Плющ и лоскут

      «Ариэль, принеси мне то яичное дерьмо», — хотел было сказать Энзали, но вовремя остановил себя.       Слова застряли в пересохшем горле, превратившись в беззвучный хрип. Он спешно открыл глаза, и реальность обрушилась на него лавиной. Перед глазами затылок слуги, в который он, по всей видимости дышал перегаром всю ночь. Лица он не видел, и глаз его, распахнутых в пустоту вот уже много часов — тоже. Ариэль не спал, и не уснул бы, как ни старайся.       В комнате было светло — утреннее солнце безжалостно резало глаза сквозь неплотно задёрнутые шторы, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. В покоях давно не убирались. Энзали медленно, боясь издать лишний звук, отстранился на несколько дюймов. Память возвращалась обрывками — рваными, грязными, вспыхивающими в голове всполохами дикой ярости и оскорблённой гордости. Он помнил, как ворвался к Ариэлю, помнил свой пьяный, жестокий шёпот.       Внутри у наследника всё похолодело. Первобытный, леденящий ужас перед тем, что он совершил. Это была не месть, не наказание. Это была чудовищная, непоправимая ошибка. Для него сладкая, но для Ариэля...?       Избалованного, самолюбивого, эгоистичного аристократа вдруг охватило отчаянное, почти детское желание всё исправить, загладить свою вину прямо сейчас. Чего раньше он никогда не испытывал. Он робко, едва дыша, протянул руку в попытках проявить хоть каплю нежности, коснуться плеча юноши, но стоило его пальцам едва задеть ткань простыни, как Ариэль весь сжался. Парень не закричал, не отпрянул — он задеревенел, превратившись в безжизненное тело. Его плечи судорожно дрогнули, словно от удара, и если бы не этот импульс, Энзали бы посчитал его мёртвым.       — Милый Ариэль...       — Пожалуйста… не надо, милорд, — едва слышно, одним дыханием прошелестел Ариэль. Теперь его "милорд" звучало как плевок, а не то, как он говорил это ранее. Его голос был сухим, надломленным. — Это… это был мой первый раз...       Энзали замер, его рука безвольно упала на матрас. Жар обдал всё тело, сковало спину. Зачем он признался в этом?       — Что?.. — вырвалось у него.       На пьяную, одурманенную голову он вообще вряд ли мог здраво рассуждать вчера ночью, а в глубине своего циничного разума почему-то считал, что смазливый, бедный мальчишка-слуга из многодетной семьи вряд ли оставался невинен в лондонских трущобах. Ему казалось, что он просто берёт то, что и так уже кому-то принадлежало.       Судорожно сглотнув, Энзали аккуратно, с надеждой не увидеть последствий своей жестокости приподнял тяжёлое шёлковое одеяло. Реальность его не пощадила. Да и достоин ли он был пощады?       Между ними, прямо на белоснежной простыни, расплывалось темное, уже подсохшее багровое пятно. Энзали опустил глаза на себя — его собственная плоть, спущенные брюки, в которых он вчера так и остался, тоже были испачканы этой кровью. Кровью Ариэля. Которой было совсем немного, но она запечаталась в памяти.       Энзали затрясло. Чувство омерзения к самому себе, удушающий стыд, паника... и всё одновременно. Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как на глаза наворачиваются дикие, злые слёзы.       — Ариэль… Боже, Ариэль, я… я не знал, — лихорадочно, задыхаясь, зашептал Энзали, пытаясь заглянуть парню в лицо, как было это возможно, без прикосновений. — Прости меня, ради всего святого, прости… Я был пьян, я услышал этих идиоток в бельевой, я сошёл с ума… Я не хотел, слышишь? Я не хотел так…       Юноша медленно, с трудом повернул голову. Его лицо было бледным, как у покойника, под глазами залегли черные тени, а покусанные губы распухли. В его широко раскрытых, пустых глазах не было ни злости, ни слёз, ни ненависти. Там была лишь выжженная, мертвая пустыня. Кажется, Ариэль просто оставил свою душу где-то там, на затворках реальности, которой больше не существовало, а здесь осталась лишь пустая оболочка.       Ариэль посмотрел на графа. Не с заботой, смущением, отрицанием, и не со страхом, или злостью... Тихо, с пугающей, профессиональной бесстрастностью спросил:       — Что принести вам на завтрак, милорд?       Он ведь приказал Ариэлю вернуться на своё место. Слуга исполнял.       Нет, теперь Энзали понял. Душу Ариэль не закрыл, он отдал её ему, вложил в грудь, как вечное напоминание о том, как он сжёг всё хорошее, что могло быть. Энзали теперь чувствовал всё, всё закрытое им же на тысячи замков. Всё вернулось. Только человека, которому он был готов дарить это, больше не было. Он убил его собственноручно.       — Мне?! — Энзали подскочил на постели, едва не путаясь в одеяле. Его голос сорвался на отчаянный возглас. — Какой, к чёрту, завтрак?! Это я… я тебе завтрак принесу! Слышишь? Лежи, не двигайся, ради бога. Подожди меня! Я всё сам принесу.       Ариэль ничего не ответил, лишь снова отвернулся к стене, закрыв глаза. Энзали, наспех накинув халат прямо на испачканную одежду, выскочил из спальни. В его голове царил хаос. Графский сын, никогда в жизни не спускавшийся на кухню по своей воле, теперь бежал по лестнице вниз, готовый разорвать любого, кто встанет на пути.       Оказавшись в огромной, дышащей жаром кухонной зоне, он вызвал настоящий переполох. Слуги испуганно роняли посуду, а миссис Поттс застыла с ножом в руке, когда молодой хозяин лично подошёл к раздаточному столу.       Энзали понятия не имел, как устроен этот мир. Он судорожно пытался вспомнить, как Брэдли и Ариэль подавали ему еду. Он заставил служанку при нём попробовать остывающую овсяную кашу и чай — не из страха отравления, а проверяя, достаточно ли это вкусно. Сам, своими руками, расплескивая горячую воду, он водрузил на серебряный поднос кофейник, тарелку с вафлями и джем. Слуги пытались перехватить у него поднос, но Энзали рявкнул так, что они отпрянули.       Он нёс этот поднос обратно наверх, на второй этаж, изо всех сил стараясь донести его в целости, не разбив тонкий фарфор. Его руки дрожали, сердце бухало в уши. Он хотел поставить этот поднос перед Ариэлем, сесть рядом, кормить его с ложечки, умолять, обещать всё, что угодно — лишь бы вернуть тот чистый взгляд, который оживил его.       Тяжело дыша, Энзали толкнул ногой дверь своей спальни и вошёл внутрь.       — Ариэль, я принёс… — начал он, но слова замерли у него на губах.       Постель была пуста. Кровавые простыни сорваны — от них не осталось и следа. Ни следа преступления.       Зато на его столе уже стоял другой, огромный, искусно сервированный поднос с завтраком. На нём горели тонкие восковые свечи, стояли накрахмаленные салфетки, чашка его любимого крепкого чая и яичное средство от похмелья, которое он даже не успел попросить. Всё было разложено с той педантичной, трогательной аккуратностью, которой обладал только один человек в этом доме.       Но самого Ариэля в комнате не было. Он выполнил свой долг и исчез, оставив Энзали наедине с его идеальным завтраком и его непоправимым грехом.       Энзали застыл посреди комнаты, всё ещё сжимая в руках принесённый с кухни поднос. Серебряные ручки больно врезались в ладони, а горячий кофе выплескивался на белый фарфор чашки, оставляя грязо-коричневые разводы. Перед глазами всё плыло.              На секретере сиротливо дымился чай, приготовленный Ариэлем. Мальчишка, едва держась на ногах, превозмогая боль и унижение, убрал постель, стёр следы его преступления и подал завтрак своему насильнику, просто чтобы не нарушить заведённый порядок. Чтобы остаться слугой. Чтобы не дать Энзали ни единого шанса побыть человеком и вымолить прощение.       С глухим рычанием Энзали швырнул свой поднос на пол. Тонкие блюдца с грохотом разлетелись на осколки, джем ярким, кроваво-красным пятном размазался по дорогому ковру. Вспышка ярости не принесла облегчения.       Он бросился к выходу, распахнул дверь и вылетел в коридор. Его халат развевался, домашние туфли глухо шлепали по паркету. Ему было плевать, как он выглядит, плевать, если его увидит отец или кто иной. Ему нужно было найти Ариэля. Прямо сейчас.       Он обыскал всё западное крыло, заглянул в бельевую, но коридоры были пусты. Наследник спустился по служебной лестнице на цокольный этаж, тяжело дыша и дико озираясь по сторонам. Слуги, встречавшиеся ему на пути, испуганно вжимались в стены, видя всклокоченного, бледного молодого хозяина с безумным блеском в глазах.       Наконец у входа в библиотеку он столкнулся с мистером Пресли. Старый дворецкий стоял со стопкой гостевых книг, и при виде Энзали его брови едва заметно поползли вверх. Он скользнул взглядом по испачканным брюкам графа, видневшимся из-под халата, и в его глазах застыло тяжелое, страшное понимание.       — Где он? — задыхаясь, спросил Энзали, делая шаг к старику. — Где Ариэль, Пресли? Не лги мне.       Дворецкий медленно, с достоинством опустил книги на ближний геридон.       — Ариэль взял утренний расчёт, милорд. Он покинул поместье полчаса назад.       Энзали покачнулся. Побледнел.       — Как… покинул? Куда?       — Он отказался от жалования за последнюю неделю, — безжалостно продолжал Пресли, и в его выцветших глазах Энзали впервые увидел открытое, глубокое презрение. — Собрал свои немногочисленные вещи и ушёл через задние ворота. Я не имею права удерживать слугу, который расторгает договор по собственному желанию, даже если он уходит в никуда.       — В никуда… — эхом повторил Энзали. Горло перехватило.              Теперь Ариэля ждала нищета. Без рекомендаций от графа Эверарда его не взяли бы даже чистить конюшни в приличный дом. Он обрёк себя и свою семью на голод, лишь бы оказаться как можно дальше от этого места. От него.       — Вы получили то, что хотели, милорд? — тихо, почти неразличимо спросил дворецкий. В этом вопросе не было дерзости — только бесконечная скорбь человека, который видел, как рушится последняя живая душа в этом проклятом доме.       — Я его верну, — дрогнувшим голосом предположил Энзали, но добавил, взяв себя в руки: — Я верну его. Во что бы то ни стало.