Стенографистка и вор

      Он шёл за ней на расстоянии. Она чихнула, поправила шарф. Он подумал: завтра принесу апельсинов. И тут – тень. Он не успел.       Из переулка выскользнула фигура. Блеск лезвия. Крик застрял в горле – не её, свой собственный он не услышал. Она упала без звука. Без крика. Просто осела на землю – как сломанная кукла. Он не слушал ее падения. Он слышал только свое сердце, которе остановилось на секунду       Он рванул вперёд. Не помнил, как бежал. Не помнил, как убийца ушёл. Рухнул на колени рядом с ней, схватил за плечи, приподнял. – Зоя! Открой глаза! Не смей!       Она не открыла. Дышала хрипло, с присвистом. Кровь текла сквозь пальцы – тёплая, липкая. Запах кружил голову.       Скорая приехала быстро. Он ехал с ними, не выпуская её руки. Санитар попытался оттеснить – посмотрел в глаза вору и передумал.       Коридор больницы. Он стоит перед закрытой дверью реанимации. На руках — её кровь. На лице – маска бешенства.       Выходит к автомату телефона набрал номер сыщика. – Она в больнице. Ножевое. Сиди у двери. – Что? – Не задавай вопросов. Сделай. – Выезжаю.       Он бросил трубку. Постоял минуту. Достал платок, стёр с рук её кровь – медленно, тщательно. Как перед делом. Спрятал платок во внутренний карман.       Закрыл глаза. Вспоминает каждую деталь. Рост – средний, чуть выше неё, но ниже его. Походка – быстрая, но не крадущаяся. Запах – дешёвый одеколон из любого ларька. Сбитое дыхание, торопливость. Не рассчитывал на сопротивление. Или не рассчитывал, что её будут ждать. Мысль – неприятная, ледяная. Её могли заказать.       Рынок. Он обошел несколько точек, десяток человек. Везде – нет. Убийца не имел лица, не имел имени. Никто не видел, никто не слышал, никто не знал. Он ходил по злачным местам, спрашивал, тряс, угрожал. Тишина. И внутри – такая же тишина. Только одна мысль: если бы он не окликнул её, не шел следом – нашли бы ее тело в пустом переулке. Истекшую кровью. Обчищенную. Мертвую. От этой мысли темнело в глазах.       В больницу он приходит на вторую ночь. Санитары меняют смену. Сыщик вышел на минуту – курить. Вор скользит в палату, садится на стул рядом с кроватью. Берёт её руку – ту, без капельницы. Гладит большим пальцем костяшки.       Вдруг писк изменился. Стал чаще. Потом – реже. Сорвался. Один сплошной страшный звук. Он вскочил, не выпуская ее руки. – Врача! Сердце!       Прибегают врачи, медсёстры. Отталкивают его от кровати. Он не отпускает. Хватается за её руку. Врач достаёт иглу, пока санитары делают массаж. – Отойдите! Вы мешаете!       Вор не шевелится. Смотрит на неё – в глазах звериный ужас. Медсестра пытается отцепить его пальцы – бесполезно. Врач делает укол. Минута. Двадцать секунд.       Ритм. – Есть пульс. Слабый, но есть.       Вор падает на колени. Не заметил, как. Держит её руку. Прижимается лбом к её пальцам.       Врач тихо обращается к санитару: – Заберите его.       Вор поднимает голову. Смотрит на врача. В глазах – не человек. – Троньте меня – не доживёте до утра.       Врач отступает. Медсёстры замирают. Вор снова опускает голову. Прижимается лбом к её пальцам.       Входит сыщик. Видит вора на коленях. Испуганный персонал. Её – бледную, с капельницами, живую. – Что случилось? – Остановка. Завели, – осторожно отвечает врач. – Но он... мы не можем его увести.       Пётр Анатольевич вздыхает. Подходит к вору. Садится на корточки рядом. – Слышишь? Жива. Пульс есть. Дышит. Ты слышишь? – Уйди. – Не уйду.       Вор медленно поднимает голову. Смотрит на сыщика. Взгляд – пустой. – Я сказал – уйди. Пока не забыл, кто ты.       Сыщик смотрит ему в глаза, говорит ровно: – А кто я? Враг? Друг? Я здесь, потому что она мне не безразлична. Ты слышишь? Не хочу, чтобы ты наделал глупостей. Ты и так на грани.       Вор вскакивает – одним движением. Хватает сыщика за горло, прижимает к стене. Сила – нечеловеческая. Медсёстры с криком выбегают. Врач и санитар пытаются оттянуть – он не замечает. – На грани?! Я за гранью! Там, где нет ни закона, ни понятий, ни Бога! Готов убить тебя – просто потому, что ты дышишь, а она могла умереть! Она – могла – умереть!       Сыщик хрипит. Хватает ртом воздух. Не сопротивляется. Смотрит в глаза вору: – Тогда... убей... Но... она... не простит... убийство...       Рука вора дрожит. Сжимается сильнее. Потом медленно, с трудом – разжимается. Сыщик падает на колени. Хватает воздух ртом. Врач и санитар оттягивают его от мужчины, отступают. Вор отворачивается, садится на пол у её кровати. Берёт её руку. – Уходи. Пока я не передумал.       Сыщик не уходит. Сидит на полу, держится за горло, дышит. Потом тихо: – Не уйду. Я старше, упрямее. И знаю то, чего не знаешь ты.       Пауза. Медперсонал выходит, закрывает дверь. – Что? – Я знаю, кем она была до тебя.       Вор замирает. Не поворачивается – но слушает. Всем существом. Сыщик пользуется моментом. – Она пришла в суд стенографисткой в девятнадцать. Первый день – растерянная, с огромными глазами. Судья сказал: «Ты кто?» А она ответила: «Я буду лучше всех». Засмеялся. А она выучила все статьи за месяц. Через год её хвалили прокуроры. Через два – вела протоколы сложных дел.       Он замолкает, трёт шею – там уже проступает синяк. – Зачем рассказываешь? – Затем, чтобы понял: она не была твоей жертвой. Она сильная. Выжила без тебя. Выжила после тебя. Выживет и сейчас.       Вор молчит. Долго. Потом медленно поворачивает голову. Смотрит на сыщика – впервые без ненависти. На синяк на шее, на красные глаза, на усталое лицо. – Ты... зачем делаешь это? Ради чего? Я тебя чуть не убил.       Сыщик усмехается криво, одними губами: – А ради чего ты поливаешь цветы? Ради той, кто не пускает на порог? Мы оба дураки. Но мы единственные, кто её не бросил. И если я уйду – ты сойдёшь с ума. А если ты сойдёшь с ума – она не выживет. Не потому, что ты её лечишь. Потому что ты – её единственная связь с миром. Даже такой, как ты.       Он встаёт, подходит, кладёт руку на плечо – осторожно, не навязываясь. – Иди. Отдохни. Я посижу.       Вор качает головой: – Нет. Останусь. – Тогда сиди. Договорюсь с врачом, чтоб не выгнали. И принесу кофе. И пожевать что-то. Ты не ел два дня. – Не хочу. – Надо. Если свалишься – кто найдёт того, кто это сделал?       Вор молчит. Потом кивает – едва заметно.       Сыщик идёт к двери, останавливается: – Спасибо, что не убил. Умирать от руки вора, который поливает цветы, было бы слишком нелепо.       Выходит.       Вор остаётся один. Смотрит на её руку в своей – тонкую, бледную, с капельницей. Живую. Поднимает голову. Смотрит на её лицо – бледное, осунувшееся. Родное. Она дышит. Он – тоже. Пока.       Через два часа он выходит из больницы. В кармане – нож. Сыщик отдал молча.