Последняя хранительница

      Чувства возвращались медленно, как будто пробивались сквозь несколько слоёв ваты.       Сначала Лира поняла, что лежит. Потом — что лежит на чём-то мягком. Это было неправильно. Последнее, что она помнила — каменный пол, холод цепей на запястьях, тишина после того, как за возможным спасителем закрылась дверь. Мягкого там не было.       Она не двигалась.       Руки не были в цепях. Это тоже было неправильно. Цепи снимают не просто так.       Запах. Не тот, не воск, не кровь, не сырость старого камня. Что-то едва уловимое, чистое, немного резкое. Лира не могла сразу опознать его, и именно эта невозможность опознать запах заставила сердце забиться быстрее. Незнакомое место. Незнакомые условия. Она не знала правил этого места, не знала, где выход, не знала, сколько человек снаружи и что им от неё нужно.       На неё медленно накатывал ужас.       «Это какой-то новый уровень пыток? Или меня принесли подлечить перед следующим раундом?»       Она постаралась расслабить тело, делая вид, что по-прежнему без сознания. Потом еле-еле приоткрыла глаза. Узкая щель, не больше. Вокруг неё было что-то вроде шторки, полупрозрачной, слабо колышущейся. За ней угадывались очертания комнаты, какой-то свет, но ничего конкретного. Лира закрыла глаза снова.       Она начала методично напрягать каждую мышцу. Сначала пальцы рук — есть, слушаются, хотя тянет в местах порезов. Предплечья — болят, но двигаются. Плечо — хуже, там что-то глубокое, но не сломано. Спина — при попытке напрячь мышцы вдоль позвоночника обожгло справа, она запомнила это место и пошла дальше. Бёдра, колени, икры, пальцы ног. Тело всё ещё болело, но её явно слегка подлечили: движение было возможным, пусть и дорогим.       Хорошо. Значит, двигаться можно.       Она снова чуть приоткрыла глаза. На тумбочке рядом стоял графин с водой и пустой гранёный бокал. Лира уставилась на него секунду. Потом перевела взгляд обратно на шторку.       Где-то снаружи появился звук. Шаги. Медленные, спокойные, приближающиеся.       Лира напряглась всем телом.       В тот момент, когда чья-то рука отодвинула шторку, она уже действовала. Резко вскочила на колени. Тело ответило болью настолько резкой, что на секунду потемнело в глазах. Схватила бокал и одним движением разбила его о край тумбочки. Крупный осколок впился в ладонь сразу же, как она его сжала. Тонкая струйка крови потекла по руке вниз к локтю.       Лира замерла, направив импровизированное оружие в сторону пришедшего.       Белые волосы. Чёрная повязка. На губах улыбка — такая же нарочито беззаботная, как тогда, в камере, только теперь к ней примешалось лёгкое удивление.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       Мужчина хмыкнул.       — Я вижу, ты уже пришла в себя. — Он посмотрел на осколок в её руках. — Убери это, и так уже поранилась.       Лира дёрнулась, как будто только сейчас по-настоящему пришла в себя. Порывисто отложила осколок на кровать рядом и уставилась на него.       — Простите, я просто подумала, что это те… — она не договорила.       — Те, кто тебя пытал? — он произнёс это совершенно ровно, без осуждения и без сочувствия, просто констатируя факт. Потом чуть склонил голову набок. — Нет. Это медицинское крыло техникума. Те, кто тебя пытал, сейчас на совещании и пьют чай. Ты в безопасности, насколько это вообще применимо к твоей ситуации.       Он кивнул на её руку:       — Дай посмотрю.       Лира медленно, слегка настороженно протянула руку. Он присел на край кровати напротив неё, взял её ладонь и осмотрел порез. Движения были точными, слишком точными для человека, который производил впечатление, будто ему на всё плевать. Из ящика тумбочки он вытащил бинты, стянул края пореза и наложил повязку. Закрепил узел, отпустил её руку.       — Знаешь, — произнёс он после паузы, не торопясь вставать, — обычно люди в твоём положении первым делом спрашивают «где я» или «что вам от меня нужно». А ты сразу начала сражаться. Практично. — Он усмехнулся уголком рта. — Мне нравится.       — Что со мной решили сделать? — спросила Лира чуть настороженно.       Он не спешил с ответом. Встал, засунул руки в карманы. Потом, будто что-то решив, сунул руку во внутренний карман куртки.       Движение было будничным, почти небрежным, но Лира наверняка заметила, как на долю секунды его лицо перестало быть насмешливым, совсем коротко, будто он сам не ожидал, что жест дастся тяжелее, чем должен был.       Он вытащил потрёпанную кожаную книжицу и положил её на край кровати, рядом с забинтованной рукой Лиры. Не протянул, не отдал, просто положил, чтобы она видела. И не убрал в карман обратно.       — У меня было два дня, чтобы решить, что с тобой делать. Один я потратил на дорогу и на это, — кивок в сторону книжки. — Значит, времени на разговоры у нас осталось не так много, как хотелось бы.       Он вдруг склонил голову набок, и в этом движении появилось что-то новое — не насмешка, а внимательность человека, который только что заметил дыру в чужом рассказе и теперь прикидывает, насколько она большая.       — Знаешь, что мне показалось странным, пока я читал? — Он постучал указательным пальцем по обложке. — Ты рассказала мне тогда почти всё. Имя, зачем приехала, про мать, про дом. Даже про ножницы упомянула, сказала, оружие, которым пользоваться могу только я, и всё. — Он чуть прищурился. — А вот про то, что это не просто оружие, а часть техники, у которой, судя по этой книжке, есть что-то вроде уровней, целая система, которую передают из поколения в поколение в тайных окия по всей Японии — про это ты не сказала ни слова.       Он выдержал паузу, глядя на неё уже без всякой лёгкости в лице.       — Забавно получается. Я знаю о твоей технике больше, чем узнал от тебя лично, а всё потому, что твоя собственная мать была куда откровеннее с бумагой, чем ты со мной. Так что давай начистоту, Райра: что у тебя за техника на самом деле, и на каком ты сейчас уровне? Потому что молчать дальше, начиная с этого момента, будет выглядеть так, будто ты нарочно что-то от меня прячешь. А мне бы не хотелось так думать о человеке, за которого я только что соврал старейшинам.       Лира тяжело выдохнула, и ее ребра обожгло болью.       — Тогда я не могла сказать все открыто, но сейчас я все расскажу. Она на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла их — чернота исчезла, и глаза заполнились ровным белым светом.       Резкий вдох сорвался у неё с губ раньше, чем боль в рёбрах отступила достаточно, чтобы говорить свободно, и на секунду лицо исказилось гримасой — быстрой, тут же спрятанной за упрямо сжатыми зубами.       Годжо не шевельнулся, но что-то в его позе неуловимо изменилось: расслабленность никуда не делась, просто стала настороженной, как у человека, который перестал играть и начал по-настоящему смотреть.       Когда её веки снова разомкнулись, он невольно подался чуть вперёд.       Тьма в её глазах исчезла без следа. На месте привычной темноты, почти чёрной, разлился ровный, безупречно белый свет: не мерцающий, не пульсирующий, а плотный, сплошной, будто кто-то стёр радужку и зрачок одним движением и залил пустоту сиянием. Свет отражался в полумраке палаты, на секунду выхватив из тени её осунувшееся, бледное лицо, следы засохшей крови у линии волос, тонкую сетку сосудов на веках.       Он смотрел прямо на неё, не моргая, и на его собственном лице, том самом, которое обычно скрывало абсолютно всё, на миг проступило нечто настоящее. Не страх. Не настороженность старейшин, которую она видела в той комнате с цепями. Что-то другое, более редкое на этом лице: неприкрытое, почти детское любопытство, смешанное с искренним восхищением.       — Ну надо же, — тихо произнёс он, и в голосе не осталось ни капли привычной насмешки. — А вот это уже интересно.       Лира нашла взглядом его нить. Светлая, в начале немного серая, с несколькими тёмными пятнами — следы тяжёлых событий, которые не исчезают, а просто затихают.       — Я могу видеть нити судьбы, — начала она. — Нити людей, проклятий… Следы чувств и воспоминаний, которые остались в мире после них. Не сами воспоминания целиком, а скорее их отголоски. Самые яркие моменты, которые по какой-то причине не исчезли вместе с человеком.       Она на мгновение отвела взгляд в сторону.       — Я могу читать эти нити, касаться их и… резать. Во время боя нить судьбы словно распадается на множество вероятностей. Тогда я вижу возможные варианты развития событий и могу отсекать некоторые из них, повышая свои шансы на победу.       Лира невесело усмехнулась.       — Хотя, если честно, я сама знаю о своей технике далеко не всё. Большая часть того, что мне известно, основана на словах матери и собственных догадках.       Она слегка пошевелила затёкшими плечами и продолжила:       — Насколько я понимаю, развитие техники разделено на ступени. Сейчас я нахожусь примерно на четвёртой. Я могу видеть нити, читать их, прикасаться к ним и разрезать вероятности. Четвёртую ступень я завершила совсем недавно. Там, в Никко. В том доме, где вы меня нашли.       На несколько секунд в комнате повисла тишина.       — Что будет дальше, я не знаю. Какие способности откроются на следующих ступенях — тоже. Мать не успела закончить моё обучение.       Лира опустила взгляд на свои руки.       — Всё, что я знаю о своей технике, я узнала от неё. Именно поэтому я приехала в Японию. Не за силой и не за какими-то тайными знаниями. Я просто хотела найти ответы.       Она снова посмотрела на Сатору.       — И это всё, что мне известно.       Он слушал, не перебивая ни разу — редкая для него дисциплина, — и всё это время белое сияние в её глазах держало его внимание крепче любых слов. Когда она закончила, он ещё несколько секунд молчал, будто прокручивал услышанное заново, раскладывая по полочкам.       Потом медленно откинулся на спинку стула, и уголок его рта дрогнул не в привычной ухмылке, а в чём-то более сдержанном, почти задумчивом.       — Нити судьбы, — повторил он, будто пробуя фразу на вкус. — Знаешь, за без малого пятнадцать лет в этом деле я видел территории, проклятия высшего разряда, шамана, который договаривался с духом дерева вместо того, чтобы его изгнать, и вот теперь — нити. — Он покачал головой, и белые пряди качнулись вместе с этим движением. — Мир определённо не устаёт меня удивлять.       Годжо перевёл взгляд на её глаза, всё ещё залитые ровной белизной, и рассматривал их с откровенным интересом, не заботясь о том, что смотрит слишком пристально.       — Значит, четвёртая ступень. Совсем свежая, только пару дней назад. — Он усмехнулся. — Неплохой способ отпраздновать повышение — разгромить проклятие с пальцем внутри и рухнуть без сознания посреди разрушенного дома.       Он подпёр подбородок кулаком, разглядывая её уже спокойнее, без прежней остроты в лице, но не менее внимательно.       — То, что ты не знаешь, что там дальше на пятой, шестой — это, честно, не самая страшная проблема. Плохо другое, — он кивнул на дневник, всё ещё лежавший на краю кровати. — Судя по тому, что я успел прочитать, эта твоя семейная лавочка с ножницами и ступенями — вещь настолько закрытая, что о ней не знают ни в Токио, ни в Киото. Ни один реестр, ни одна школа. Это делает тебя либо очень ценной находкой, либо очень удобной мишенью. Иногда и тем, и другим сразу.       Пауза. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то новое не любопытство и не расчёт, а что-то более медленное, оседающее.       — Знаешь, что мне непонятно, — произнёс он наконец. — Проклятие в том доме само по себе не тянуло больше, чем на третий ранг. Место мрачное, история кровавая, но не настолько, чтобы вырасти до первого. А оно было первым. — Пауза. — Пальцы Сукуны умеют усиливать проклятия. Если такой палец оказывается рядом с тварью — она вырастает. Иногда значительно.       Лира смотрела на него. Мысль складывалась быстро, сама собой, как складываются улики в знакомом порядке.       — Тогда кто-то принёс его туда намеренно, — произнесла она. — Пальцы не оказываются где попало случайно?       — Нет, — согласился он. — Не оказываются.       Несколько секунд они молчали оба.       Кто-то знал об этом доме. И о том, что там живёт.       Он выпрямился, хлопнул ладонями по коленям с видом человека, принявшего решение       — Хорошо. Вот что я тебе скажу, Райра: правду о ступенях и нитях старейшинам я вываливать не собираюсь, по крайней мере, не сразу и не всю. Но и вечно скрывать это тоже не получится, а значит, нам с тобой нужно придумать, что именно им можно, а что нельзя знать. Причём быстро, потому что два дня, которые мне дали, уже почти истекли.       Он склонил голову набок, и в его голосе, при всей лёгкости тона, прозвучало нечто похожее на серьёзный вопрос.       — Так что для начала объясни мне: ты вообще чего хочешь? Остаться здесь, в Японии, разбираться дальше с дневником матери, с этими окия? Или, как только на ногах устоишь, взять свой дневник и раствориться где-нибудь подальше от старейшин, которые до сих пор не до конца уверены, что тебя не стоило прикончить ещё в той комнате со свечами?       Он развёл руками, будто взвешивая оба варианта на невидимых весах.       — Потому что от твоего ответа будет зависеть, что именно я скажу им уже совсем скоро. Время почти вышло — тот самый отчёт, который я обещал старейшинам, будет с минуты на минуту, а не когда-нибудь потом. А врать наугад, не зная, чего хочешь ты сама, — не самая моя сильная сторона. Обычно я предпочитаю врать по существу.       Белизна медленно растворилась, и на её месте вернулась привычная темнота глаз почти чёрная, спокойная, наблюдающая. Голос, ещё минуту назад срывающийся от боли в рёбрах, теперь звучал ровно, чётко, без единой лишней эмоции, тем самым тоном, которым, она разговаривала на допросах у себя на родине.       — Ты сказал, что это школа или техникум, верно? Тут учат детей? Тогда нужно предложить им сделать меня ученицей. Да, старовата, но ученик всегда под контролем, за ним удобно следить.       Годжо несколько секунд молчал, глядя на неё с прищуром, который постепенно расползался в неприкрытое, почти восхищённое веселье.       — Ученица, значит.       Он хмыкнул, потом рассмеялся — коротко, искренне, запрокинув голову.       — Ты десять минут назад разбивала стакан, чтобы меня же им и пырнуть, а теперь спокойно предлагаешь записать себя в первогодки рядом с шестнадцатилетними детьми. — Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, но взгляд под повязкой уже снова стал цепким, оценивающим. — Хотя, признаю, ход умный. Студент — это статус, за которым логично следить каждый день, не вызывая вопросов. Не пленница, не гостья, не подозреваемая на свободном выпасе. Просто ещё одна девчонка за партой, только чуть старше и с ножницами вместо линейки. Да и единственный, кому тебя могут доверить — это я.       Он поднялся со стула, одёрнул куртку и на мгновение задержал взгляд на дневнике, всё ещё лежавшем на краю кровати рядом с её рукой.       — Старейшинам это должно понравиться даже больше, чем мне. Контроль они любят куда сильнее, чем справедливость. — Он подмигнул, хотя из-за повязки это выглядело скорее угадываемым, чем видимым жестом. — Дай мне немного времени всё это красиво завернуть.       Он потянулся за дневником, убирая его обратно во внутренний карман, и на прощание бросил на неё последний взгляд уже без насмешки, скорее с чем-то похожим на уважение.       — Постой, — сказала Лира. — Я должна пойти с тобой. Если они хотят увидеть послушную ученицу, которая подчиняется наставнику, я должна показать им это. Что ты спокойно управляешь мной. Нужно только быстро подлатать раны, чтобы я могла идти сама, и сменить одежду.       Он остановился, уже развернувшись было к выходу, и на мгновение завис не в театральной паузе, а по-настоящему, будто прикидывал в уме что-то, что не укладывалось сразу.       Потом медленно обернулся.       Взгляд скользнул по ней — по бледному, ещё не до конца отошедшему от шока лицу, по забинтованной руке, по тёмным пятнам, проступавшим сквозь ткань там, где под повязками ещё сочилась кровь.       — Ты сейчас, — произнёс он медленно, с ноткой почти скептического удивления, — выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, а потом он сдал назад и переехал ещё раз для верности. И предлагаешь встать и пойти со мной на совет стариков, которые ещё вчера обсуждали, не проще ли тебя прикончить.       Он покачал головой, но в этом жесте уже не было насмешки только что-то похожее на расчёт, быстро прокручивающийся за внешней лёгкостью.       — С другой стороны… — он побарабанил пальцами по обложке дневника, — картинка и правда получится убедительнее, если старейшины увидят это своими глазами, а не услышат в моём пересказе. Послушная студентка, еле держащаяся на ногах, но всё равно являющаяся по первому слову наставника. Такое действительно работает лучше любых моих красивых слов.       Он чуть помолчал, потом кивнул в сторону коридора.       — Но сначала — к Сёко. Решение не мне одному принимать.       Они вышли в коридор вместе, и Лира впервые за долгое время оказалась за пределами той маленькой палаты с шторкой. Коридор медицинского крыла был длинным, с рядами закрытых дверей по обе стороны, тихим в этот час, только где-то в дальнем конце горел свет и слышалось лёгкое позвякивание инструментов. Запах антисептика здесь стоял гуще, мешаясь с чем-то деревянным и старым, запахом самого здания, впитавшего в себя годы.       Годжо шёл не торопясь, чуть впереди, и не оглядывался, просто знал, что она идёт следом, и этого было достаточно. Лира держалась рядом, чуть позади, каждый шаг давался с усилием, которое она старательно не показывала, но рёбра напоминали о себе при каждом движении, тупо и методично.       Свет в дальнем конце коридора принадлежал небольшому кабинету с приоткрытой дверью. Годжо толкнул её, не постучав.       Девушка внутри стояла спиной к ним, перебирая что-то на полке над раковиной. Растрёпанные тёмные волосы были наспех собраны, халат чуть помят, как у человека, которого разбудили раньше, чем следовало, и который давно привык к этому. В зубах, ещё не зажжённая, покачивалась сигарета.       — Я же сказала — следующие полчаса не беспокоить, — произнесла она, не оборачиваясь, тем ровным голосом человека, которого сложно удивить.       — Это не «беспокоить», это «производственная необходимость», — ответил Годжо.       Сёко обернулась. Взгляд скользнул по нему быстро, привычно, без особого интереса и остановился на Лире. Несколько секунд она смотрела молча, с тем прищуром, каким смотрят не на человека, а на историю болезни, ещё не дописанную до конца. Потом вынула сигарету изо рта и убрала её в карман халата.       — Садись, — сказала она Лире, кивнув на кушетку у стены, и уже через секунду была рядом, взяв её забинтованную руку и поворачивая её так и эдак, разглядывая проступившие сквозь марлю тёмные пятна. Лира молча подчинилась. Пальцы у Сёко были холодными и очень точными.       — Ты хоть иногда даёшь пациентам поспать нормально, или это принципиальная позиция? — произнесла она, всё ещё разглядывая повязку, ни к кому конкретно не обращаясь.       Она опустила руку Лиры и прошлась взглядом по остальному: по бледной коже, по тёмным теням под глазами, по тому, как Лира держит плечи, аккуратно, с чуть заметным наклоном вправо, туда, где под повязками болело сильнее.       — Трещины в рёбрах я так быстро не залечу, — произнесла она наконец, доставая из шкафчика у стены несколько ампул. — Могу закрыть открытые раны, чтобы не кровило. Остальное — сила воли и проклятая энергия, если умеешь. После обратно сюда, и без разговоров. Она повернулась к Годжо.       — Ты пришёл спросить, можно ли ей дойти до совета старейшин, я угадала?       — Ты всегда угадываешь, — сказал он с тем же беззаботным видом.       — Потому что ты всегда приходишь с одним и тем же лицом, когда хочешь, чтобы я сказала «да» на что-нибудь глупое. — Она не стала ждать ответа и снова посмотрела на Лиру. — Медицински — плохая идея. Стратегически, судя по тому, что я успела услышать из коридора, — возможно, единственная, которая у вас есть. Так что решай сама. Могу подлатать самые открытые места по-быстрому, чтобы ты хотя бы не падала на ровном месте. Но на ногах ты будешь держаться на силе воли, а не на здоровье. Хочешь так рискнуть — твоё право.       — Я согласна, — сразу же ответила Лира. — Усилю тело проклятой энергией.       Сёко смерила её долгим взглядом не одобрительным и не отрицающим, а тем спокойным, профессиональным взглядом врача, который уже привык, что пациенты редко выбирают лёгкий путь, если у них вообще есть выбор.       — Проклятой энергией тело поддержать можно, — сказала она, быстро прикасаясь ладонями к открытым ранам на животе и спине — резкое тёплое ощущение пронзило кожу. — Но это не волшебная кнопка. Ты обманешь нервные окончания, заставишь мышцы слушаться дольше, чем они бы стали сами. Но трещину в ребре это не срастит и кровь заново не нагонит. Просто отсрочишь момент, когда тело потребует счёт за всё разом. После — обратно сюда. Это не обсуждается.       Она потянулась к полке и достала чистую рубаху — простую, тёмную, явно из общих запасов техникума.       — Переоденься. И умойся — у тебя кровь засохла у виска, старейшины и без того нервные.       Годжо, стоявший у входа, скрестил руки на груди с видом человека, которому не нужно участвовать в происходящем, чтобы за ним наблюдать.       — Слышала врача, — сказал он. — Никаких геройств сверх программы.       Сёко покосилась на него через плечо.       — И ты тоже не геройствуй. Особенно словами.       Девушка поднялась плавно, насколько вообще можно было говорить о плавности при треснувших рёбрах и десятках ран, и на мгновение пошатнулась, но устояла, вцепившись пальцами в край стула. Годжо у входа чуть подался вперёд, будто готовый в любую секунду шагнуть и подхватить, но не двинулся с места, только внимательно следил за каждым её движением.       Сёко тоже наблюдала молча, скрестив руки, с тем выражением врача, который одновременно готов вмешаться и одновременно уважает право пациента довести дело до конца самостоятельно.       Лира не попросила мужчину выйти, лишь отвернулась, стянула окровавленную больничную сорочку и быстро, насколько позволяла скованность в плече, натянула простую рубаху. Ткань была мягкой, пахла чистящим порошком и чем-то нейтральным, больничным — ничего общего с запахом воска и крови, который преследовал её всю ночь.       Она повернулась обратно. Сёко уже держала наготове влажное полотенце, тёплое, пахнущее слабым антисептиком, и протянула его, не говоря ни слова.       Лира взяла полотенце и принялась стирать засохшую кровь у виска. Движения были уверенными, методичными, той же собранностью, с которой она, наверное, приводила себя в порядок перед выходом на место преступления. Тёмные бурые разводы постепенно исчезали, открывая бледную, чуть посеревшую от кровопотери кожу.       Годжо смотрел на это, склонив голову набок, и на его лице снова читалось что-то среднее между весельем и невольным уважением.       — А знаешь, — произнёс он, нарушая тишину, — большинство людей после такой ночи первым делом просят зеркало и рыдают минут двадцать. Ты просишь полотенце и идёшь на совет старейшин. Определённо, тебе стоит писать книги по мотивации.       Сёко закатила глаза.       — Оставь её в покое хотя бы на те полторы минуты, что нужны, чтобы умыться.       Она ещё раз окинула Лиру взглядом с ног до головы — придирчиво, в последний раз проверяя.       — Как самочувствие? Головокружение, тошнота, звон в ушах?       — Терпимо, — сказала Лира. — На спектакль сил хватит.       Сёко без лишних слов шагнула к ней, коснулась ладонью бока там, где рёбра болели сильнее всего, и задержала руку на несколько секунд. Тепло обратной техники растеклось под кожей, неглубоко, без спешки.       — Не вылечу, но хотя бы притуплю, — произнесла она ровно. — Это не значит, что можно забыть про боль. Это значит, что она не будет тебя отвлекать каждую секунду. Разница есть.       Она убрала руку и чуть поправила ткань рубахи на плече Лиры, быстро, почти машинально, как поправляют что-то, что неправильно лежит и мешает общей картине.       — Стой прямо. Не сутулься под конец, когда устанешь держаться — это первое, что выдаёт.       Лира шагнула ближе к Годжо, вставая на полшага позади, и её лицо изменилось. Строгая маска следователя, готовящегося к трудному допросу, растворилась, и на её месте появилось покорное, мягкое лицо послушной ученицы: взгляд в пол, плечи чуть опущены, руки сложены перед собой.       Перемена была настолько разительной, что даже Годжо на мгновение моргнул. Только что перед ним стояла собранная, острая, как ее ножницы, женщина, которая рассуждала о стратегии и медицинских рисках с холодной ясностью следователя. А теперь рядом с ним замерла фигура с опущенными плечами и взглядом, направленным в пол.       Он присвистнул тихо, одобрительно.       — Вот это трансформация. Если бы я не видел тебя пятнадцать секунд назад с этим взглядом Смерти-с-косой, я бы и сам поверил.       Сёко, стоявшая чуть в стороне, покачала головой.       — Вы оба ненормальные, — констатировала она, как диагноз, вынесенный уже не раз. — Полчаса. Максимум. Если почувствуешь, что темнеет в глазах или сводит рёбра сильнее обычного, садись, плевать, как это будет выглядеть перед стариками. Обморок перед советом убедит их куда меньше, чем ты думаешь.       Она махнула рукой в сторону выхода, отпуская обоих, и уже отвернулась к своему шкафчику, явно считая разговор законченным. Годжо оправил куртку, бросил последний быстрый взгляд на дневник, надёжно спрятанный во внутреннем кармане, и двинулся к выходу из палаты неторопливым, расслабленным шагом будто и не было последних суток, будто он шёл на очередную рутинную встречу, а не вёл едва живую иностранку с секретной техникой к людям, всё ещё не решившим, жить ей или нет.       Они шли молча по длинному крытому переходу: Лира на полшага позади, с идеально выверенной покорностью в осанке, Годжо чуть впереди, засунув руки в карманы, с той обманчивой ленцой, что скрывала мысль, уже просчитывающую, как именно преподнести старейшинам то, что произошло за последние сутки.       Небо за окнами только начинало сереть, готовясь к рассвету. В этом сумеречном свете старые деревянные постройки техникума казались тише и строже, чем, наверное, выглядели бы днём.       У массивной раздвижной двери в конце коридора он остановился. Помедлил секунду, обернулся через плечо и посмотрел на неё серьёзно, будто в последний раз сверяясь.       — Дальше говорить буду в основном я. Твоё дело — молчать, смотреть в пол и выглядеть максимально безобидно.

***

      Комната была тёмной, с большим деревянным столом на небольшом возвышении. За ним в дальнем конце уже сидели старейшины — те же лица, что и в ночь допроса, застывшие в той же холодной неподвижности. Тот, со скрипучим голосом, чуть подался вперёд, когда дверь отъехала в сторону, и его взгляд немедленно метнулся к фигуре позади Годжо. В глазах мелькнуло что-то нехорошее — узнавание, смешанное с раздражением от того, что она вообще ещё жива и стоит здесь.       Лира держалась на полшага позади, глаза опущены, плечи мягко покаты, руки сложены перед собой почти по-ученически. Вся её осанка кричала о смирении громче любых слов. Только побледневшая кожа, тёмные тени под глазами и свежие бинты, проступавшие из-под рукавов простой рубахи, выдавали, чего ей стоило это шоу.       Годжо шагнул вперёд один, остановившись перед столом с той же расслабленной непринуждённостью, с которой обычно входил куда угодно.       — Приветики, — произнёс он бодро, будто явился не с докладом о жизни и смерти чужого человека, а с обычной рутинной сводкой. — Как и обещал, уложился за два дня. Ещё раз осмотрел место событий, её комнату в гостинице, проверил документы. Всё чисто. Она действительно иностранка, которая никогда раньше не бывала в Японии, так что историю с пальцем разыграла явно не она.       — Ты привёл её сюда, — произнёс скрипучий старик медленно, с нажимом на каждом слове. — Зачем?       — Потому что у меня есть предложение. И мне показалось справедливым, чтобы объект предложения при этом присутствовал.       Тишина. Потом сразу несколько голосов. Негромко, но одновременно, так что слова слились в недовольный гул. Один из старейшин положил ладонь на стол с видом человека, которому уже заранее не нравится то, что он сейчас услышит.       — Говори, — произнёс скрипучий.       — Всё просто, — начал Годжо с той лёгкостью, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Держать её взаперти — тратить ресурс, который мог бы помочь нам в изгнании проклятий. Убить — то же самое, только без всякой пользы вообще. Она в одиночку уничтожила проклятие, усиленное пальцем Сукуны, и выжила. Это факт. Поэтому она будет моей ученицей.       — Исключено, — резко сказал один из старейшин, ударив ладонью по столу. — Она опасна. Неизвестная техника, неизвестное происхождение, связь с пальцем Сукуны. Ты хочешь привязать эту угрозу к нашему техникуму?       — Иностранка, — добавил другой, с холодной, почти брезгливой точностью. — Мы ничего не знаем о её роде, о её технике, о её намерениях. Документы можно подделать.       — Годжо, — произнёс скрипучий, и теперь в его голосе было уже не просто несогласие, а предупреждение. — Ты уже однажды принёс нам сюрприз, который обошёлся слишком дорого. Мы не намерены повторять этот опыт.       В комнате стало тихо.       Годжо стоял в той же позе — руки в карманах, плечи расслаблены — и смотрел на них с той же лёгкой улыбкой. Он не спорил. Не торопился объяснять. Просто ждал, пока они договорят, с видом человека, которому некуда торопиться и который уже знает, чем закончится разговор.       — Вы всё сказали? — произнёс он наконец. — Потому что я слышу много аргументов в пользу того, чтобы убить человека, который уже сделал за нас работу и которого вы ещё вчера не могли сломать даже в той комнате со свечами.       Он слегка склонил голову набок.       — Она сама приехала в Японию. Сама нашла проклятие. Сама его уничтожила. Сама попросила, чтобы её допрашивал именно я. — Пауза. — Это не звучит как поведение человека, который планирует нам навредить. Это звучит как поведение человека, который хочет остаться в живых и готов ради этого работать. А это именно то, что нам нужно.       Один из старейшин открыл рот, но Годжо продолжил, не повышая голоса, но с той особенной интонацией, которая давала понять: он не спрашивает, он объясняет.       — Статус ученицы — это контроль. Постоянный, ежедневный. Она не выходит за территорию без сопровождения. Она не действует без ведома наставника. Каждый её шаг будет на виду. — Он развёл руками. — Если вы так боитесь этой техники, лучший способ её изучить — держать носителя рядом, а не убивать его и хоронить вместе с ней.       Именно тогда Лира вышла вперёд.       Она опустилась на колени. Рёбра обожгло так резко, что на долю секунды потемнело в глазах, но она удержала это внутри, не дала ни единому мышечному дёрганию выйти наружу, просто замерла на выдохе, пока темнота не отступила. И уже тогда склонилась в глубоком поклоне, лбом почти касаясь пола, медленно, с достоинством, без показной торопливости. Тишина в комнате стала другой, плотнее.       — Я понимаю ваше недоверие, — сказала она, не поднимая головы. — Я не прошу его преодолеть. Я прошу дать мне возможность его заработать.       Тишина.       Потом тихий выдох кого-то из стариков, почти неслышный. Один из них чуть откинулся в кресле. Другой сложил руки на столе. Скрипучий просто смотрел. Долго, в полной тишине, на эту фигуру в поклоне, на бинты, проступающие из-под рукавов, на бледную шею, открытую склонённой головой. Смотрел с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших к власти над чужой жизнью и сейчас её ощущающих в полной мере.       Никто не торопился нарушать эту тишину.       Один из старейшин медленно провёл взглядом от её склонённой головы до кончиков пальцев, сложенных на полу, будто изучал что-то ценное и одновременно опасное и ещё не решил, в какую сторону склонятся весы. В уголке его рта что-то дрогнуло. Не улыбка, но что-то от неё.       Скрипучий, наконец, перевёл взгляд на Годжо.       — Твоя личная гарантия, Сатору. Полная ответственность за неё лежит на тебе. Надеюсь, ты отдаёшь себе в этом отчёт.       — Я никогда не говорю просто для красного словца, — ответил Годжо. — Это было бы напрасной тратой красноречия.       Старейшины переглянулись. Тот, что сидел с краю, что-то тихо произнёс соседу. Долгая пауза. Потом ещё одна.       Скрипучий произнёс наконец, и в его голосе прозвучало не согласие, а усталое принятие неизбежного:       — Хорошо. Пусть будет так. Но при первом же намёке на ложь или предательство…       Он не договорил, оставив угрозу висеть в воздухе, и перевёл взгляд прямо на Лиру.       — Поднимись, — произнёс он резко. — Хочу видеть твои глаза, когда ты будешь давать слово.       Лира медленно, тяжело поднялась. Рёбра снова напомнили о себе тупым нажимом. Она не ускорялась, не замедлялась, просто поднималась ровно, как поднимается человек, который привык терпеть и умеет не показывать этого.       — Даю слово, — произнесла она тихо, но твёрдо, не отводя взгляда. — Я буду соблюдать правила техникума. И слово Годжо Сатору как своего наставника.       Скрипучий старик долго смотрел на неё в упор, не мигая, с тем выражением человека, который привык, что последнее слово остаётся за ним и намерен убедиться, что так будет и сейчас. Потом едва заметно кивнул, не ей, а скорее самому себе.       — Значит, решено. С сегодняшнего дня Райра Вэйру — личная ученица Годжо Сатору при Токийском техникуме магических искусств. Полная ответственность за неё лежит на нём. — Голос стал жёстче. — Это единственный шанс, который вам дадут. Второго не будет.       Он махнул рукой, отпуская их, всем видом показывая, что аудиенция окончена, и снова углубился в тихий разговор с соседним старейшиной, будто Лиры и Годжо в комнате уже не было.       Годжо повернулся к ней, и на его лице снова расцвела та самая, знакомая уже улыбка, беззаботная, чуть шальная, будто последних напряжённых минут не было вовсе.       — Ну вот, — произнёс он вполголоса, направляясь к раздвижной двери и жестом приглашая её следовать за собой, — поздравляю с зачислением, Райра. Отныне ты официально моя проблема.

***

      Обратно они шли молча.       Коридор был таким же длинным и тихим, как час назад, только небо за окнами изменилось. Серость рассвета уступила место первому бледному свету, неуверенному, почти извиняющемуся. Лира шла чуть позади Годжо, уже не изображая покорности, незачем было, и чувствовала, как всё то, что держало её последние полчаса, начинает медленно отпускать. Не облегчение. Просто усталость, возвращающаяся на своё законное место.       Рёбра напоминали о себе с каждым шагом. Притупляющий эффект обратной техники Сёко ещё держался, но уже не так уверенно, как обезболивающее под конец действия, когда боль ещё не вернулась полностью, но уже начинает прощупывать края.       У двери медицинского крыла Годжо остановился и обернулся.       — Дальше Сёко, — сказал он. — Она тебя залатает нормально. Без компромиссов.       Он помолчал секунду, и в этой паузе не было ничего лишнего, ни поучений, ни обещаний. Просто пауза человека, который уже сказал всё нужное и не видит смысла повторяться.       — Завтра, — произнёс он наконец. — Насчёт учёбы и всего остального — завтра.       Он сунул руки в карманы и пошёл обратно по коридору той же неторопливой походкой, с которой, казалось, он ходил везде и всегда, будто у него никогда не было ни одной срочной причины куда-то торопиться.       Лира смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.       Потом толкнула дверь и вошла.       Сёко была там же, где они её оставили. Она не спросила, как прошло, просто указала на кушетку коротким кивком и придвинула табурет.       — Садись. И не двигайся.       Лира села.       То, что последовало дальше, было не похоже на то поверхностное, осторожное касание обратной техники, которое Сёко давала ей перед советом. Это было по-настоящему методично, тщательно, без спешки. Тёплые ладони находили каждый порез, каждую воспалившуюся рану, каждое место, где кожа срослась неправильно или не успела срастись вовсе. Трещины в рёбрах затянулись последними — это было ощущение странное, почти неприятное, глубокое тепло внутри грудной клетки, как будто что-то сдвигалось и вставало на место.       Сёко работала молча. Не задавала вопросов. Не комментировала то, что видела под руками, а видела она, судя по всему, достаточно, чтобы составить полное представление о том, что происходило в той комнате со свечами. Просто лечила. Профессионально и без лишних слов.       Лира сидела неподвижно и смотрела в стену напротив.       Это странно, когда боль уходит не постепенно, а сразу. Когда несколько часов назад каждый вдох стоил усилий, а теперь можно просто дышать, и это ничего не стоит. Тело не сразу понимает, как с этим обращаться. Привыкает.       — Всё, — сказала Сёко наконец, убирая руки. — Шрамы останутся. С этим уже ничего не сделаешь.       Она встала, прошла к столу у окна и что-то быстро написала на небольшом листке бумаги. Сложила его вдвое, вернулась и протянула Лире.       — Это в комендатуру общежития. Скажешь, что от меня. Тебе дадут комнату.       Лира взяла листок, и женщина кратко описала дорогу до общежития.       — Спасибо, — сказала она и поклонилась.       Сёко посмотрела на неё секунду тем же ровным, профессиональным взглядом, которым смотрела с самого начала, и слегка качнула головой.       — Не благодари. Это работа.       Она отвернулась к шкафчику, давая понять, что разговор закончен.       Лира поднялась с кушетки. Тело слушалось по-настоящему, без поправок на боль и без внутреннего торга с рёбрами. Она несколько секунд просто стояла, привыкая к этому ощущению.       Потом взяла листок покрепче и вышла.       Комендант общежития, пожилая женщина с усталым лицом и острым взглядом, прочитала записку Сёко, ничего не сказала и выдала ключ. Молча. С тем выражением человека, который давно перестал удивляться тому, кого и в каком состоянии сюда приводят.       Комната оказалась маленькой, чистой и совершенно безликой. Узкая кровать у стены, деревянный стол, один стул, окно с видом на внутренний двор. На подоконнике кто-то из прежних жильцов оставил засохший цветок в горшке.       Лира стояла посреди комнаты и смотрела на всё это. Потом медленно обошла периметр. Не из паранойи, просто так: дверь открывается внутрь, замок нормальный, окно на первом этаже, но засов есть. Под кроватью пусто. В шкафу — несколько деревянных плечиков и стопка чистого постельного белья.       Она нашла ванную в конце коридора. Небольшая, с кафелем, который явно помнил другие времена, но чистая. Лира включила воду сначала холодную, потом горячую, дала ей нагреться и встала под душ.       Стояла долго. Дольше, чем было необходимо. Смотрела, как с кожи уходит последняя смытая кровь, которая ещё оставалась в сгибах суставов, в линиях ладоней, под ногтями. Сёко залечила раны, но вот это — нет.       Когда вышла, завернулась в полотенце и некоторое время сидела на краю кровати, не двигаясь. За окном двор был тихим. Где-то далеко снова перекликались птицы.       Она расстелила постель. Легла. Закрыла глаза.       Сна не было долго. Просто темнота и тишина, и ощущение, что тело наконец-то позволило себе остановиться. Потом темнота стала гуще. Лира наконец уснула.