Стенографистка и вор

      Время идет, а убийцу не находят. Выйти на след маньяка, даже проработав пятнадцать эпизодов, не выходит. Вор начал курить. Методично проверял квартал за кварталом – не знал, на чем подловить.       Петр Анатольевич встретил его в кабинете молчанием. Вор всмотрелся в карту. Красные точки – пятнадцать семей. И одна – её. Отдельно, как заноза. Он провел пальцем по линии, начиная догадываться. – Дай мне список всех эпизодов, – сказал вор быстро. – С адресами.       Сыщик протянул папку. Мужчина перелистал, провёл пальцем по адресам. И замер. Все точки лежали на одной улице. От вокзала до окраины. Улице, где жила Зоя. –Это не случайность, – сказал он глухо – Это маршрут. Он ходит по этой улице. – Я проверю всех. – Нет, – сказал вор. – Я проверю. Я знаю, как смотреть. Вы – не умеете.       Он взял со стола список адресов, повернулся и вышел. За спиной остались карта, сыщик и его усталый взгляд.       Он стоял у вокзала, смотрел на улицу. Серую, с облупившимися домами и редкими прохожими. Начало– вокзал, где никто никого не запоминает. Конец – окраина, тупик, пустырь, за которым начинался лес.       Пошел вглядываясь в лица, походку, в руки, глаза. Прошёл два квартала. Никого. Потом – ещё два. И вдруг замер.       На скамейке у подъезда сидел мужчина. Обычный. Невысокий, в тёмном пальто, с кепкой на голове. В руках – газета. Но он не читал. Он смотрел на дом напротив. На окна второго этажа, где мелькала женщина и был слышен детский смех, где открылось окно и бабушка позвала соседку по этажу.       Вор остановился, достал сигарету, закурил. Сделал вид, что ждёт кого-то. Смотрел на мужчину. Тот сидел неподвижно, не замечая его. Газета не шевелилась. Глаза – как приклеенные – смотрели на окна. На людей, которые просто жили. Во двор выбежала детвора, взгляд мужчины ненадолго задержался на них, потом он перевернул страницу газеты и снова смотрел на женщину, приглядывающей за детьми.       Вор докурил сигарету, бросил окурок в урну и пошёл дальше. Мужчина даже не повернул головы на прохожего.       В кабинет сыщика он вошел впервые за неделю с информацией. – Я видел его. – Кто? – спросил сыщик. – Не знаю. Но я запомнил его.       Сыщик молчал. Потом медленно достал из стола папку, перелистал, нашёл фотографию. – Этот? – спросил он, протягивая снимок.       Вор взял. Тот самый. Без кепки. Обычное лицо, улыбка. Семейное фото. – Где взял? – В домоуправлении. Дворник на этой улице. Живёт здесь же. Сменил прошлого.       Вор смотрел на фотографию, не отрываясь. С женой, с детьми. Ночью брал нож. Шел в чужие дома. Убивал. Потому что не мог убить своих. – Пиши адрес квартиры. Будешь с нами? – Нет, буду ждать его в другом месте.       Ночью он стоял в тени подъезда – того самого, где жил убийца. Внутри горел свет. Он знал: там семья. Ужин. Дети ложатся спать. Жена улыбается. Он – рядом.       Ровно в одиннадцать подъезд открылся. Мужчина вышел. Тот же плащ, та же кепка. Походка – быстрая, уверенная. Вор пошёл следом.       Он знал, куда тот идёт. Но он ошибся. Мужчина пошёл на тот пустырь. Порыскал там, постоял, ничего не найдя, пошел на окраину по улице, его официальное место работы – завод. Вор следовал за ним.       Прошел пост, где дремал охранник, открыл ключом старый шкаф, дверца скрипнула. Сзади раздался удар – коротко точно. А затем, схватив его за шею, повалил на стол и заложив его запястья над головой, вонзил в них нож, пригвоздив к столу. В помещении от крика зазвенело в ушах. Кровь заливает дерево. Вор стоял над ним, не двигаясь. Смотрел, как кровь растекается по столу, как лицо убийцы искажается от боли. Он не чувствовал ни ярости, ни удовлетворения. Только пустоту. Мыслей не было. Было только одно ощущение – он не хотел убивать. Он хотел, чтобы этот мужик жил. Долго. И каждую ночь вспоминал эту боль, этот страх.       Краем глаза увидел открытый шкаф и обнаружил в нем трофеи. Косметика, голубой шарфик, фотографии, разбитое зеркальце детское.       В проходе – охранник. Один удар – и тот оседает на пол, даже не поняв, что произошло. Дальше не бежать, не спешить. Шаг ровный, тяжелый.       У телефонной будки остановился. Не набрал номер. Куда теперь спешить? Ночь – его. Вся. Он хотел растянуть ее, как кожу. Чтобы убийца запомнил страх смерти. Как пахнет его собственная кровь, смешанная с потом. Чтобы он чувствовал, как она вытекает из него по капле – медленно, густо, вместе с каждым ударом сердца, которое билось от ужаса. Чтобы он звал на помощь, молил, кричал – и слышал только собственную тишину. Мир не останавливался, а он умирал заживо, целую вечность.       Петр Анатольевич подъехал ближе к рассвету. Увидел вора у стенки – тот вертел окурок между пальцами, бычков рядом с ним не было. Сыщик выдохнул – и почувствовал, как отпускает. Он боялся этого момента. Боялся, что войдет и увидит труп. Что вор снова переступит черту. Что придется его искать, ловить, сажать – или хоронить. Его второй эпизод до сих пор четко помнил. Помнил, как смотрел на привязанное к дереву тело и думал: это – его рук дело. Помнил, как потом, в кабинете, вор сидел напротив и молчал, а он не мог вытянуть из него ни слова. И знал – тот был прав. Найденное в сарае погибшего платье пропавшей без вести девочки говорило многое.       Сейчас он подошел, заглянул в дверь. Увидел мужика, прибитого к столу, охрипшего от крика, бледного. В комнате от запаха крови кружилась голова и тошнило. Вор сдержался. Он хотел памяти. Чтобы мясник жил.       Петр Анатольевич подошел, остановился рядом. – Ты как? Тот выбросил бычок. – Я к ней. Т советую в общак не сажать. Утром будет труп. Такие не живут долго. Сыщик кивнул. Проводил взглядом вора. Потом обернулся к своим ребятам, которые уже заходили в здание. – Забирайте его. Живым. Вор не убил. И за это – он был ему благодарен. Не за дело. За то, что тот не оставил ему выбора. За то, что не заставил снова искать его следы в лесу. За то, что остался человеком. Даже на грани.