Стенографистка и вор

      Кабинет Петра Анатольевича. Старая мебель, папки на столе, портрет начальника на стене. За окном – серый город. Вор сидит на стуле для допрашиваемых, но без наручников, свободно. Сыщик – за столом, крутит в пальцах ручку. Перечитав строки, пододвигает бумаги к нему. – Подпишешь протокол – свободен.       Вор молча берёт ручку, подписывает, отодвигает бумагу. Встаёт, чтобы уйти, но сыщик поднимает руку. – Погоди. Присядь.       Вор медленно садится обратно. Смотрит на сыщика. Не спрашивает «зачем» – он вообще редко задаёт вопросы.       Пожилой мужчина откладывает ручку, смотрит на вора в упор. – Я тебя трижды сажал. Ты это помнишь? – Помню. – Ты должен меня ненавидеть. – Не должен. – Почему? – Потому что ты делал свою работу. А я – свою.       Сыщик криво усмехается. – Красиво говоришь. Как по писаному. – Это не красиво. Это правда. Ты меня ловил. Я не обижался. У нас с тобой игра по правилам. – Тогда объясни мне одно. Я никак не пойму.       Он смотрит на вора, и в его взгляде – не вражда, а усталое любопытство. – Зачем ты возвращался к ней? После всего? После первого срока? После того, как она тебя выгнала? После того, как она чуть не умерла? Зачем? Ты ж вор. Ты всё измеряешь в деньгах. В ней денег нет. Только боль и цветы в горшках. Какой тебе с неё профит?       Вор молчит долго. Смотрит перед собой. Потом тихо, не поворачивая головы. – У нее я украл намного больше чем просто деньги.       Собеседник молчит в недоумении. Вор поворачивается. Смотрит в глаза сыщику. Спокойно, без вызова. – У тебя ведь есть дом, Петр Анатольевич? Ты там живешь, ешь, спишь, да? У меня он тоже был, у нее. Только не такой как у тебя, где ты тихо существуешь сам по себе или деля жилплощадь с кем-то по необходимости. Я жил с ней год, который до сих пор вижу наяву. Я даже свой родительский не вспоминаю так часто, как ее. Как она ходила, готовила, пила чай. – Я не понимаю.       Вор ухмыльнулся, взял со стола ручку, начал вертеть. – Ты ведь был женат, Петр Анатольевич? – Ну, был и что? – И как разошлись? – учтиво поинтересовался собеседник. – Быстро, – мужчина достал сигарету и закурил, отойдя к окну. – Я тебя не об этом спросил. – А я пытаюсь объяснить по-своему. Представь свою жену. Не ту стерву, которая пилила за позднюю работу, не ворчливую поломойку. А тихий ужин. – Он сделал паузу. Сыщик обернулся, удивлённый таким контрастом. Вор по-прежнему ухмылялся, как кот, наевшийся сметаны. – Я всегда возвращался домой, Петр Анатольевич. Не в коммуналку. Я приходил – и она ждала меня на кухне. Читала книгу, заполняла протоколы, разгадывала кроссворды, просто смотрела в окно – выглядывала меня. А после командировки длительной... – Кхм, – красноречиво кашлянул сыщик.       Вор пожал плечами. Было и было. – Всегда обнимет, поцелует в щёку, нальёт горячего супа. Всегда тихо, о пустяках. Похвастается, что сегодня в продажу выкинули и она успела купить, что дело разобрала сложное, что в библиотеке учиться лучше, чем сидеть одной в квартире.       Пётр Анатольевич начал понимать, чуть не присвистнул. – Ну, прям идиллия.       Вор кивнул, отложив ручку. – А теперь зачем к ней ходишь? Она ведь вычеркнула тебя. Ни слова о тебе за все годы. Даже после больницы. – И не впустила, – добавил вор.       Петр Анатольевич докурил и сел за стол, слушая дальше. Вор посмотрел на него и у сыщика невольно руки сжались. – А теперь ничего этого нет, Петр Анатольевич. Моя Зоя – только на словах и в воспоминаниях. Мне некуда идти, нечего делать. Есть я и жизнь с такими же отбросами. Но я могу пойти в её пустую квартиру, когда её нет. Купить продукты. Помнить, что она любит белый круглый хлеб, а не серый кирпичиком. Что она не поливает цветы, не сидит с включённым светом после семи, не ходит по рынку. Живёт от получки до получки, надеясь, что крыша не обвалится. И я могу сидеть здесь, с тобой, давать показания на мразей, которые убивают просто так. Могу найти тех убийц, чтобы знать наверняка – этот до неё не доберётся.       Сыщик молчит. Смотрит на вора – на его руки, спокойно лежащие на коленях; на его лицо – спокойное, почти расслабленное; на глаза – в них нет боли, только тихое, ровное горение. – Ты поэтому начал сотрудничать? Не ради мести? – Никого не сдал, кого не надо. Сдал тех, кто убивает. Насилует. Торгует детьми. Мои – воры, жулики. Крадут вещи, а не жизни. Я их не трогаю. Но тех, кто перешёл черту... таких помогу убрать. Даже если придётся сесть самому. – Благородный вор. Слышал я эту песню. – Нет. Обычный ушлый жулик. – Ты псих, знаешь? Настоящий псих. Ты сидишь здесь и говоришь мне, следователю, который тебя трижды сажал, что ты – её ангел-хранитель? – Не ангел. Я тот, кто сломал её. И теперь единственный, кто может её защитить. Никто не будет так бояться за неё, как я. Никто не будет просиживать штаны в прокуратуре, чтобы узнать, не угрожает ли ей кто. Никто не будет прочёсывать дворы, чтобы выяснить, кто крутится у её подъезда. — Вор тяжело вздохнул. — Никто не будет так любить меня, как она. Носить термос с супом в СИЗО, нанимать адвоката, спорить с прокурором. – А она знает? Что ты вот так… сидишь здесь, рискуешь, сдаёшь своих, оберегаешь её по ночам? – Она не знает даже, что цветы политы не сами собой. – И ты не скажешь? – Нет. – Почему? – А зачем? Она все равно не пустит, не простит.       Сыщик и вор замолчали, смотря друг на друга. Первый не выдержал. – Знаешь, думал, тебя невозможно просчитать. Всегда на шаг впереди. Менял схемы, тайники, имена. Думал: хитрый жулик, нет ничего святого. А теперь смотрю и не узнаю. Сидишь здесь и говоришь о любви, доме, тишине, хлебе. Ты, который обчищал квартиры, сбывал краденое. Как это вяжется? Как в одном человеке уживается вор и…       Но он не договаривает. – Никак. Не уживается. Я – вор. Я всегда буду вором. Я не могу жить честно – не умею. Но я могу не воровать у неё. Могу украсть для неё. Могу убрать с дороги тех, кто ей угрожает. Это я умею. Это я делал всегда. Просто раньше – для себя. А теперь – для неё.       Сыщик качает головой, усмехается, но в усмешке – уважение, смешанное с недоумением. – Ты ненормальный, жулик. Настоящий ненормальный. И я до сих пор не понимаю, зачем тебе это. Но… – он встаёт, протягивает руку –… если ты хотя бы половину из сказанного делаешь – ты не мусор. Ты просто… больной человек. Помешанный на прошлом.       Вор смотрит на протянутую руку. Медленно встаёт. Пожимает. Рукопожатие крепкое, без вызова. – Спасибо, Андрей Петрович. За… понимание. – Не за что. Я тебя всё равно посажу, если поймаю на деле.       Вор ухмыляется и выходит за дверь, но не успевает ее закрыть, как сталкивается лицом к лицу с Зоей. Она смотрит на него спокойно, без эмоций. Взгляд – как у той Зои, которую он помнит. Глаза – как у той, которая ждала.       – Сегодня ужин у меня в шесть. Не опаздывай.       И уходит, не оборачиваясь. Вор оборачивается к сыщику. Взгляд – потерянный, не верящий. Сыщик поднимает брови, разводит руками. – Ну я не знаю. Это не я.       Вор медленно выдыхает. Закрывает дверь. Стоит в коридоре, глядя, как она уходит к выходу. Лёгкая, прямая, с узлом на затылке. Идёт, не оглядываясь, но он знает – она ждала его именно там. Знала, что он в кабинете. Знала, что он выйдет.       Он смотрит, как она сворачивает за угол. Потом медленно, с улыбкой – той, настоящей, которую носил только для неё – идёт за ней.