Стенографистка и вор

      Прошло несколько дней с их разговора. Зоя начала двигаться больше, но есть стала меньше – никакие уговоры не помогали. Она порывалась выйти на работу, но он с помощью сыщика и психолога отговорил. Она расстроилась, замкнулась. Они легли спать, но она не засыпала, не отвечала, не реагировала. Он кое-как заснул с беспокойством в душе.       Проснулся – её не было.       Он обошёл квартиру. Пусто. Накинул что под руку попало, выбежал на улицу. Отбегал весь парк, мост, пустырь. Нигде. Вернулся в парк – столкнулся с сыщиком. Тот шёл с папкой, явно напроситься на кофе. – Она ушла, – сказал вор.       Сыщик подключил своих. Вор вспомнил о психологе и их последнем сеансе. Как они вышли поникшие. Как психолог впервые не посмотрел на него.       Он не постучался. Вышиб дверь с ноги, схватил психолога за горло, прижал к стене. – Что ты ей сказал?       Психолог захрипел, но не сопротивлялся. – Она вспомнила. Тот день, когда уходила из дома. Что ты – её случайность. Единственная, которая заставила её задержаться. А теперь она не знает, зачем ты ей нужен. Пустая. Ничего не помнящая. Она сказала: «Зачем я ему? Я даже работать не могу».       Рука вора дрогнула. Он отпустил психолога, отступил на шаг. – Где она? – Не знаю.       Вор вышел, не закрыв дверь.       Дождь полил как из ведра. Зоя шла по мокрому асфальту, прижимая к груди коробку с белыми туфлями. Она не знала, куда идёт, и не хотела знать. Волосы прилипли к лицу, вода стекала за воротник. Она промокла до нитки, но не чувствовала холода. Только пустоту.       Она шла и думала: «Я – обуза. Я – та, о которой он заботится, потому что не может иначе. А я не помню, как работать. Не помню, как жила без него».       На углу, где дорога сворачивала к старому парку, она остановилась. Зажмурилась. Внутри было пусто. – Ты потерялась? — голос хриплый, пробивающийся сквозь шум дождя.       Зоя подняла голову. Перед ней стояла женщина лет шестидесяти, в пальто, с перстнем на пальце. Она держала над головой чёрный зонт – старый, с погнутой спицей. – Немая, что ли, дочка?       Зоя молчала. Женщина шагнула ближе, заглянула ей в глаза – и замерла. Она видела такие глаза в сорок третьем, в госпитале, когда привозили раненых, которые уже не хотели жить. Тогда она не могла им помочь. Сейчас – не могла пройти мимо. – Пошли, – сказала она, беря её за руку. – В нашем районе трупы не нужны.       Зоя не сопротивлялась. Она не сопротивлялась ничему.       Они зашли в подъезд старого дома. Пахло сыростью, кошками и временем. Женщина вела её по лестнице, почти волокла за собой. – Иди, иди, – бормотала она. – Промокла вся, как мышь. У меня чай есть. И выпить для согрева.       Она села на табуретку у стола. Смотрела на свои руки, на коробку с туфлями. Женщина сняла с неё мокрый плащ, повесила сушиться, сунула в руки чашку с горячим чаем. – Грейся. Я Елена Павловна. А ты кто?       Зоя молчала. – А что в коробке? – она подняла голову, но молчала. Минута, вторая. Женщина не выдержала, протянула руку, вырвала из рук коробку. Зоя не сопротивлялась. Она вообще чувствовала себя донельзя уставшей, вымотанной, словно пережила заново всю жизнь. – Фу, какие ужасные! – разнеслось по комнате. Елена Павловна один в руки. – Милочка, давно пора их выкинуть! Все стельки в плесени, давно вышли из моды, каблук стоптан.       Она молчала. Смотрела на туфли, не поднимая глаз. За окном – дождь. Где-то далеко он искал ее уже несколько часов. Сыщик поднял всех, кого мог. Никто не ждал, что она придет сама. Они боялись, что она уже не вернется. Тишину кухни прервал ее тихий голос. – Я хотела в них умереть.