыл и засох. Как и мой ужин. Как и всё в этом доме. Гермиона замерла на полушаге. Её протянутая рука безвольно упала вниз. Внутри всё оборвалось. — Прости, — сказала она, хотя внутри всё кричало, что она не должна извиняться. — Совещание затянулось. Перси… он был невыносим. Я пыталась закончить пораньше, правда. — Ты всегда пытаешься, — он резко, со скрипом, повернулся в кресле. Его глаза, красные и мутные от выпитого, впились в неё. В них не было ни любви, ни злобы. Там была только усталая, всепоглощающая пустота. — Но у тебя никогда не получается. Потому что твоя работа для тебя важнее. Важнее меня. Важнее наших отношений. Ты не девушка, Грейнджер. Ты просто соседка, которая иногда ночует в моей постели. Гермионе показалось, что пол качнулся под ногами. В его голосе не было крика, была лишь усталая констатация факта. И это было в сто раз страшнее утреннего скандала. Она стояла и смотрела на него, на этого чужого мужчину в пижаме «Пушек Педдл», и чувствовала, как сердце медленно покрывается коркой льда. Она не ответила. Она просто повернулась и пошла в спальню. Позже, лёжа в темноте на своей половине кровати, вжавшись в самый край, она смотрела в потолок, по которому скользили тени от голых ветвей за окном. Она услышала его тяжелые, шаркающие шаги. Он вошел, споткнулся о край ковра, выругался сквозь зубы. Матрас прогнулся под его тяжестью. Он не обнял её. Не сказал ни слова. Он просто повернулся к ней спиной, и через минуту комната наполнилась его мерным, отвратительным храпом. Гермиона лежала с широко открытыми глазами. В голове роились мысли: Полумна с её предупреждением о подделке, Невилл с его теплом, Перси с его ненавистью. И этот холод. Этот ледяной, вселенский холод в постели, где когда-то было жарко от их переплетенных тел. «Почему я чувствую себя такой одинокой, когда вокруг столько людей?» — спросила она себя, и эхо этого вопроса разнеслось по пустым комнатам её души. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами стояло лицо Полумны с её загадочной улыбкой, и где-то в глубине души, ворочаясь, просыпалось страшное, темное предчувствие надвигающейся катастрофы. Колесо судьбы, тяжелое и неумолимое, уже сдвинулось с места, и ей предстояло либо перепрыгнуть через спицы, либо быть раздавленной. Но этого Гермиона ещё не знала. Она знала только, что очень устала.