Классовая борьба

Их запихнули в три разных бронированных микроавтобуса. Феликса оставили лежать на асфальте — его тело накрыли чёрным пластиком, даже не дав возможности попрощаться. Чонина, который пытался вырваться к нему, двое полицейских удерживали с такой силой, что сломали ему два пальца. Он не кричал — только смотрел в ту сторону, где под дождём темнел силуэт тела, и его губы беззвучно повторяли имя. Бан Чана везли отдельно. Он сидел в наручниках, прикованный к кольцу в полу, и молчал. Напротив него сидели двое оперативников, они пытались заговорить, но он смотрел сквозь них. В его голове снова и снова прокручивался момент: Феликс шагает вперёд, улыбается, и вдруг — звук, тело оседает, кровь. Он мог бы отдать любой приказ, чтобы спасти его. Он не отдал. Он позволил Феликсу быть на виду, потому что верил в перемирие. Проклятая вера. В другой машине Минхо, раненный в бедро, лежал на полу, истекая кровью. Полицейские не оказали ему помощь до самой станции. Он стиснул зубы, не издав ни звука. В его голове была только мысль: «Мы проиграли. Потому что они выстрелили в самого беззащитного. Мы должны были быть жестче с самого начала». Но он молчал, потому что слова были бесполезны. Чан Бин и Сынмин сидели в одной машине. Чан Бин, с пулей в плече, всё ещё пытался освободиться, но его скрутили в три оборота. Сынмин молчал, глядя в пол. Они не обменялись ни словом — оба знали, что их жизнь только что перевернулась окончательно. Джисон и Хёнджин были в третьей машине. Джисон, обычно болтливый, сейчас сжался в комок и тихо плакал. Хёнджин смотрел на него с презрением, но не говорил ни слова. Он рисовал на запотевшем стекле лица своих друзей — Минхо, Бан Чана, Феликса. Феликса он нарисовал последним, а затем стёр его пальцем, оставив только размытое пятно. Их развели по разным изоляторам в центре временного содержания. Каждого допрашивали по пятнадцать часов в сутки, меняя следователей, чтобы сбить с толку. Сынмину угрожали его сестрой — показывали фотографии, где она стоит у школы, и говорили: «Скажешь правду, и мы отпустим её. Не скажешь — она пойдёт по твоим стопам». Сынмин сломался первым. Он начал говорить, называть имена, планы, всё, что знал, лишь бы защитить сестру. Но когда он выдал информацию, ему сказали: «Твоя сестра уже арестована за пособничество. Ты только усугубил её дело». Он закричал, кинулся на следователя, и ему добавили статью за нападение на представителя власти. Джисона сломали иначе — предложили сделку: он выдаёт всех своих хакерских контактов, и ему дадут двадцать лет вместо пожизненного. Он согласился, потому что в его глазах уже не было борьбы. Он видел мёртвого Феликса, и его идеализм умер вместе с ним. Он назвал все явки и пароли, и через месяц сеть активистов была разгромлена. Джисона презирали остальные, но он больше не мог думать о чести. Чан Бина не могли сломать. Он смеялся в лицо следователям, даже когда его били резиновыми дубинками. Но когда ему показали видео, где его мать — одна женщина, работающая уборщицей — стоит на коленях перед полицией и умоляет простить сына, он замолчал. Он сдал только себя, но не товарищей. За это его изолировали и начали психологическую обработку. Минхо держался дольше всех. Он был слишком холодным, слишком отстранённым. Но они нашли его слабость — его родителей, рабочих, которых уволили с завода за то, что они «воспитали террориста». Минхо узнал об этом, когда ему показали письмо от матери, где она писала, что они лишились дома и теперь живут в подвале. Он закрыл глаза и сказал: «Делайте что хотите. Я не скажу ни слова». Его избивали, но он молчал. Хёнджин не говорил ничего. Он рисовал на стенах камеры, и его рисунки были настолько мрачными, что охранники боялись их. Они пытались заставить его заговорить, угрожая уничтожить его блокноты, но он ответил: «Рисую, чтобы не сойти с ума. Если заберёте — я убью себя, и вам нечего будет предъявить». Они оставили его в покое. Бан Чан не сказал ни слова за всю неделю допросов. Он сидел с каменным лицом, и даже когда ему показали видео смерти Феликса в замедленной съёмке, он не дрогнул. Только его глаза на мгновение стали пустыми, а затем он спросил: «Кто стрелял?» Следователи не ответили. Но он знал — это был агент его отца. Он поклялся себе, что выживет, чтобы отомстить. Открытый процесс, транслируемый по государственному телевидению, был тщательно срежиссирован. В зале сидели родители погибших полицейских, которые плакали и кричали, требуя смертной казни. Адвокаты, назначенные государством, были вялыми и некомпетентными — они даже не подали ходатайство о приобщении документов о коррупции, потому что «следствие не нашло их достоверными». Прокурор, молодой и амбициозный, строил обвинение на том, что террористы убили пятерых полицейских и двух заложников. Он показывал кадры с камер, где Бан Чан стрелял в ответ, где Чан Бин ломал шею офицеру, где Сынмин палил из автомата. Он не упомянул, что огонь открыли полицейские первыми, что Феликс был убит снайпером без предупреждения, что заложники погибли от случайных пуль самих спецназовцев. Мать Бан Чана, которую допустили в зал как свидетельницу, попыталась выступить. Она рассказала о том, как её муж отдал приказ, как он планировал убить всех, чтобы замять скандал. Но судья перебил её, заявив, что «эти показания не имеют отношения к делу», и её удалили под конвоем. Она успела крикнуть сыну: «Я не оставлю тебя!», но её заткнули. Бан Чан смотрел на это всё с ледяным спокойствием. Он знал, что проиграл, но не дал себе заплакать. Когда судья спросил, признаёт ли он свою вину, он ответил: «Я признаю, что мы нарушили закон. Но мы не убивали заложников. Это ваши люди убили их и нашего друга. Я требую расследования смерти Ли Феликса». Судья проигнорировал это. Чонин, который ещё не оправился от травмы, сидел с повязкой на руке. Он не смотрел на судью, он смотрел на портрет Феликса, который Хёнджин успел нарисовать на клочке бумаги и передал ему через адвоката. Он сжимал этот рисунок в руке, и его губы шевелились, будто он говорил с мёртвым. Приговор был объявлен на второй неделе: Бан Чан, Чан Бин, Сынмин и Чонин — пожизненное заключение, строгий режим. Минхо — сорок лет за участие в убийствах. Хёнджин — двадцать пять лет за организацию. Джисон — двадцать лет, благодаря сотрудничеству. Все они были признаны виновными в терроризме и убийствах. Смертная казнь была заменена на пожизненное под давлением международных организаций, но без права на амнистию. Когда судья ударил молотком, Чонин закричал: «А Феликс? Он был убит без суда! Почему вы не расследуете его смерть?!» Его вывели из зала силой, и он ударился головой о дверной косяк, оставив кровавый след. Но никто не остановился. Первые месяцы в тюрьме строгого режима были настоящим адом. Их поместили в разные корпуса, чтобы они не могли общаться. Бан Чан сидел в одиночной камере, где стены были серыми и влажными. Он не мог видеть небо, только маленькое зарешёченное окно под потолком. Он начал вести дневник — чтобы не забыть, ради чего они начинали. Но каждая запись заканчивалась именем Феликса. Минхо, благодаря своей физической форме, был переведён в общий блок и быстро стал лидером среди заключённых. Он не позволял никому трогать себя или тех, кто ассоциировался с его командой. Но ночами он плакал, уткнувшись лицом в подушку, вспоминая, как Феликс всегда успокаивал его вспышки гнева. Теперь его ярость была направлена в пустоту, и она разъедала его изнутри. Чан Бина перевели в карцер за драки. Он постоянно вступал в конфликты, потому что не мог вынести несправедливости. Он требовал встречи с матерью, но ему отказывали. Однажды ему передали письмо от неё: она писала, что не может больше платить за адвокатов, что она больна и скоро умрёт. Чан Бин разбил о стену стул, и его заковали в смирительную рубашку на две недели. Сынмин сидел в одиночке, ему было запрещено общаться с кем-либо. Его сестра была освобождена, но она перестала отвечать на его письма. Он понял, что она отвернулась от него, и это сломало его окончательно. Он перестал есть, и его кормили через принудительную трубку. Его вес упал на двадцать килограммов. Хёнджин в своей камере рисовал. Он создал серию портретов всех девятерых, но особенно часто он возвращался к лицу Феликса. Он рисовал его улыбающимся, спокойным, тёплым. Однажды охранник заметил эти рисунки и забрал их, сказав, что «террористам не разрешается искусство». Хёнджин впал в ярость, напал на охранника, и его отправили в психушку на месяц. Джисон, который получил меньший срок, попытался наладить жизнь. Он начал работать в тюремной библиотеке, но его сотрудничество с властями сделало его изгоем среди других заключённых. Его били, называли «крысой». Он больше не улыбался, его глаза потухли. Он понимал, что предал своих, и это знание отравляло его каждый день. Чонин не мог оправиться от потери Феликса. Он постоянно видел его во сне, просыпался с криками и звал его имя. Его поместили в психиатрическое отделение, где он сидел на антидепрессантах, которые делали его сонным и апатичным. Он почти не говорил, только иногда шептал: «Я должен был защитить его». Когда его спрашивали о планах, он отвечал: «У меня нет планов. Без него нет будущего». Мать Бан Чана, несмотря на домашний арест, продолжала борьбу. Она тайком встречалась с журналистами, передавала им копии документов, которые Чонин успел загрузить в облако до смерти. Она требовала пересмотра дела и расследования убийства Феликса. Её голос звучал на маленьких независимых радиостанциях, и некоторые люди начали вспоминать ту историю. Но власти давили — её лишили всех средств, заблокировали счета, и она была вынуждена продавать драгоценности, чтобы платить адвокатам. Однажды, в холодный ноябрьский вечер, она вернулась домой после очередного судебного заседания. На лестнице её ждали трое мужчин в чёрном. Они ничего не сказали — только нанесли несколько ударов, которые не оставили внешних следов, но повредили внутренние органы. Она упала, и они ушли. Соседи нашли её только утром. В больнице она прожила три дня, а затем скончалась от разрыва селезёнки. Официальная причина — «последствия инфаркта». Бан Чану сообщили об этом через неделю. Он сидел в камере и читал письмо от адвоката, где было написано сухо: «Ваша мать скончалась. Приносим соболезнования». Он не заплакал. Он лишь закрыл глаза и просидел так до утра. На следующий день он попросил передать ему блокнот и написал единственную строчку: «Теперь я действительно один. Прости, Феликс, я не смог спасти никого». Минхо узнал о смерти матери Бан Чана и впал в ярость. Он попытался организовать бунт в тюрьме, но был подавлен. Его перевели в ещё более строгий изолятор, где он сидел двадцать три часа в сутки. Он перестал есть, и его начали кормить насильно. Его тело слабело, но дух оставался несломленным. Чан Бин, узнав о смерти матери своего лидера, закрылся в себе. Он больше не дрался. Он просто сидел и смотрел на стену, иногда повторяя: «Они убили всех, кто нам верил». Он стал тенью того бойца, которым был когда-то. Прошло пять лет. Чонин, наконец, вышел из психушки, но он был лишь оболочкой человека. Его выпустили в общий блок, но он ни с кем не разговаривал. Он тайком достал бумагу и карандаш и начал писать длинное письмо — к Феликсу. Он писал о том, как скучает, как винит себя, что не остановил его, что не прыгнул на пути пули. Он писал о том, что все их мечты разбиты, что реформы провалились, и что его родители, которые были богаты, теперь отреклись от него. Он закончил письмо фразой: «Мы проиграли, но я всё равно люблю тебя. И я скоро приду к тебе». Через неделю Чонина нашли в камере с перерезанными венами. Он использовал осколок разбитой кружки. Перед смертью он написал на стене кровью: «Феликс, я иду». Власти объявили это самоубийством и быстро закрыли дело. Когда Бан Чан узнал о смерти Чонина, он впервые заплакал. Он сидел в своей камере и рыдал, как ребёнок, потому что понял: их команда умирает по одному. Сначала Феликс, теперь Чонин. Он знал, что Чонин не вынес разлуки с тем, кого считал центром группы. И это была его, Бан Чана, вина — он не сумел сохранить их единство после трагедии. Через месяц после смерти Чонина в тюрьму пришла весть, что Хёнджин покончил с собой в психушке. Он нарисовал на стене всех девятерых, а затем повесился на простыне. На его теле нашли записку: «Я хочу быть там, где есть Феликс. Прощайте». Бан Чан, Минхо, Чан Бин и Сынмин остались втроём. Джисона переведи в другую тюрьму, ничего не сказав остальным соучастникам. Связь между ними была разорвана. Они больше не могли писать друг другу, потому что администрация перехватывала письма. Сынмин, который всё ещё сидел в одиночке, получил известие о самоубийстве Чонина и Хёнджина. Он долго молчал, а затем написал короткое письмо Бан Чану, которое по счастливой случайности, прошло цензуру: «Мы были едины, пока он был жив. Теперь мы просто осколки. Я не знаю, зачем жить дальше. Но я буду жить, чтобы помнить. Помни и ты». Бан Чан прочитал это письмо и понял, что Сынмин прав. Они не могут больше мстить, не могут бороться. Они могут только помнить. И он решил, что будет жить ради этой памяти. Десять лет спустя. Чан вышел на свободу по состоянию здоровья — у него диагностировали неизлечимую болезнь лёгких, последствие газовой атаки во время одного из бунтов. Он был слишком слаб, чтобы представлять опасность, и его выпустили досрочно. Ему было тридцать три года, но он выглядел на шестьдесят. Он вышел на улицы Сеула, которые изменились. Школы стали чуть прозрачнее, но коррупция процветала в новых формах. Его имя почти забыли, только старые активисты иногда упоминали «восемь террористов». Он пошёл на кладбище, где были похоронены Феликс, Чонин и Хёнджин. Их тела перевезли на семейный участок Бан Чана, который он выкупил через адвоката. Чан стоял перед тремя могилами и плакал, впервые за долгие годы. Рядом с могилой Феликса лежал тот самый рисунок Хёнджина — выцветший, но сохранившийся. Бан Чан поднял его и прижал к груди. Он вспомнил, как Феликс улыбался в тот день, как он говорил: «Мы не враги, мы голос». И этот голос замолк навсегда. Минхо оставался в тюрьме, ему дали пятьдесят лет, без права на досрочное. Чан Бина перевели в другую колонию, и о нём ничего не было слышно. Сынмин вышел через восемь лет, но уехал в провинцию и работал водителем такси, никому не рассказывая о своём прошлом. Джисон отсидел свои двадцать и исчез — говорили, что он эмигрировал в Австралию. Бан Чан не стал искать их. Он знал, что их время прошло. Он поселился в маленькой квартире, которую купил на деньги от продажи вещей матери. Каждый день он ходил на кладбище и сидел у могилы Феликса, глядя на небо. Иногда он слышал голос Феликса в своей голове: «Ты всё ещё борешься?» — и он отвечал: «Нет, я просто помню».