Стенографистка и вор

      Они не говорили о главном. Не о том, что было. Не о том, что могло бы быть. Они говорили о пустяках – о погоде, о хлебе, о том, что она хочет есть. Иногда она молчала так долго, что он думал: она ушла в себя, и больше не вернётся. Но она возвращалась – не словами, а движением. Кладёт руку на стол, рядом с его. Поправляет волосы. Смотрит на него, когда думает, что он не видит.       Она начала говорить сама, без его вопросов. Коротко. Обрывисто. Словно проверяла, выдержит ли воздух её голос. – Я не помню, как он пахнет, – сказала она однажды вечером, глядя на гранёный стакан с чаем. – Отец. Я помню, что он пах, но не помню чем. Мне кажется, я должна помнить, но не могу. – Не надо, – сказал он. – Что не надо? – Не мучай себя.       Она посмотрела на него. Потом кивнула.       Он не спрашивал её, почему она не ела. Почему молчала. Он просто сидел рядом, когда она застывала, и ждал, когда она вернётся.       Однажды она сказала, глядя в окно: – Я не знаю, как жить. Раньше я просто жила. А теперь я должна учиться. Заново. И я не знаю, с чего начать. – С чайника. Ты всегда так делала.       Зоя смотрела на него с недоумением, но потом просто кивнула.       В другой раз она спросила: – Почему ты не злишься? Когда я молчу, когда я не ем, когда я сижу и смотрю в стену. – Потому что я знаю, что ты не молчишь от злости. Ты молчишь, потому что не знаешь, как сказать.       Она смотрела на него долго, потом спросила: – А ты умеешь? – Что? – Говорить, когда не знаешь как. – Нет, – сказал он. – Я умею врать. – А сейчас? – Сейчас я говорю тебе правду. Даже когда она мне не нравится. – А какая правда тебе не нравится? – спросила она.       Он помолчал. – Что я не могу тебя вернуть. Что ты не помнишь меня. Что я не могу это исправить.       Она не ответила. Встала, подошла к окну, встала рядом с ним. Они стояли и смотрели на улицу. За окном темнело. Где-то лаяла собака. Где-то зажигались фонари. – Я помню не тебя, – сказала она. – Я помню, как мне было спокойно рядом с тобой. Это я помню.       И впервые за вечер – улыбнулась. Краешком губ.       Они перебирали её старые вещи. Он нашёл коробку на дне шкафа – пыльную, придавленную другими, забытую. Открыл. Внутри, на белом атласе, лежали белые туфли. Маленькие, изящные, почти невесомые. Он поднял одну, повертел в руках. – Почему ты их не носила?       Она сидела на полу, прислонившись к кровати, и смотрела на туфли. Долго. Потом протянула руку, взяла вторую, провела пальцем по носочку. – Я купила их за год до тебя, – сказала она тихо. – На распродаже. Думала, что когда-нибудь… – она сглотнула, не договорив. – Но оно не наступило.       Он смотрел на неё. На её бледные пальцы, на белые туфли, на её глаза – в них не было пустоты. Было что-то другое. Он не знал, что это. – Почему ты не говорила, что хочешь замуж? – спросил он. – А ты не хотел, – сказала она. – При чём здесь я? – Я равнялась на тебя. – Но туфли ты купила уже тогда. Так почему хотя бы не намекнула? Почему молчала?       Она подняла на него глаза. Слёзы стояли в них – но она не плакала. Боль в них была из самого дна. – А почему ты меня использовал? Тогда. С чемоданом.       Он замер. Внутри что-то оборвалось. Она вспомнила. – Я вспомнила не всё, – сказала она. – Кусочками. Картинками. Как ты лежишь на диване, читаешь газету, а я смотрю на тебя из коридора и думаю: «Вот он. Мой. Даже если уйдёт – всё равно мой». А потом – пустота. Темная, страшная пустота. И чемодан. И твои глаза, когда ты понял, что я всё знаю. Ты испугался. Я помню. Я никогда не видела тебя испуганным – только тогда. И я подумала: «Хорошо. Хоть что-то он чувствует».       Он молчал. Не мог найти слов. – Я не знаю, что делать, – сказала она. — Я не знаю, как жить с этим. С тем, что я помню. Что ты был тем, кто предал. И что ты же – единственный, кто остался. Я не знаю, как это соединить.       Он взял её руки – холодные, дрожащие – в свои горячие. – Ты попробуй, – сказал он. – Со мной. Снова. А если не получится, скажи. Я уйду. Только… попробуй.       Она смотрела на него долго. Потом спросила: – А если я не вспомню остальное? – Я никуда не денусь.       Они сидели на кухне. За окном темнело, капало с крыш, пахло весной и мокрой землёй. Она гладила лист герани – старый, пожелтевший, почти сухой. Он смотрел на её пальцы. – Ты боялась, что я уйду? – спросил он.       Она не подняла головы. – Я боялась не ухода. Я боялась – что ты уйдёшь и не вернёшься. А я останусь ждать. Как в детстве. Мать всегда говорила: «Отец ушёл за хлебом. Скоро вернётся». Я ждала. Смотрела в окно. Сначала час, потом два, потом до утра. Он приходил – пьяный, злой, с пустыми руками. А мать улыбалась, ставила чайник. И я думала: «Почему она не злится? Почему не прогоняет? Почему снова ставит чайник?» А потом я поняла: она боялась, что если прогонит – он не вернётся совсем. И она останется одна. С тремя детьми, без денег, без хлеба. И я… я стала такой же. Когда ты уходил – я ждала. Когда ты возвращался – ставила чайник. И улыбалась. Как мать. Ненавидела себя за это – но не могла иначе.       Он молчал. Потом взял её руку. – Ты тогда, с брошкой… – начал он. – Не надо. – Надо. Я хочу понять. Я думал – девушкам нравятся украшения. Маленькие, красивые. Моя мать любила. У неё была шкатулка, полная бус, серёжек, брошей. Она надевала их, когда отец приходил трезвый. И улыбалась в зеркало. А я смотрел и думал: «Вот оно, счастье – когда тебя любят и дарят красивые вещи». А ты… ты разозлилась.       Она долго молчала. Смотрела в кружку, водила пальцем по краю. – Потому что я не умею принимать подарки, – сказала наконец. – Мне никогда не дарили. В детстве – только по праздникам, и то – носки, колготки, школьные принадлежности. Мать говорила: «Ты старшая, тебе всё равно никто не подарит, а младшим надо». Я не обижалась. Я привыкла. А когда выросла – привыкла дарить сама. Себе. Цветы в горшках. Книги. Иногда – шоколад. Но когда ты подарил брошь… я испугалась. Подумала: «Зачем? Что он хочет взамен? Чем я должна буду расплачиваться?» – Ничем, – сказал он тихо. – Я просто хотел сделать приятно. Хотел, чтобы ты её носила. – Зачем? Для чего? – Просто так.       Она подняла на него глаза. Он чётко видел в них удивление. – Разве так можно? Просто так? – А почему нет?       Он встал, подошёл к своей куртке, достал коробку из внутреннего кармана. Маленькую, чёрную. Открыл – брошь, та самая, серебряная, лежала на белом атласе, как в день покупки. – Я сохранил, – сказал он. – Думал, выброшу. Продам, подарю кому-то… Не смог. Всё надеялся, что однажды ты примешь.       Она смотрела на брошь. Потом – на него. Потом – снова на брошь. – Я не могу пересилить себя, я боюсь, – тихо прошептала она.       Он подошёл, приколол брошь к её свитеру. Она не сопротивлялась. Посмотрела вниз, провела пальцем по серебряной розочке. – Носи просто так. Как носки.       Она хмыкнула, уголки её губ дрогнули, прикрыла глаза. – Я попробую, но ничего не обещаю.       Он просто кивнул, сел обратно за стол. – А конфеты? – задал новый вопрос.       Она отвела взгляд на вазочку. – Вчера, почему ты смотрела и не взяла? И раньше, я тоже иногда приносил, но ты не ела. Я вспомнил. Почему? – Конфеты… – она вздохнула. – Конфеты я любила. Моя бабушка, когда была жива, дарила мне коробку на день рождения. Всегда – с белочкой. Это было счастье и страх. Я не ела их сразу – растягивала на месяц. Прятала под кровать, в старой коробке из-под обуви. Мать находила – ругалась, что я жадничаю, что не делюсь. Я делилась. Но одну конфету всегда оставляла себе. Самую последнюю. Ела в темноте, когда никто не видел. И представляла, что у меня есть свой дом, своя комната, свой стол, где я могу есть конфеты, когда захочу, и никто не отнимет, не поругает, не скажет: «Ты старшая, уступи». – Теперь у тебя есть свой дом. И свои конфеты. Никто не отнимет. – Я знаю, – она повернулась к нему. – Поэтому я сидела на кухне и смотрела на них. Просто – смотрела. И вспоминала. Ту девочку, которая прятала конфету под кровать. И бабушку, которая улыбалась, когда я открывала коробку. И мать, которая ругалась. И слёзы – в подушку, чтобы никто не слышал. И всё равно не смогла съесть.       Вор вздохнул. – А брат? Твой двоюродный, который ломился в дверь, помнишь? Он тоже вспомнился?       Она вздрогнула, отняла руку, спрятала под стол. – Он всегда говорил, – глухо сказала она. – При каждой встрече. «Зоя, какая ты страшная. Руки грубые, ногти сломанные, лицо тощее, волосы – как у пугала. Кто тебя замуж возьмёт?» Я молчала. Он говорил то, что я сама про себя думала. Всю жизнь. В школе – надо мной смеялись, потому что я худая и стеснительная. Форма – мешок, волосы – не уложить. Фотографироваться – не фотографировалась. В общий альбом меня вклеили без спроса, где-то на заднем плане, с испуганными глазами. Я смотрела на ту фотографию и думала: «Вот она я. Никто. Серая мышь. Которую никто не заметит». – Я заметил, – тихо сказал он. – Ты заметил, когда я перестала пытаться понравиться. Когда просто – жила. Работала. Спала. Ела свой несолёный суп. А до этого – до тебя – я ходила по пустырям. С работы – домой, короткой дорогой, через тёмные места. И думала: «Вот сейчас кто-то выйдет из-за угла. Ударит. Ограбит. Убьёт. И всё кончится. Не надо будет просыпаться, улыбаться, делать вид, что всё хорошо».       Она замолчала. Он сидел, не дыша. – Но никто не выходил. Никто не убивал. Я приходила домой, снимала пальто, ставила чайник. И думала: «Завтра будет новый день. Может быть, завтра я решусь. Или послезавтра. Или когда-нибудь». А потом появился ты. И я перестала хотеть умирать. Я стала хотеть – возвращаться домой, чтобы увидеться. Ради того, чтобы ты приходил, пил чай, читал газету. Ради того, чтобы я могла смотреть на тебя и делать вид, что я – нормальная. – Ты нормальная, Зоя. Ты самая нормальная из всех, кого я знаю. – А ты – нет. Ты – ненормальный. Вор, который ловит убийц. Жулик, который поливает цветы. Преступник, который просит прощения. Я таких не встречала. – А я – таких, как ты. Которые умеют прощать, даже когда не должны. – Я не простила, – она подняла на него глаза. – Я просто приняла тебя обратно, потому что ты пришёл. Помог. Не оставил.       Она устало растерла глаза. – Зачем тебе это? Зачем я тебе? Ты мог найти любую – красивую, здоровую, богатую. Которая умеет смеяться, просить, требовать. А я – серая мышь, которая боится парикмахерских. – Я не искал. Я нашёл. И не хочу другую. Даже если ты никогда не пострижёшься, не наденешь белых туфель, не скажешь «да». Ты – моя. Не ты выбрала – я выбрал. И это мой единственный правильный выбор в жизни. – Глупый выбор, – прошептала она. – Зато мой.       Она ничего не ответила, но взяла конфету. Развернула, начала жевать. Медленно, задумчиво. Вор спрятал улыбку в чашке остывшего кофе. За окном загорелся фонарь.