Белые ночи, серые дни

Запах мятного освежителя воздуха, смешанный со стойким душком чужого пота и резины, въелся в рецепторы, кажется, намертво. Юрий Смирнов сидел на узкой лавке в тренерской, опершись локтями о колени, и разглядывал свои кроссовки. Ярко-красные, с зарплаты купил. По скидке в спортивном супермаркете, потому что в старых берцах на паркет фитнес-клуба его бы просто не пустили. Форма. Раньше у него была форма. Тёмно-синяя, строгая, пахнущая утренним дорожным воздухом, одеколоном и мылом. Матюша тогда так удивился, что это простой деготь так пахнет... Форма давала вес. Форма давала право говорить твёрдо и смотреть прямо. Сейчас на нём была серая обтягивающая майка с тупым логотипом на груди и свободные спортивные штаны. Без лампасов, без кобуры на поясе. Чистые анатомия и физиология, выставленные на продажу за полторы тысячи рублей в час. Юра поднял голову и посмотрел в зеркало, висевшее на дверце шкафчика. Спустя остаток зимы и целую весну, на него глядел всё тот же крупный, крепкий волк. Только взгляд серых глаз стал каким-то тусклым, словно подёрнутым пеплом от тех самых записок, что они жгли когда-то на той кухне с Матвеем. Тот случай... Глухой щелчок предохранителя, холодная сталь у виска и последовавшие за этим изъятие табельного оружия и позорное, стремительное увольнение «по собственному» — словно вытряхнули из него внутренний стержень. — Смирнов, у тебя через пять минут вводный инструктаж у следующего клиента, — заглянул в тренерскую администратор, молодой поджарый борзой с фальшивой улыбкой. — Не спи. Клиент с деньгами. Юра глухо рыкнул, поднимаясь с лавки. Суставы привычно отозвались сухим хрустом. «Инструктаж». Ему, бывшему старлею, вытаскивавшему людей из разбитых всмятку машин на обледенелой трассе, теперь нужно было объяснять пузатому чиновнику, на какую кнопочку нажать, чтобы дорожка поехала быстрее. Жизнь умела шутить, и шутки её были с привкусом.

. . .

За восемьсот километров от этого душного зала, Матвей Львович стоял у панорамного окна на двенадцатом этаже новенького бизнес-центра на Петроградской стороне. Внизу, в мареве подступающего июньского зноя, Питер жил своей стремительной, столичной жизнью. Шумел Каменноостровский проспект, поблескивала в лучах солнца река Карповка. Катерина Петровна своё слово сдержала: перевод в головной архивный отдел крупного фонда стал для историка потрясением. Теперь вместо покосившихся стеллажей районной сибирской библиотеки вокруг него были стекло, хром и кондиционированный воздух. На Матвее была отглаженная светлая рубашка, а на столе лежал новенький планшет. Его ценили. Его слушали. Но каждый раз, возвращаясь вечером в съёмную квартиру на окраине, ближе к Приморской, Матвей чувствовал, как этот огромный, красивый город давит на него. Сквозит одиночеством. Белые ночи не давали уснуть. Они крали темноту, оставляя лиса один на один с внутренним страхом вновь остаться без него. Телефон на тумбочке казался единственным спасательным кругом. Матвей знал, как тяжело Юре. Знал, хотя волк в их редких разговорах упрямо басил, что «всё нормально, прорвёмся, так лучше». Вечер навалился на Питер незаметно, растворившись в молочно-белых сумерках. Матвей сидел на узком подоконнике съёмной двухкомнатной квартиры, поджав под себя хвост. За открытым окном шелестел листвой сквер, а со стороны Финского залива тянуло прохладой и солью. В руках лис сжимал остывающую чашку с цикорием — привычка, которую он взял с собой из прошлой жизни, как и старый шерстяной плед, наброшенный на плечи. Настоящий кофе в модных питерских кофейнях казался ему горьким и чужим. Экран телефона слабо мигнул, нарушая тишину. Короткая вибрация отозвалась где-то в груди тянущим беспокойством. «А я вот проснулся. Перед работой прогуляюсь», — короткое сообщение от Юры, пришедшее в двенадцать вечера, дышало той самой тяжёлой, глухой усталостью, которую волк так тщательно пытался скрыть за напускной сухостью. Матвей быстро набрал ответ, едва попадая лапами по кнопкам: «Юр, созвонимся? Пожалуйста». Экран погас на долгие, мучительные три минуты. Лис не выдержал, нажал на вызов сам. Трубку сняли не сразу. В динамике послышалось тяжёлое, прерывистое дыхание волка. Юра уже был на улице, шёл пешком сквозь провинциальную хмарь, срезая путь через пустыри, как делал всегда, когда нужно было отвлечься. — Привет, Матюш, — раздался в трубке хриплый, на удивление тихий бас. В нём больше не было той звенящей командирской уверенности, с которой старший лейтенант Смирнов когда-то подходил к заглохшей «семёрке». — Чего не спишь? У вас, небось, полночь уже. — Юра, у нас светло как днём, — Матвей прижался лбом к холодному стеклу, разглядывая блёклые контуры крыш на фоне жемчужного неба. — Белые ночи. Я... я не могу уснуть. На том конце провода раздался тихий, усталый выдох, а затем знакомый щелчок зажигалки. Юра шёл не торопясь, и Матвей почти физически чувствовал, как волк расслабляет плечи, просто слыша его голос. — Светло? Бредятина какая-то, — в басе Юры прорезалась слабая, едва заметная усмешка. — Как вы там вообще ориентируетесь, во сколько ложиться? Лис тихо фыркнул, поудобнее кутаясь в плед и чувствуя, как внутри разливается долгожданное тепло. Одиночество огромного Питера послушно отступало. — Приходится по часам сверяться. А кофе здесь совсем не такой вкусный, как дома. Пережжённый какой-то. — Ну ещё бы. Экспрессо твой, — поддразнил Юра, перекатывая сигарету в зубах. — Разучились вы простые вещи ценить там у себя в столицах. А я вот, представь, сегодня весь день барышням местным объяснял, как правильно приседать, чтобы... ну, в общем, чтобы красиво было. Чувствую себя дрессированным медведем, если честно. Матвей тихо рассмеялся, представив крупного, хмурого волка посреди тяжелых тренажёров и куриц-клиенток. — И как? Слушаются? — Куда они денутся. Рявкну один раз по привычке — сразу спины выпрямляют, — Юра замолчал на секунду, глубоко затянувшись, и уже мягче, с тихой хрипотцой в голосе добавил: — Скучаю по тебе. Дома пусто. Даже прикрикнуть не на кого, что опять жигуль свой во дворе бросил. — Я продал его, Юр, я разве не сказал? — виновато проговорил Матвей, прижимаясь ухом к динамику. — Катерина Петровна сказала, что в Питере мне машина не понадобится, тут метрополитен и маршрутки. Но я тоже скучаю. Очень. Юра хмыкнул, и в трубке послышался шорох: волк, кажется, остановился где-то, чтобы стряхнуть пепел. Настроение у него как-то вдруг резко улучшилось. — Слышь, рыжий... А если я к тебе припрусь? Ну так, по уставу, с инспекцией. Проверить, как ты там без меня выживаешь. Небось только в кафетериях и питаешься. У меня тут как раз пара недель наклёвывается. Матвей даже замер на подоконнике, едва не выронив чашку. Хвост за спиной непроизвольно вильнул. — Ты не шутишь? Юра, это... это было бы просто чудесно. У меня тут двушка на Приморской, просторная, с окнами... до залива пешком дойти можно. Тут песок, солнце... — О как, уже и маршрут расписал, — играючи перебил его Юра, и Матвей затылком почувствовал его хитрую, волчью ухмылку. — Уговорил. Песок так песок. На неделе попрошу у начальства рапорт на отпуск... ну или что там у гражданских вместо него. Давай, спать ложись, дурная голова. На работу вставать. — Ложусь, товарищ старший лейтенант, — с тихой, сонной улыбкой отозвался Матвей, соскальзывая с подоконника в комнату. Его шаги по паркету были мягкими, почти бесшумными, а в груди впервые за долгое время что-то искрило. Юрка приедет... Волк напоследок шумно выдохнул дым, и Матвей услышал, как он тихо, коротко бросил перед тем, как нажать на сброс: — Давай. Люблю тебя. Экран телефона погас, погружая комнату в привычный молочный полумрак. Матвей аккуратно поставил недопитую чашку на тумбочку, забрался под одеяло и прижал телефон к груди. Сон пришёл почти мгновенно — глубокий, тёплый. Лис свернулся клубочком, все еще по инерции повиливая хвостом под одеялом.