Стенографистка и вор

– Я купила их на блошином рынке. Думала – если будут хоронить в чёрном гробу, то белые туфли будут красиво смотреться. Я не хотела замуж, как он думал. Я хотела умереть. Я сдалась уже тогда. Задолго до того, как встретила его.       Она замолчала. Смотрела в стол, не поднимая головы.       Елена Павловна по-новому разглядывая туфли. Белый цвет сохранился – издалека казалось, что они хорошие, почти новые. Но если присмотреться – кожа возле подошвы пошла трещинами, не хватало заклёпки на ремешке, один каблук был без набойки. Потрёпанные жизнью. Как эта девчушка – вроде молоденькая девочка, а на деле вся в плесени внутри, с больными, пустыми глазами. – Кого ты обманула? – спросила собеседница тихо. – Мужа?       Зоя помотала головой. – Жениха? Любовника? Соседа? Сожителя?       Всё не то. – Да в конце-то концов, скажи уже! – не выдержала женщина.       Зоя протянула руку, поставила перед собой туфель. И ответила – почти шёпотом, едва шевеля губами: – Я не помню, как его зовут.       У пожилой женщины вырвался стон – от усталости, от бессилия, от жалости. – Нет, я так не могу, – сказала она. – Без выпивки тут не разобраться.       Она прошла к серванту, достала бутылку вина, два бокала. Зое налила чисто для приличия – на донышко. Себе – от души. Выпила залпом, глубоко вздохнула, и тут же – махом, как горькую – опрокинула порцию Зои. – Итак, давай по порядку, – сказала женщина, наливая по новой. – Кто он? Где вы встретились? Почему ты его забыла? И при чём здесь туфли?       Зоя смотрела на неё – на этот перстень на руке, на седые корни, торчащие из-под крашеных волос, на глубокие морщины вокруг глаз – и вдруг поняла, что может говорить. Что эта женщина – не осудит, не испугается, не позвонит в милицию. Просто – выслушает. – Я познакомилась с ним на остановке, – начала она. – Он подошёл, отряхнул снег с моей шапки. И спросил: «Вы простудитесь, девушка, почему без перчаток?» У меня не было перчаток. Я никогда не носила перчатки. Руки постоянно мёрзли, краснели, трескались. А он снял свои и отдал мне. Я тогда подумала: «Сумасшедший. Наверное, пьяный». Но он не был пьяным. Он просто… заметил меня. Впервые в жизни кто-то заметил. И не испугался.       Елена Павловна молча слушала, смотря как начинают блестеть глаза ее собеседницы от влаги. – Мы начали встречаться. Он говорил, что работает техником, что часто ездит в командировки, что у него нет никого, кроме меня. Я верила. Я была глупая, наивная, серая мышь, которая никогда никому не была нужна. А он... Он слушал мои глупые рассказы про работу, про судей, про протоколы. Я думала – я ему интересна. А потом… потом пришла милиция.       Зоя замолчала. Сжала пальцы, снова разжала. – Его обвинили в кражах. Серийных. Я не верила. Я писала в прокуратуру, просила помощи у знакомых, наняла адвоката. Я была уверена – это ошибка. А потом… потом сыщик нашёл чемодан. В моём воздуховоде. С крадеными вещами. И я поняла: я была для него не женщиной. Я была схроном. Безопасным местом, где можно прятать украденное. Он врал мне с первого дня. Каждое слово. Каждый взгляд. А потом я забыла, что было. Как жила, что делала, работала… После того как он ушел словно ничего и не было. Тьма. – То есть ты помнишь только отчаяние? А середину – вырезали как ножом? – Да, – кивнула Зоя. – И ты не знаешь – что теперь? А если подумать?       В ответ молчание, Опять это едкое, липкое молчание. Женщина смотрела на нее, на ее руки, которые гладили носик туфли, и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не злое – усталое. Она видела таких. Много. В госпитале, в больнице, на улице. Людей, которые уже сдались, но продолжают дышать по инерции. – Ну, что молчишь? – спросила она, наливая себе еще вина. – Что дальше?       Не отвечала. Смотрела на туфли, а на лице не было ничего.       Елена Павловна сделала глоток и громко вздохнула, поднимаясь. – Так, мне это надоело!       Она не знала, что может сделать. Разговор не помог. Чай не работал. Терпение заканчивалось. Она засунула туфли в коробку, вышла в подъезд и в два шага добравшись до мусоропровода, со всего размаха запульнула коробку в черный зев. Выдохнув, вернулась в квартиру. Женщина уперла руки в бока и выпалила в лицо неподвижной девушки: – Тебя вообще не колышет, что ты в незнакомой квартире и перед тобой женщина не в духе?! Да проснись ты уже! Сколько можно сидеть и молчать! Тебя как звать хоть?! Она мотнула головой, как кукла, и вдруг, после долгой паузы, почти безжизненно ответила: – Зоя. – Ага. Добилась таки. Дальше идём. Сколько тебе лет?       Зоя задумалась. – Кажется, тридцать семь… – Так не «кажется»! Назови год рождения! – Тысяча девятьсот тридцать третий…       Елена Павловна помолчала. Что-то дрогнуло в её лице. Она не стала считать вслух, просто кивнула. – Тридцать семь, – сказала она, и в голосе её не было вопроса.       Она села обратно, выдохнула. – Да уж… Выглядишь ты как малолетка. Гормоны?       В ответ кивок. – Ладно, давай дальше разбираться. Что у тебя случилось? Почему ты шла с коробкой незнамо куда? Ты вообще знаешь, где ты? – Я… где я? – вдруг спросила она, оглядываясь, словно только что заметила, что находится в чужой квартире. – В другом конце города. Ты вообще откуда? – Я из центра. – Ох, батюшки свет, ты что, целый день шла? – Наверное… – неуверенно ответила девушка. – А что, уже ночь? – Голову направо и не задавай глупых вопросов! – снова загремела женщина, но в голосе уже появилась не злость, а забота. – Что случилось? Кто-то бросил? Умер кто? Ограбили? Убили?       Зоя молчала. Долго, тяжело, глядя в одну точку. Елена Павловна налила себе еще, но, посмотрев на девушку, вдруг отставила бокал. – Слушай сюда, дочка. Ты либо говоришь, либо я звоню на работу в психушку и мы тебя под капельницей держим до выяснения всех обстоятельств. А еще в милицию, чтобы нашли того, кого ты не помнишь. Зоя нахмурилась, и женщина мысленно похвалила себя за сообразительность – хоть какая-то реакция. – Я из комы вышла, – начала она. – Уже год прошел. Но меня на работу не хотят восстанавливать. Они ставят под сомнение мой… рассудок. А он поддерживает их… но сам всё больше пропадает на расследованиях. – Кто – он? – уточнила женщина, перебивая. – Мой мужчина… Он говорит, что любит меня. Но я не помню его. Я не помню, почему я плакала, почему уходила, почему возвращалась. У меня есть только отчаяние. Оно было всегда. – И поэтому ты взяла туфли и ушла? – спросила Елена Павловна, щурясь. – Чтобы что? Нарваться на проблемы? Горе притянуть?       Зоя вдруг улыбнулась. Робко, неожиданно. – Что я такого сказала? – удивилась женщина. – Я уже однажды притянула к себе горе. Полюбила его, как жизнь никогда не любила… и забыла. Как жить… снова. – Вот так, – Елена Павловна немного помолчала, потом протянула Зое свою морщинистую руку. – Дура ты, дочка. Не обуза ты. Ты – человек. Не знаешь, как принять его любовь. И боишься, что она не настоящая.       Зоя смотрела на неё. – Вот что. Завтра ты встанешь, умоешься, выпьешь чаю. А потом мы подумаем, что делать. Сейчас – спи. А туфли эти… пусть в мусоре лежат. Ты в них даже до кладбища не дойдёшь, каблук отвалится. Иди. Я буду рядом. Всё. Никаких «не хочу». Поняла?       Зоя кивнула. Женщина отпустила её руку и направилась к шкафу за вторым одеялом, оставив девушку одну. За окном дождь почти кончился – только редкие капли стучали по подоконнику. Где-то там, в мокрой темноте, он искал её. А она не знала, что делать. С обрывками воспоминаний, которые не складывались. С беспомощностью, которая не уходила.