Не опаздывай

Пыльная круглосутка с покосившейся вывеской над облезлыми раздвижными дверями. Стерильно-белая лампа над самым входом, нервно подмигивающая полусонным посетителям, не то кокетливо, не то в настойчивых попытках вызвать приступ эпилепсии. Битая кафельная плитка, вечно грязная, временами достаточно скользкая для того, чтобы напомнить о существовании гравитации и непередаваемого ощущения, именуемого как «жизнь перед глазами пролетела», хотя из планов было лишь купить пачку лапши по акции и банку пива. Холодного, если совсем уж повезет. Ровно через четыре кафельных квадратика справа — полка с продуктами по акции: где-то совсем поврежденная упаковка, словно товар доставляли до дверей пинками, где-то уже неприлично сильно истек срок годности, что-то просто распродают вне сезона. Всегда в одном и том же месте, там, где это все и должно лежать. Привычно, правильно. Старый кассир, знакомый, почти родной. Дежурно улыбается, смотрит замыленным безжизненным взглядом куда-то сквозь, молчит, ловкими движениями, доведенными до автоматизма, монотонно закидывает товары в заранее заготовленный пакет. Этих пакетов дома девать уже некуда, в рюкзаке лежат аж два точно таких же на случай, если наконец хватит смелости сказать «не надо, я со своим». Или хотя бы написать. Писать совершенно не хочется — сзади подпирает вечно недовольная и вечно куда-то спешащая очередь, а кассир все еще ни на кого не смотрит, силясь не промахнуться мимо пакета и скрыть тремор обледеневших за время очередного недельного запоя пальцев. Говорить тем более бесполезно, только время тратить — попросту не услышат. Никогда не слышали. А пакет лишним не будет — можно не покупать мешки для мусора. Хорошее оправдание молчанию, привычное, рабочее. Отказываться, когда не спрашивали — все равно что пытаться остановить цунами голыми руками. Сильным плевать на чье-то тихое недовольное «нет». Набор продуктов, не шибко отличный от тех, что он покупал на прошлой неделе, истрепавшийся кошелек, всегда лежащий в одном и том же месте — внутреннем кармане рюкзака, — очередной скользкий чек с едва различимым светло-серым шрифтом, напечатанный принтером на последнем издыхании, очередное безэмоциональное «приходите еще», и, наконец, выход под аккомпанемент все той же ущербно моргающей лампы. Выстроенная система из оптимальных маршрутов, четкого расписания и минимума нежелательных социальных контактов — не более чем компромисс на долбоебизм бытия. Подробная инструкция по выживанию, отлаженный механизм, работающий безотказно. Погрешность минимальна, любое отклонение от нормы — случайность с вероятностью не более пяти процентов. Это не тяжело, на самом-то деле, не сложно и не страшно. Это результат пятилетней колоссальной работы над собой и пошагового планирования эффективного и максимально комфортного режима функционирования в пространстве и времени, отточенного методом проб и болезненных ошибок. Это удобно, привычно, предсказуемо и понятно. Скучно. Безопасно. Самый небезопасный элемент этой импровизированной шахматной доски — небольшой переулок между домами, затхлый, плохо освещенный, словно какой-то лениво проработанный коридор между двумя мирами — есть где пройти, и на том спасибо. Не изнасиловали — хорошо, не убили — еще лучше, а если никто не попался на пути — вообще праздник, и даже не думай больше жаловаться — не всем ведь так повезло. От магазина до него — минут пятнадцать пешком, после — еще пять минут до квартиры. Четко, быстро и стабильно. Конец августа — мокрый и мрачный, пахнущий влажной, прибитой к земле пылью и озоном. Дождь льет так, словно у кого-то там сверху, везучей суки, не стоит счетчика на холодную воду. Плотная ткань толстовки противно липнет к коже, влажная отросшая челка путается и настойчиво лезет в глаза в жалких непрошенных попытках скрыть неприглядный вид плачущего мира. Он, вообще-то, не особо суеверный, но в такие моменты невольно задается вопросом о том, по кому же так скорбит природа, вынуждая туго натянутое сизое полотно трещать по швам. Кто-то умер? Кто-то важный? Завтра нужно будет собирать какой-нибудь особенный венок, или это все просто игра заскучавшего воображения? Будет ли дождь в день его собственной смерти? Омега беззвучно фыркает и коротко трясет головой, словно бы это неосознанное действие повышало эффективность избавления от абсурдных в своем идиотизме мыслей, слабо улыбается самому себе и слизывает сбежавшую по щеке холодную каплю. Мигающая лампа остается где-то за спиной, за закрытыми прозрачными дверями, прочно отрезающими небольшую душную круглосутку от внешнего мира. Тяжелые капли дождя настойчиво тарабанят по шуршащему полиэтилену в руках, что приходится перехватить увесистый пакет поудобнее, и натянуть капюшон на голову, пока непослушные волосы совсем не облепили все лицо. Кто-то подталкивает в плечо сзади, раздраженно прося уйти с прохода, не смотрит даже, в кого врезался, да и Чонгук тоже не смотрит в ответ — люди вообще по большей части равнодушны друг к другу, через пару минут никто уже и не вспомнит свои недовольные возмущения, обращенные к невовремя подвернувшемуся незнакомцу. Он послушно отходит с пути, силясь сквозь плотную пелену дождя рассмотреть знакомые ориентиры, пока ноги уже по привычке, доведенной до автоматизма, условного рефлекса, не начинают вести в нужную сторону. Пятнадцать минут — переход — пять минут — дом. Знакомо, привычно, понятно, безопасно. Скучно. Стабильно. Правильно. Без ненужных сюрпризов, без выбивающих из привычной колеи происшествий, без неприятных неожиданностей. Это и есть настоящая жизнь большинства, на самом-то деле, — не калейдоскоп пестрых, богатых на эмоции событий, не рафинированная, вечно яркая и вылизанная картинка успешного успеха, не «тысяча и одна увлекательная история» на каждый день. Она спокойная, местами возможно излишне тихая, красивая в каких-то крохотных деталях, которые со временем учишься замечать и действительно искренне им радоваться, любоваться. Дрожащим отражением тусклых звезд на неровной глади мутной лужи; крохотной бесцветной улиткой, почувствовавшей изменение в атмосфере и забавно высунувшейся из раковины; размытыми огоньками автомобильных фар, прорезающих густую влажную тьму подбирающейся ночи; уютной пустотой собственной квартиры, загребающей в свои убаюкивающие объятия после очередного напряженного рабочего дня. Когда-то он мог только мечтать о таком — тихой, размеренной, предсказуемой и комфортной жизни, обещающей новый день таким же спокойным и удобным, как и все предыдущие. Такой же день, такой же вечер, такая же ночь, молчаливая и ничем не примечательная. Однако, как известно, крутые повороты кажутся такими резкими именно тогда, когда ожидаешь их меньше всего, когда поначалу все идет привычно «нормально», хотя где-то там, глубоко внутри всей этой многослойной машины пространства и времени уже вышел из строя какой-то с виду непримечательный маленький винтик, запустивший вереницу реакций с необратимыми последствиями, ломающий скрупулезно высеченную схему до самого основания. Знакомый переулок. Мокрый пакет в замерзших пальцах, слякоть под ногами, липкий ветер под толстовкой и совершенно нечитаемый взгляд холодных глаз с противоположного конца. Один человек, не группа — уже хорошо, можно попробовать пройти, а не идти обходным путем через дворы, намного дольше, но безопаснее — укладывается в стандартную схему выживания. с одним человеком, если тот окажется не сильно выше и не вдвое шире, можно даже справиться, Чонгук в этом уверен, уже проходил подобное. Один человек, не шатается, не двигается, молчит, только смотрит внимательно снизу вверх, привалившись спиной к сырой кирпичной кладке. Он видел здесь уже достаточно, на самом деле: и наркоманов, укрывшихся в тени зданий от болезненного для глаз света фонарей, и пьяниц, ползущих вдоль стенки в одному богу известном направлении, и точно таких же, как он сам, обыкновенных прохожих, кидающих на него опасливые взгляды и прибавляющих шагу. Картина не новая, но отчего-то завораживающая своей необычностью. Непривычно. Небезопасно. Не скучно. Здравый смысл говорит уходить, просто развернуться и бежать, пока не привлек слишком много лишнего внимания. Здравый смысл услужливо подкидывает из памяти все те ситуации, когда душевная доброта рвалась наружу и уже побуждала вот также подходить к какому-нибудь валяющемуся на лестничной клетке соседу: а вдруг инфаркт, а вдруг плохо человеку, вдруг больно? А человеку зачастую очень даже хорошо — либо пьяный, либо угашенный в хлам, все как один растекаются в сальной неприятной улыбке, думая, что своим богоподобным видом заинтересовали молодого омегу в «том самом» плане, отпускают мерзкие шуточки, что грязно становится аж на физическом уровне. Здравый смысл говорит не совершать нелепых необдуманных поступков, не предлагать помощь тому, кто в ней явно не нуждается, пускай даже он сам когда-то находился в подобной ситуации, и никто тогда эту самую блядскую помощь ему предлагать не стремился. Но, черт возьми, так же нельзя? Или можно, раз все так и живут? Интересно. Он сам не знает, в какой именно момент все пошло по пизде: то ли вводную дали кривую, чем тупоголовые информаторы порой активно грешили, то ли конкуренты довольно быстро смекнули, какая из точек вероятнее всего вызовет повышенный интерес, то ли все и сразу, однако результат чьей-то мелкой ошибки не заставил себя ждать — цель была не одна, отход перекрыли, пришлось импровизировать на месте. Небольшое окно второго этажа офисного склада, мутная неглубокая лужа под ним, слабо смягчившая приземление, малознакомые темные подворотни, по которым пришлось долго петлять, чтобы сбросить хвост, и как итог — оборванная связь с заказчиком, тупая боль в лодыжке, саднящее горло, чертовски отвратительное настроение и отсутствие хоть малейшего представления о том, где он сейчас находится. Тэхен молодец, на самом-то деле, свою часть работы выполнил идеально: объект устранен, конкуренты в панике — прекрасно понимают, кто за этим стоит, но ни одного доказательства предъявить не смогут, потому что сделано все быстро и чисто. Просто люди. Как всегда, просто блядский человеческий фактор сыграл свою самую худшую роль, на какую он только способен — не то тупая самоуверенность, не то банальная халатность, и вот он, наемник, которого на пафосном тонированном седане доставили до базы еще не большой, но чересчур активной группировки, которого обещали все также пафосно забрать после, ведь это тоже входит в условия сделки, сидит под проливным дождем в богом забытом переулке и чувствует подозрительно знакомое отвратительное першение в горле. Черт бы побрал простудившегося на днях соседа. И ладно бы это было очередное боевое ранение, очередное доказательство того, что он остался жив, что он сильнее каких-то там Мойр, плетущих свои кривые сети судьбы и подкидывающих ему под нос вот такие дерьмовые ситуации, но позорно слечь посреди улицы от банальной простуды! Телефон, как по заказу, держится на последнем издыхании и гордо светит одной палкой батареи, да и опасно сейчас пытаться выйти с кем-то на связь — альфа лишь раздраженно стучит ногтем по черному пластиковому корпусу, отключает его и запихивает поглубже во внутренний карман кожанки. Откидывает голову на стену позади и чуть съезжает задницей по мокрому асфальту, охуительно удобно устраиваясь в своем импровизированном укрытии. Джинсы промокли насквозь, небрежно уложенные волосы растрепались за время внеплановой пробежки и с противной настойчивостью облепляют лицо, будто сейчас и так не хватает поводов для того, чтобы побеситься, и Тэхен пораженно выдыхает, криво улыбаясь едва виднеющемуся за тучами мутному серпу полумесяца. Повезет — переживет ночь, а днем проще будет сориентироваться в незнакомом районе и поймать такси; не повезет — умрет здесь, как помойная крыса, от лихорадки и переохлаждения. Не совсем так, как хотелось бы — не от пули или, на крайняк, летального ножевого в разгар какой-нибудь мясорубки, но тоже неплохо в целом — дело-то закрыл, никому ничего должен не остался. Никаких обязательств, никаких сожалений, просто растворится под дождем и наутро испарится бесцветной дымкой, войдя в беспрерывный круговорот воды в природе. В конечном итоге, рано или поздно все там окажутся. Да брехня все это, пустая бравада для тех, кому не хватает смелости смотреть правде в глаза. Собственная беспомощность душит, а осознание абсурдности ситуации выворачивает наизнанку, бесит до пестрых мушек перед плотно зажмуренными веками, до побеления костяшек нервно сжатых в кулак пальцев. Те, кто умирает без сожалений, кто умирает с радостью и гордо поднятой головой — врут сами себе, пытаясь подсластить пилюлю, которая просто не создана быть сладкой. Будь то тяжело больные или самоотверженные, жертвующие собой ради кого-то, те, кого в обществе негласно принято считать героями — все хотят жить. Другой вопрос, как именно: конечно же полноценно, не в инвалидном кресле и не на аппарате жизнеобеспечения, не съедаемые чувством всепоглощающей вины, не в вечном страхе и переживаниях, но, блять, жить. А если уж и умирать, то, в конце концов, может действительно хотя бы не сейчас и не здесь? Едва заметное шевеление справа отвлекает от увлекательного созерцания тонкой полосы серого неба меж крышами зданий, вынуждая рефлекторно повернуть голову и чуть напрячься, обострив все органы восприятия. Высокий, хотя, судя по запаху, омега, в гражданском, судя по позе — о чем-то усиленно думает, нервно поглаживая большим пальцем лямку пакета в руках. Стоит, блять, мокнет, мерзнет, смотрит, словно здесь развернулось какое-то грандиозное и увлекательное зрелище. Не более чем еще один лишний раздражитель.       — Уходи, — предупреждение, которое должно звучать как угроза, выходит больше похожим на хриплый скулеж побитой собачонки, и Тэхен невольно злится еще больше, жмурится, с силой стискивая зубы и ощутимо прикладываясь затылком о стену позади, — пошел вон! Омега слабо дергается от повышенного тона, делая неуверенный маленький шаг назад, невольно сжимает свободную руку в кулак и все-таки зачем-то идет к нему, останавливаясь в паре шагов от мужчины и присаживаясь на корточки. Из-под капюшона выглядывают большие темные глаза, с нескрываемым интересом рассматривающие развалившегося в грязи альфу как сраный экспонат в историческом музее, что совершенно не привносит ни капли понимания в происходящее и раздражает только больше. Что он там выискивает? Что хочет? Принюхивается еще, думает наверное, что незаметно, смешной. Миловидный вроде, даже немного жаль, что пришибленный.       — Ты псих? Или глухой? — Тэхен криво усмехается, пытаясь понять, в какой момент и зачем вообще вышел на связь с этой, кажется, не очень разумной цивилизацией, и удивленно вскидывает брови, когда парень недовольно морщит нос и показательно прикусывает свой большой палец, упрямо глядя альфе прямо в глаза, — да ты что? Так и сделаешь, правда? Чужой сиплый смех, не то нервный, не то искренний, мягко отскакивает от барабанных перепонок, пуская тысячи маленьких иголочек вдоль позвоночника. Красивый, сука. Не пьяный, вроде даже не обдолбанный, одет слишком прилично для бомжа или случайного торчка, с запекшимся, чуть размытым дождем пятном крови на лбу, явно не своей — видимых ран на альфе Чонгук так и не нашел. Раздраженный, злой, абсолютно потерянный и одинокий, с пустыми холодными глазами и слишком напускным, неестественным безразличием ко всему окружающему. Как он здесь оказался? Что случилось в его жизни, что привело его сюда, и что он планирует с этим делать? Почему Чонгука внезапно так волнует судьба этого незнакомца, на которого, встреть он его в том же магазине, уверен — не обратил бы никакого внимания. Какое-то событие? Какое-то колоссальное отклонение от привычной нормы, от родного «стабильно» и «правильно»? Что-то небезопасное? Не скучное? Ноги неприятно затекают от неудобного положения, и Чон чуть отмирает, выныривая из омута абсолютно логичных экзистенциальных вопросов, обещая себе честно ответить на них чуть позже. Альфа уже не обращает на него никакого внимания, сидит с закрытыми глазами, подставив лицо под дождь и чуть расслабившись. От омеги слабо тянет жасмином, чертовски приятно и успокаивающе, и одна часть сознания, возможно, все-таки признает нежелательное назойливое присутствие незнакомца не таким уж и раздражающим, ровно до тех пор, пока ему в лицо не пихают тошнотворно яркий экран телефона, ослепляющий даже сквозь сомкнутые веки.       «Тебе есть куда идти?» Альфа непонимающе хмурится, перечитывая сообщение на потертом дисплее, мельком откидывает взглядом потрепанный блакберри, на клавиатуре которого уже кое-где заметно подстерлись буквы, и переводит вопросительный взгляд на парня.       «Ты можешь позвонить с моего телефона, если у тебя нет или разрядился»       — Не надо, — Чонгук чуть вздрагивает, резко прижимая телефон к груди, когда альфа небрежно отталкивает его руку, и недовольно поджимает губы на чересчур бурную реакцию собственного тела, что не ускользает от чужого внимания, — забудь, что видел кого-то, иди куда шел. И чего только прицепился? Видно, что нервничает, боится, что самому не хочется находиться здесь, около совершенно незнакомого и потенциально опасного альфы, злится еще, идиот, что его непрошенную помощь отвергают. Тэхен глубоко вздыхает, пытаясь сдержать рвущиеся наружу маты, когда парень с завидной упертостью снова ныряет в свой телефон и начинает что-то быстро печатать, разворачивает экран и упрямо сует его прямо под нос.       — Блять, а словами совсем никак? Можешь хотя бы не тыкать им так? — альфа раздраженно щурится, отодвигая чужую руку от лица, и нехотя вчитывается в текст, — «ты так и до утра не дотянешь», и? Тебя это касается, омега? Показательно выделенное обращение неприятно режет уши и немного отрезвляет. Действительно, не касается ведь. Совершенно точно не касается, просто не должно — никого никогда не касается что-то, напрямую не связанное с его собственной жизнью, и как только Чонгук мог об этом забыть? Почему подумал вдруг, что может хоть как-то помочь случайному человеку на улице, с чего вообще решил, что эта помощь нужна, что в ней нуждаются и ее примут? Так ведь в обществе не принято. Просто помогать друг другу — непривычно, неинтересно и невыгодно. Кто он такой, чтобы беспокоиться за кого-то, читать нотации о том, какие люди в этом районе ходят и что они могут сделать за целую ночь, где из самого оптимистичного на ум приходит только банальное ограбление. Кто он такой, чтобы считать альфу гордым высокомерным ублюдком, не желающим принимать его помощь, если сам он ее в действительности не просил? Тем более от омеги. Он так и зависает над все еще горящим окном сообщения, пытаясь подобрать какие-то слова и думая о том, нужно ли вообще это делать. По экрану стекают крупные капли, забиваясь в пространство между клавишами, на что Чонгук поначалу не обращает никакого внимания, но вдруг снова прижимает телефон к груди, растирая корпус о более-менее сухой участок ткани, придирчиво оглядывает дисплей и тыкает на пару кнопок, забавно нависая над гаджетом и пытаясь скрыть его от дождя, и поднимает на слабо усмехающегося всем этим мельтешениям альфу такой взгляд, словно это именно он был бы виноват в бесславной смерти несчастного куска пластика. Тэхен злится, что этот придурошный торчит здесь, кажется, не понимая, какой опасности себя подвергает, навязывается и лезет туда, куда ему совершенно точно лезть не надо. Чонгук злится на самого себя, что зачем-то продолжает мокнуть под дождем, и на альфу, который отыгрывает неприступного принца и уперто выбирает сидеть в грязи и сырости дальше, и который, черт возьми, полностью имеет право на этот абсурдный выбор. Не полезет же он сейчас с этим мужиком в рукопашную, не будет ведь тащить на себе до дома, правда?       — Слушай, я сейчас все равно никуда далеко не уйду, если насмотрелся — проваливай, — Тэхен устало выдыхает и морщится, наблюдая за тем, как омега снова начинает что-то быстро печатать, — да хорош уже, самому не надоело? Он у тебя так сдохнет. Чонгук мельком бросает на мужчину недовольный взгляд, стирая предыдущее сообщение и набирая новое:       «Не перебивай» Раздраженное возмущение повисает в воздухе, ядовитым холодом стекая по коже. Не перебивать, посмотрите-ка! Тэхен и так тут чудеса всей своей выдержки и вежливости проявляет, раз до сих пор на остатках сил не отполз от него куда подальше, сидит еще зачем-то сообщения эти читает, хотя бесится невероятно и с экрана яркого, и с текста этого дурацкого, который ждать нужно, так еще и «перебивать» нельзя.       «До моего дома пять минут, встать сможешь?»       — Это какая-то новая схема похищения? — омега устало закатывает глаза на очередную насмешку и со всей серьезностью утвердительно кивает, не желая спорить, вставая на ноги и подхватывая тоскливо лежащий в луже пакет. Недолго смотрит на жалкие попытки мужчины соскрестись с асфальта и осторожно протягивает ладонь, от которой, конечно же, снова небрежно отмахиваются, на что Чонгук раздраженно фыркает и одним рывком подтягивает альфу к себе, перекидывая его руку через плечо, потому что сам уже заебался мерзнуть и мокнуть из-за чужой гордости. Относительно легкий, примерно одного с ним роста, может, совсем немного выше, жутко уставший и чуть дрожащий от переохлаждения; совсем не такой пугающий, каким пытался казаться все это время. Наверное, осознание того, что в таком состоянии Тэхен вряд ли может с ним что-то сделать, чуть придает сил и уверенности, а от уязвленного взгляда карих глаз и выражения вселенского недовольства на чужом лице совсем немного хочется самодовольно и злорадно рассмеяться, но Чонгук не будет этого делать — он тут помогает, вообще-то!       — Ну веди, омега, — сквозь зубы цедит Ким, нехотя опираясь на зависшего парня и переводя взгляд на его лицо, находящееся слишком близко. Тот снова хмурится, машинально облизывает губы и беззвучно приоткрывает рот, тут же закрывая его и сжимая в тонкую полоску, и весь напрягается — чужие плечи под рукой буквально каменеют, словно он задержал дыхание. Блять, а может, правда задержал? Что у него там, перезагрузка системы, операционный сбой, экстренное отключение от питания? Или это позднее зажигание? Осознал наконец, что именно он сейчас делает?       — Чонгук, — звук выходит слишком, предательски тихим, а легкие горят так, будто кто-то с душой так наждачкой прошелся по каждой альвеоле, выскоблив оттуда весь сурфактант и желание жить, оставив после только жгучий стыд и нестерпимое желание ударить себя по лицу. Тихо, слабо, жалко, некрасиво. Совсем не так, как звучало в голове, совсем не так, как хотелось бы звучать, особенно перед этим человеком. Хочется привычно отмахнуться, разозлиться на этот невнятный бубнеж или выплюнуть какое-нибудь идиотское «что?», потому что Тэхен действительно не уверен в том, правильно ли расслышал чужое, кажется, имя, но омега выглядит так плохо, дышит загнанно, будто пробежал марафон, и опускает голову, жмурясь и пряча глаза за челкой и капюшоном, что какие-то остатки человечности внутри просто не позволяют очередной насмешке вырваться наружу.       — Хорошо, — он устало выдыхает, беспомощно вглядываясь в безучастную полосу неба между крышами зданий, и коротко сжимает пальцами чужое плечо в попытке привести парня в чувства, — ладно, Чонгук так Чонгук. Пойдем уже. Это так… странно, на самом деле. И страшно, пиздец как страшно — уйти с открытого пространства, с этого чертового переулка, где еще теплилась надежда в любой момент сбежать, где не так остро ощущались последствия принятого решения, где было парадоксально более безопасно, чем в собственной квартире, стоило только впустить в нее кого-то совершенно постороннего. Стоило только закрыть за альфой дверь в ванную, стоило только противному кому горечи в горле наконец рассосаться, стоило только начать имитировать свою обычную бурную жизнедеятельность: переодеться, разобрать телефон, вытащить батарею и симку, просушить все детали, разложить продукты из пакета, — как стало предельно ясно, что что-то определенно идет уж слишком не так, как он привык. Нужно найти сменную одежду для другого человека. Нужно подготовить диван, на котором он будет спать, и сообразить еще один комплект постельного белья. Нужно, наверное, поинтересоваться его состоянием? Мужчина выглядел откровенно неважно, хромал, дико уставший, может даже голодный? А вдруг у него вообще температура? Это все обязательно нужно спрашивать и снова играть вот в эту игру «угоди формулировкой вопроса чтобы не разозлился»? Господи, а что делать с отсыревшей пачкой риса, он же так заплесневеет. Может, надо было просто вызвать ему такси? А им можно звонить ночью, они приедут? Откуда, блять, Чонгук это знает, он никогда такси не пользовался, потому что по телефону нужно разговаривать, спрашивать цену, диктовать адрес. И почему вот он забыл купить молоко, идиот, на него ведь была скидка. Нужно бы сменить свои привычные домашние шорты на штаны — совсем не хочется светить перед незнакомым альфой голыми участками тела. Может, надо было просто вызвать полицию или скорую? А на него тоже нужно будет что-то готовить утром? Может, надо было просто пройти мимо? Как же все невовремя, черт возьми. Щелчок двери звучит инородно и слишком громко в квартире, двери которой кроме хозяина никто и никогда не трогал, и Чонгук непроизвольно дергается над раковиной, плотно смыкает веки до белых мушек перед глазами, мысленно ругая себя за очередную совершенно непрошенную, но уже намертво вшитую в организм реакцию, и прислушивается к копошению из прихожей. Полотенце он ему дал заранее, вещи оставил прямо в коридоре на видном месте, что там еще? Кружка в руках уже начищена до блеска, руки так и требуют отвлечься хоть на какое-то простое и понятное действие, но омега с раздражением отставляет посуду на тумбочку, прикладываясь лбом о дверцу подвесного шкафа над раковиной, с силой жмурясь и медленно выталкивая воздух из легких. Почему-то все пахнет блядским дождем, этой приторной обманчивой свежестью и легкостью, что собственный горький от нервов запах жасмина кажется каким-то дешевым чифиром далеко не первой свежести и вместо привычного успокоения только выводит из себя еще больше. Чонгук тихо выходит в коридор, не улавливая больше никаких звуков, и осторожно заглядывает в зал, облегченно выдыхая на вид отвернувшегося к спинке дивана заснувшего альфы. Вроде живой даже, дышит, что видно по слабому движению плеч, и на том спасибо — трупов в квартире ему еще не хватало, а ведь он даже имени этого грубияна так и не узнал. Не удостоился чести, видимо. Почему-то память решает поиграть адвокатом дьявола и подкидывает спокойную реакцию на его голос, тихий, дрожащий, сиплый и некрасивый, совсем не ту, которую он мог бы ожидать от этого человека, но Чонгук спешно отмахивается от ненужных мыслей и идет в ванную. Наскоро моется, развешивает мокрые вещи, невольно рассматривая чужую одежду и чуть сминая пальцами качественную, явно дорогую ткань на вид самой обычной футболки, медленно осознавая то, что крутилось в голове еще там, в переулке: он подобрал не просто какого-то бездомного или отморозка, и то пятно крови навряд ли было получено в обычной уличной драке или пьяной потасовке. Эти люди так не одеваются, так не разговаривают — он же пытался его прогнать, просил не лезть… отгораживал от чего-то. А как только оказался в тепле и безопасности — сразу же вырубился, идиот. Человек. Уставший, злой и недоверчивый, обычный человек, точно такой же, как и все, как и сам Чонгук. Кем бы он там на самом деле не являлся, эта мысль немного утешает, и омега слабо ободряюще улыбается самому себе, снова возвращается на кухню, набирает воду и ставит кружку на подоконник около дивана. На всякий случай. Альфа во сне выглядит… все еще неприлично красивым, настолько, что аж тошно от такой несправедливости становится. Черты лица даже сейчас немного напряжены, густые брови слегка сведены к переносице, но он уже не выглядит таким же враждебным и серьезным, и чуть растрепанные влажные волосы придают ему какой-то невинный юношеский вид. Неправильно. Отвратительно. Чонгук до боли закусывает нижнюю губу и резко отворачивается, спешно выходя из зала и пытаясь прогнать из головы этот навязчивый образ, совершенно неуместные мысли. Хочется промыть череп с хлоркой и забыть все как страшный сон, как больную игру заскучавшего от серой обыденности воображения. Он читал где-то, что люди так боятся ночи и верят во всяких подкроватных монстров, потому что в пустой темноте мозг действительно от скуки начинает придумывать какие-то нелепые абстрактные образы и дорисовывать «однотонную» реальность, развлекая самого себя. Это все не настоящее, надуманное, додуманное. И почему вот этих блядских монстров всегда изображают страшными и уродливыми, зачем так обманывать? Неужели он не мог быть чуть менее красивым? Собственная спальня уже не кажется теплой и уютной, а творческий беспорядок на столе — родным и привычным. Взгляд невольно цепляется за лежащий у самого края канцелярский нож, затем выуживает в полутьме твердый переплет увесистой книги. Надо все убрать. Смешно, у него этих ножей на кухне целый набор, куда более острых и больших. Подушку тоже теперь выкинуть, раз ею можно задушить во сне? А нахера бы альфе вообще это делать? С другой стороны, стоит ли надеяться на чужое благоразумие только потому, что самому бы в голову такое никогда не пришло, стоит ли мерить всех по себе — Чонгук точно знает, что нет, тихо защелкивая дверь спальни и горько усмехаясь бессмысленности этого ничуть не успокаивающего действия. Одеяло нисколько не согревает, сон не идет, мерное постукивание дождя по оконному стеклу только утомляет, и даже навязчивое напоминание о том, что завтра снова вставать на работу, вообще-то, не особо помогает, и он засыпает с единственной мыслью о том, что утром первым делом отправит мужчину куда-нибудь подальше, желательно, завязав глаза перед выходом, чтобы не запомнил его адрес. Одной из своих суперспособностей Тэхен всегда считал отсутствие снов, вот этих дурацких, нелогичных, совершенно непрошенных и нелепых историй, которые ты зачем-то эмоционально и чуть ли не физически проживаешь после и так бесконечно долгого напряженного дня, когда единственное, что хочется сделать — провалиться в приятное забытье и как можно дольше не открывать глаза, не двигаться да и в принципе не существовать вовсе. А говорят, мозг отдыхает, пока спишь — куда там; сны при температуре — вообще отдельный филиал Ада, картины, которые ни один художник-абстракционист ни под какими солями не нарисует. Ему снится вода, много воды, изумрудной, с невнятным приятным запахом, как любимый зеленый чай, то бурной и вспененной, то совершенно гладкой, спокойной. И повсюду буквы: огромные, кривые, с потекшими, размытыми контурами, небольшие и аккуратные, словно бы выстраивающиеся даже в какие-то осмысленные слоги и слова, значение которых, как бы зачем-то ни старался, разобрать не удается. И жемчуг. Черный. Крупные бусины, влажные, завораживающие неестественным блеском, не то пугающе, не то чарующе, ослепляющие яркими переливами от волшебной игры черт знает откуда взявшегося света, и куда бы он ни пошел — они словно отовсюду наблюдают. А вокруг все та же вода, неотвратимо заполняющая легкие, перетягивающая грудную клетку железным корсетом. Мягкое прикосновение ко лбу обжигает, и Тэхен резко распахивает глаза и откашливается, перекатываясь на бок и чуть не падая с узкого дивана. То ли спит все еще, то ли лопнувшие от давления капилляры беспощадно замыливают картинку, но он совершенно не понимает, где находится, а ни черта не отдохнувший мозг никак не помогает восстановить вчерашнюю цепочку событий, подкидывая какие-то смутные обрывки серых образов и блядские черные жемчужины. А, ну и текст, куда же без него.       «Тебе плохо?» Точно не спит. Во сне чтение невозможно — Джун еще давно с умным видом впаривал ему что-то о том, какие зоны мозга становятся менее активными и ослабляют восприятие текста, и вот кто бы знал, что это пустое знание когда-то окажется полезным. Потертый дисплей все еще висит перед глазами, словно насмехается — в темноте подворотни он казался режущим сетчатку прожектором, сейчас же приходится напрячь зрение, чтобы разобрать что-то на тусклом матовом экране. Плохо ли ему? Если не считать того, что горло нещадно дерет, а конечности под одеялом колотит так, словно через него пропустили несколько сотен миллиампер, и что вчера его в самом отвратительном и жалком виде подобрал с улицы какой-то… омега, черт возьми, и практически дотащил на себе — то все прекрасно, конечно же. Пожалуй, он бы все же предпочел умереть. Чонгук сидит на полу около дивана, нервно теребя края толстовки, и вглядывается в стеклянные покрасневшие глаза альфы, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. По-хорошему бы собраться уже наконец на работу и на выходе выкинуть лишний мусор. Весь. По-хорошему… какой же у него пустой взгляд, от которого физически становится неуютно и холодно. Совсем не те взгляды, пошлые и мерзкие, которые он иногда замечает от соседей, от которых появляется острое желание срочно помыться, натянуть пониже подол кофты, застегнуться до горла, накинуть капюшон. От этого же взгляда веет таким тотальным безразличием и злостью, что душит, давит, заставляет чувствовать себя каким-то мелким незначительным насекомым, бесславно растоптанным человеком, который этого даже не заметил. И все-таки это именно от альфы пахнет озоном и прохладной сыростью, пахнет дождем, который отчего-то у Чонгука ассоциируется со смертью.       — Переживу, — мужчина тяжело присаживается на диване и все же отвечает на вопрос, нехотя, раздраженно, словно это ему здесь из них двоих слова трудно даются, читает новое сообщение и предупреждающе понижает тон голоса, — никаких больниц, никаких друзей и родственников. Вообще никому не звони. Забавно, он действительно не понимает, куда влез. Тэхена всегда раздражала такая слепая наивная самоотверженность, и он уж точно никогда бы не хотел стать ее жертвой — по-другому и не назовешь, — но этого идиота банально жалко. Жалко светить номером или адресом человека, который почему-то решил, что имеет право распоряжаться сроками его жизни. Жалко втягивать этого ни в чем не повинного, очаровательно сдувающего с глаз челку парня в свою грязь. Только не его. Хотя бы пока все не утихнет. Тэхен и так ему неприлично должен, и он обязательно закроет этот счет, но тащить Чонгука еще дальше во все это дерьмо — в первую очередь делать хуже себе же. Омега обреченно выдыхает и кивает, ненадолго скрывается на кухне и приходит с блистером таблеток в руках, кидая его на подоконник около блядской розовой кружки, и показывает экран.       «Жаропонижающие»       — Это обязательно? — Чонгук прослеживает за тяжелым взглядом альфы и поджимает губы, чтобы не усмехнуться — он ведь вчера наугад взял первую попавшуюся, не специально, голова другим была забита, но вышло очень даже неплохо.       «Иначе не выздоровеешь» Ладно, возможно, он не такой уж и глупый. То, что он почему-то не говорит, хотя может, Тэхен ведь слышал, не значит же сразу, что он какой-то отсталый, верно? Так даже лучше — можно понадеяться, что омега никому случайно не разболтает о своей вчерашней чудесной находке в подворотне.       — Ты… Чонгук, — парень замирает посреди коридора, нервно поправляет лямку рюкзака и подходит к альфе, чуть склоняя голову вбок. Чон готов поклясться, что впервые за все это время услышал в чужом голосе нотки неловкости, и это настораживает. С чего бы? Показалось? Можно снова коснуться его лба, вдруг он умирает?       — Телефон и сигареты, правый внутренний карман кожанки, — Тэхен поднимает на него взгляд и вопросительно вскидывает брови, не получая никакой реакции, — что? Ладно, возможно, он все же глупый и альфа его переоценил. Неужели нельзя было понять, что это все надо оттуда достать, зачем вот он снова полез что-то печатать с таким недовольным лицом? «Как зовут человека, который не знает слова «пожалуйста»?» — Это загадка? «Вопрос»       — Блять. Вытащи телефон и сигареты сушиться, пожалуйста. Так лучше?       «Пойдет. Правый карман, это если смотреть прямо, или если представить, что куртка на мне?»       — Ты серьезно? — альфа раздраженно сдавливает пальцами переносицу и искренне надеется на то, что это очередной подъебон почувствовавшего вседозволенность омеги, однако чужое хмурое выражение лица говорит об обратном.       «Абсолютно. Если у тебя в другом кармане какое-нибудь оружие, я не хочу это видеть и тем более трогать только из-за того, что запутался в сторонах» Мужчина переводит взгляд с экрана на Чонгука, с секунду смотрит на него, как на восьмое чудо света, и коротко разражается тихим хриплым смехом, от которого у омеги чуть перехватывает дыхание и приятно теплеет где-то под ребрами. Вообще-то, он не написал ничего смешного, и уж тем более сам не должен так реагировать ни на чужой голос, ни на очаровательные мимические морщинки в уголках зажмуренных от смеха глаз. Господи, можно ему уже просто наконец уйти поливать цветочки и собирать похоронные венки, разве он много просит?       — Неплохо, — он откашливается и вновь смотрит на недовольно сморщившего нос омегу, легко и беззлобно усмехаясь, — если представить, что она на тебе. Следующие два дня проходят как в тумане, измотанный организм окончательно капитулировал перед простудой и перешел в режим энергосбережения, только изредка полуосознанно реагируя на один-единственный внешний раздражитель. Он уже не мог точно отличить сон от бреда или бодрствования: от вспененной воды, являющейся плодом воспаленной фантазии, почему-то вполне себе реально горели стиснутые легкие и обжигало глотку, а навязчивый образ жемчуга медленно перетекал в большие блестящие глаза, следящие за ним с легкой тревогой и волнением, стоило только альфе на секунду открыть собственные. Он понятия не имеет, почему этот Чонгук постоянно оказывается рядом, зачем сидит на полу около него, ничего не делает, молчит и просто смотрит, хлопая пушистыми ресницами, как чертова фарфоровая кукла. Блять, так ведь нельзя, Тэхен же этого совершенно не заслуживает, не заслужил и сотой доли от того, что уже сделал для него этот парень. Как ему потом с ним за это все расплачиваться? У него ведь есть работа? Хоть какие-то дела, помимо того, чтобы заботиться о совершенно незнакомом человеке? На самом деле, и работа, и дела у Чонгука действительно были, и сидел он около мужчины только тогда, когда тот сам изредка просыпался по вечерам, чтобы зайтись очередным приступом кашля, а затем отключался обратно до тех пор, пока снова не привлечет внимание омеги своими хрипами. Естественно он не торчал около альфы сутками напролет, но прекрасно чувствовал его каждый раз, приходя домой с работы. Физически ощущать присутствие еще одного человека в квартире — странно и дико непривычно, порой раздражает, когда кроме тишины слышать ничего не хочется, порой искренне удивляет, когда приспособившемуся к длительному отшельничеству мозгу внезапно приходит сиплое звуковое уведомление о наличии чего-то живого и инородного поблизости. По-хорошему нужно было выставить альфу на улицу, как только тот сам уже был в состоянии доползти до ванной, но блядская совесть не позволила совершить такой бессердечный поступок. Даже после того, как ночью Чонгук снова не мог уснуть и долго ворочался, невольно вслушиваясь в сухой кашель за стенкой. После того, как «как бы его, блять, заткнуть нахуй, желательно не подушкой» пересилило дурацкое «как я могу ему помочь, почему ему не становится лучше?». После того, как снова устало поплелся в зал, подоткнул одеяло явно мерзнущему мужчине и беспомощно погладил по влажным темным волосам, не то чтобы успокоить его, не то чтобы занять хоть чем-то свои собственные руки и успокоиться самому, на что получил недовольно сморщенное лицо и раздраженную усмешку со словами: «Ну ты еще полностью на меня залезь, зачем мелочиться. Ты вообще стонать хоть умеешь, или трахаешься тоже молча?». Хах, ну конечно, вот оно. Господи, и почему он только допустил мысль о том, что этот человек чем-то отличается от остальных? Повелся на красивое лицо, на чужое «героическое» нежелание втягивать в свои проблемы? Это же альфа, точно такой же, как и сотни тысяч других, видящих в омегах только прислугу, приятное дополнение и украшение, что-то неполноценное и неспособное принимать самостоятельные решения или прикрутить полку к стене, оправдывающих свою мерзость, свинское поведение и откровенное блядство какими-то несуществующими инстинктами и байками про охотников и добытчиков. Он ведь даже просить не умеет — только приказы раздает, ни о какой благодарности и уважении даже и речи идти не может. Чужие пальцы в волосах замирают, омега резко одергивает от него руку, как от прокаженного, и встает на ноги, пока до Тэхена медленно доходит смысл сказанного. Противно ли ему от самого себя? Безусловно. Надеется ли он, что после этого парень перестанет видеть в нем объект своей навязчивой заботы и наконец отстанет? Да, на это и расчет. Только вот видеть нескрываемое разочарование в потускневшем взгляде напротив отчего-то вдруг больно, и лучше бы Чонгук на него разозлился — таким омегу он видел часто, они оба держались на этом взаимном раздражении и осознании неправильности происходящего, выстроив друг перед другом прозрачную стену из нервных подъебок и странной терпимости, а сейчас один словно резко снес ее до самого основания, к чему второй был совершенно точно не готов и напоролся на самые острые осклоки. Чонгук иррационально тянулся, прекрасно понимая, что это неправильно, что ему это не нужно, боялся и старался не лезть слишком сильно, а Тэхен держал его на безопасном расстоянии, позволяя смотреть, но запрещая трогать. И откровенно сильно оттолкнул. Перестарался, блять. Тошно.       — Хуйню сказал, извини, — слова даются с трудом, словно кто-то изощренно скрутил в морской узел голосовые связки, и альфа отворачивается к спинке дивана, с силой прикладываясь лбом о жесткую поверхность до неприятного гудения под черепом, лишь бы не видеть чужого выражения лица, не чувствовать горечь в приятном успокаивающем аромате жасмина, — я в порядке, ничего не нужно. Иди спать. Омега зло сжимает ладони в кулаки и растерянно хлопает глазами, открывает было рот, выдавливая тихий невнятный звук, благо, оставшийся неуслышанным, и тут же замолкает, вертя головой в поисках своего телефона. Первая мысль — с душой ебнуть альфу по лицу со всего размаху, однако совершенно не хочется скатываться в примитивное неконтролируемое насилие, которое никогда не заканчивается чем-то хорошим. Извинился — уже здорово, но недостаточно, он это так просто не оставит, раз уж выдалась возможность. Альфа пораженно выдыхает, замечая в полумраке комнаты раздражающий свет экрана и нехотя снова поворачиваясь к омеге, на что Чонгук только кидает на него строгий взгляд и начинает быстро щелкать по кнопкам.       «Почему вы все думаете, что валяясь в собственной моче или блевотине или воняя от пота, вы являетесь пределом мечтаний? Откуда такая самоуверенность?» Мужчина щурится и вчитывается в текст, затем немного отстраняется от омеги и невольно принюхивается к себе, вызывая у парня слабую улыбку.       «Ты болеешь, это нормально, но я слышал подобные вещи от пьяных или обкуренных альф, которые были неспособны даже расстегнуть ширинку и путались в собственных конечностях. Просто интересно, что вами движет? Правда думаете, что вызываете хоть какое-то желание в таком состоянии?»       — Ты задаешь сложные вопросы. Я не знаю, что у них в голове.       «А у тебя?» Такой на первый взгляд простой вопрос повисает в тихом полумраке комнаты чем-то тяжелым и давящим, невидимым, но прекрасно осязаемым всеми остальными органами чувств. А что у него в голове, действительно? Очевидно — там насрано, хоть он и не вкладывал в свою подъебку никакого реального приглашения или сексуального подтекста и просто в очередной раз пытался отказаться от помощи. Как будто это просто самое первое и простое, что приходит на ум, доведенное до автоматизма, — унизить чье-то достоинство и показать свое мнимое превосходство, особенно если собеседником является омега и на это можно, даже нужно указать. Просто так как-то принято в обществе, причем даже в таких незначительных, казалось бы, мелочах, по типу фразы «твою мать». Почему вот не отца, а именно мать? Потому что омега? А что насчет фразы «иди нахуй» — это ведь воспринимается как что-то унизительное и жутко оскорбительное. А еще это то, чем регулярно занимаются омеги в отношениях со своим любимым партнером, которому доверяют и искренне хотят доставить удовольствие. Забавное совпадение. Случайное ли? Навряд ли.       — Слушай, — Тэхен морщится от нескончаемого потока пустых рассуждений, беспомощно откидывается на подушку и утыкается пустым взглядом в потолок, словно откуда-то сверху на него сейчас снизойдет озарение, что красиво и аргументированно обоснует его идиотское поведение, — просто не сиди около меня все время, ладно? Иди спать.       «Так ты мешаешь. И с чего ты взял, что я все время сижу около тебя?» Альфа перечитывает последнее предложение и переводит недоверчивый взгляд в чужие глаза, уставившиеся на него с искренним недоумением. Большие. Черные. Поблескивающие, переливающиеся в слабом свете уличного фонаря, пробирающегося сквозь шторы. Секунда на осознание и целая вечность на ставшее уже родным чувство раздражения и жуткого стыда, захлестывающего с головой. Не скажет же он, что омега ему все это время снился, и поэтому бестолковый перегретый мозг сделал такой глупый вывод?       — Я постараюсь быть тише, — единственное, что выдавливает из себя Тэхен и снова отворачивается к спасительной спинке дивана, натягивая одеяло до ушей и надеясь хоть так скрыться от этих блядских жемчужин, преследующих его повсюду. Как ни странно, утром ему становится чуть лучше, и собственное тело наконец перестает восприниматься неповоротливым стокилограммовым куском безвольной плоти, подавая первые признаки жизни и пытаясь вернуться в прежнее рабочее русло. Затылок все еще неприятно тянет от давления и температуры, нога ноет, прекрасно помня не самое удачное приземление с окна второго этажа, но уже не так противно и настойчиво, скорее фоново, чтобы не расслаблялся сильно. Чонгука в квартире действительно нет, хотя часы на кухне показывают уже половину шестого вечера, зато на столе лежит небольшая записка, больше похожая на вырезку из какой-нибудь конституции:       «В холодильнике рис с курицей. Окно на кухне не открывай — сломано. В доме не кури (лучше вообще сейчас не кури, но это не мое дело), в моей комнате есть балкон, но вещи там не трогай. Или можешь выйти в подъезд, но тогда следи за входной дверью. Не шуми, стены тонкие. Твой телефон в зале около телевизора, я его не включал.       Ты опоздал к рису, в нижнем шкафу несколько пачек рамена, бери любой. В ванной еще сменные вещи, твои там же. Если вдруг загадочно решишь уйти, пока меня нет — даже не думай, я не хочу, чтобы все это время дверь в мою квартиру была открыта.» Тэхен слабо усмехается на этот перечень правил и коротко осматривает небольшую уютно обставленную кухню в светло-зеленых и бежевых оттенках, цепляется взглядом за турку на плите, электрический чайник, холодильник с разноцветными магнитиками и календарь с изображением разных пород собак. Как-то мило даже, слишком мило для парня, который не вылезает из черных безразмерных толстовок, широких джинсов, и даже по дому ходит в темных штанах и футболках с длинными рукавами. Он выходит в прихожую, мельком оглядывая свою кожанку, висящую на гвоздике; Чонгук действительно благоразумно не стал трогать другой карман. Переводит взгляд на дверь ванной и все же решает помыться, невольно вспоминая их ночной разговор и прекрасно осознавая, что после трех потных дней лежания пластом пахнет от него действительно не розами или морским бризом, хоть и легкий озноб от температуры все еще никуда не делся. Сука, как же все-таки невыносимо стыдно за всю эту ситуацию и за свой собственный вид, как же раздражает, что почему-то совершенно не плевать на мнение омеги о нем, почему-то вчера этому странному пареньку каким-то непонятным образом удалось выбить его из колеи и заставить по-другому взглянуть на вещи, которые всегда казались чем-то правильным и обычным только потому, что никогда не задумывался о них глубже. А надо ли? Надо ли из-за чьих-то слов и тихих возмущений переосмысливать всю свою красиво выстроенную картину мира, которая за столько лет ни разу не давала сбоя, ради чего? Думать раздражает, много думать — утомляет, много думать над какой-то незначительной херней — просто смешно, все равно что толкать в гору огромный валун, который непременно с нее скатится. Тэхен больше привык делать, составить конкретный план и четко ему следовать, чтобы как раз не оставалось времени на пустую и зачастую банально лишнюю софистику — это помогает держать ситуацию под контролем и свести риски к минимуму, быть уверенным в том, что хотя бы с твоей стороны ошибок уж точно никаких не случится. Четко, быстро, без ненужных расшаркиваний и метафилософского анализа происходящего, вопрос по делу — ответ по делу. Удобно и эффективно, даже в тех случаях, когда вмешивается какая-нибудь ебучая третья сторона, так и норовящая пустить все под откос, как это и произошло с ним недавно из-за ошибки информаторов. Думать раздражает. Альфа жмурится и с силой трет мокрые волосы полотенцем, как если бы это могло помочь физически выскоблить засевшие в голове праздные мысли с глазками-жемчужинами и запахом крепкого зеленого чая. Что-то не понравилось омеге в его словах — ну и похер, он даже за них извинился, ему и самому они противны. Сейчас есть дела поважнее. Телефон действительно находится около телевизора, простенький дешевый нокиа, зато неубиваемый — самое то для одноразовых звонков и заданий. Номер он знает наизусть, три секунды на то, чтобы его набрать, меньше полминуты на гудки, и пара минут на разговор — остатки заряда точно должно хватить. Сказать, что жив, попросить не искать и не беспокоиться, сухо усмехнуться над чужим подколом и кинуть ироничное: «залег на дно, во всех смыслах», сбросить звонок и уже чисто по привычке на всякий случай сразу вытащить аккумулятор из непригодного более куска пластика. Четко, быстро, удобно. Омега появляется на пороге ближе к семи и настороженно замирает, замечая доносящийся из зала звук включенного телевизора. Странно и все еще слегка непривычно, но почему-то не пугает и не раздражает, вызывая лишь некое подобие облегчения. Совсем не так, как в первый день, когда он возвращался домой и нервно гадал, узнает ли свою квартиру, или на ее месте окажется какое-нибудь пепелище или организуется притон, пусть альфа, как оказалось, все это время и мирно спал, обливаясь семью потами. Даже забавно как-то осознавать, насколько быстро организм адаптируется к изменениям в среде и начинает воспринимать это как новую норму без ведома хозяина этого самого организма. Чонгук осторожно заглядывает в зал и видит уже вполне себе привычную картину: мужчина спит, только на этот раз под монотонный гундеж новостного канала и блики экрана телевизора. Тихонько хмыкает про себя и идет по своему обычному маршруту: переодеться, в ванную и затем на кухню. Сил и желания что-то готовить нет, лапша быстрого приготовления заигрывающе смотрит на него из нижнего ящика и обещает куриный вкус с грибами и в перспективе гастрит, что в целом звучит довольно-таки заманчиво, а еще какого-то черта выдает альфу с потрохами и жалуется на то, что тот так ничего и не поел. Ну как, жалуется. Чонгук сам совершенно нехотя это замечает, пересчитывая упаковки, несколько секунд смотрит в пустоту и устало вздыхает, закрывая дверцу шкафа и направляясь в зал. Выключает телевизор и нервно вздрагивает от чужого недовольного:       — Вообще-то, я смотрел. Так бы и ебнул, ей-богу. Омега оборачивается и злобно испепеляет взглядом странно глядящего на него в ответ мужчину, невольно сжимая кулаки и кидая пульт на диван от греха подальше. Кинуть бы его в это кашляющее недоразумение, только вот сучка-совесть, как обычно, не позволяет, вынуждая вымещать эмоции привычным способом на несчастной клавиатуре телефона.       «Ты спал. И три дня не ел, пошли есть. Голодных обмороков мне тут еще не хватало» Сидеть вдвоем на кухне под отчаянные завывания закипающего чайника и мерного тиканья стрелок оказывается каким-то особенно изощренным видом пытки, причем раньше этот звук часов не казался таким громким и не был заметен вообще, тогда как сейчас с каждой секундой словно становился все громче и дольше, перерастая в монотонный гул в голове. Казалось, что пространство между ними можно было резать ножом, и тот бы затупился от такой плотности. Тэхен в очередной раз чувствовал себя как-то неправильно, инородно, совершенно бесполезно и жалко, глядя на нервные отрывистые мельтешения омеги, Чонгука же откровенно бесило, что альфа вальяжно расселся за столом как хуев глава семьи и не делал ровным счетом ничего, хотя точно так же его бы взбесило, если бы тот внезапно начал лезть под руку и предлагать свою помощь. Странно, неловко. Два индивидуалиста, живущие в совершенно разных реальностях, абсолютно не привыкшие делить с кем-то свое личное пространство и вынужденные сосуществовать друг с другом — тот еще психологический триллер.       — Кем работаешь? — Тэхен все же из вежливости и давящего ощущения дискомфорта, медленно перерастающего в родное раздражение, решает заполнить тишину и тут же жалеет об этом, еле сдерживая порыв закатить глаза, когда омега тянется к своему телефону. Сука, ну как он мог забыть, что его ответы вечно приходится ждать и читать с тусклого экрана.       «Почему ты спрашиваешь?»       — Интересно, — не особо, на самом деле, но надо бы уже начинать думать о том, что он может предложить этому человеку и как с ним рассчитаться.       «Флорист» Альфа понятливо хмыкает, явно не особо впечатленный ответом, и переключает внимание на остывающую лапшу. Интересно, Чонгуку просто не захотелось готовить что-то нормальное, хотя бы для самого себя, или с финансами туго? А друзья у него какие-нибудь есть, он хоть с кем-нибудь общается? Кто-то готов вот так всегда сидеть в тишине и постоянно ждать его сообщения, или с ними он может разговаривать? Как это у него работает, как он так живет, всю жизнь что ли? Сколько ему вообще? Выглядит молодо, явно меньше тридцати. Красивый, черт, вроде не красится, но выглядит ухоженно, с темными вьющимися волосами до плеч, что слегка непривычно, ведь омеги обычно отращивают длинные волосы; с очаровательными круглыми глазами, которые, как оказалось, зачем-то настойчиво снились Тэхену не раз за эти несколько ночей; с аккуратными розовыми, чуть обветренными губами, которые мило сворачиваются в трубочку, когда парень дует на лапшу. Блять, лапша. Чонгук чуть расслабляется, когда перестает ощущать на себе этот душащий изучающий взгляд, и незаметно выдыхает, не понимая, что за чувства бурлят в душе и почему они вызывают такие противоречивые эмоции. Он вообще за эти дни, словно совершенно разучился понимать самого себя, свои решения и поступки: столько лет заново учился жить, учился находить то, что ему нравится и определенно точно не нравится, подобрал максимально стабильные и комфортные условия для своего существования, даже работу по душе себе нашел, на которой не требуется говорить и в целом напрямую с кем-то длительно взаимодействовать, чтобы сейчас сидеть напротив незнакомого человека и заново под что-то подстраиваться, прекрасно осознавая, что в скором времени альфа исчезнет из его жизни также просто, как в ней появился. Как будто даже немного грустно, хотя совершенно не должно так быть.       «Как тебя зовут?»       — Тэхен, — альфа нехотя отвечает, утыкаясь взглядом в лапшу, и зачем-то добавляет, — не волнуйся, я завтра уйду. Что вот за «не волнуйся», что он хотел этим донести, если Чонгук даже не спрашивал? Не выгоняет ведь. Это к тому, чтобы имя не запоминал, или глупая попытка успокоить и сказать, что «эй, не переживай, скоро снова вернешься в свою привычную повседневность»? Ну спасибо, а то ведь Чонгук глупый, а то ему так не было понятно. Ну и почему вот около этого парня в голову постоянно лезут мысли о собственной тупости и нелепости? У Тэхена ведь никогда не было проблем в общении с противоположным полом, которое в большинстве случаев заканчивалось в горизонтальной плоскости, и подобную неразбериху противоречивых чувств в нем, пожалуй, вызывал только бывший бойфренд соседа, по которому Джун до сих пор драматично убивается и с которым из-за этого порой невольно и нехотя приходится контактировать и выслушивать тонну возмущений и непрошенных нравоучений. Чертовы омеги. «Завтра» уйти не получается: Тэхен снова совершенно глупо проспал до обеда и несколько минут раздраженно пилил взглядом аккуратно выведенную на бумажке просьбу не уходить в отсутствии хозяина квартиры и не оставлять дверь открытой. Господи, кому нахуй вообще нужна его берлога, кто сюда полезет? Ладно, это глупый вопрос, Тэхен точно такой же параноик и прекрасно его понимает, хотя у альфы это скорее профдеформация из-за работы и вынужденная привычка быть во всем осторожным, а у Чонгука что? Спизженный чемодан налички под кроватью? Коллекция нелицензированного огнестрела в шкафу? Всепоглощающая липкая скука душит, осознание того, что он сидит в совершенно чужом, нисколько не принадлежащем ему пространстве, как сраный заложник, сковывает по рукам и ногам, а вновь барабанящий по стеклу дождь вместо умиротворения вызывает лишь холодное раздражение и усталость. По новостям не показывают ничего интересного, криминальная сводка за эту неделю рассказывает какие-то совершенно незначительные байки и лениво перебирает особенно громкие случаи бытового насилия — ведущий сам уже просто заебался читать один и тот же, повторяющийся из раза в раз сценарий жестокого избиения или убийства, где меняются только имена и вечно заблюренные лица. Ну да, альфы пиздят своих омег, которым когда-то давали клятву верности под белой аркой — разве это что-то новое, разве этим уже можно кого-то удивить, разве всем не все равно? Ни слова о недавней мясорубке в небольшом офисном складе на севере — молодцы, вовремя подсуетились и замяли, не стали раздувать, значит, Тэхен не зря старался и не зря торчал здесь несколько дней, и можно наконец-то сваливать. Он выключает телевизор, раздраженно откидывая пульт на диван, и переодевается в свои вещи, только сейчас обращая внимание на то, что у них с омегой, кажется, одинаковый размер, и слабо усмехаясь этой глупой неуместной мысли. Накидывает кожанку, сует уже полностью высохшую пачку сигарет и нерабочий телефон в карман, проворачивает дверной замок, стойко отгоняя никчемные назойливые мысли и заглушая внутренний лепет совести, и выходит в подъезд, захлопывая дверь. В нос бьет концентрированный, въевшийся в бетон отвратительный запах мочи и тухлятины, глаза болезненно режет от мерзкого сочетания стерильного белого и мутно-зеленого на облезлых стенах, откуда-то снизу слышатся чьи-то пьяные совершенно неразборчивые бормотания и мерзкий гогот. Ладно, блять, обычный подъезд, он живет в точно таком же. Тэхен делает пару шагов к лестнице и останавливается, медленно оборачивается на закрытую дверь, нехотя новь к ней подходит, чувствуя себя полным идиотом, и слабо дергает за ручку — та с легкостью поддается, совершенно не скрывая от всех желающих вид на просторный коридор чужого дома, так и кричит: заходи и выноси, что хочешь, дорогой. Альфа снова захлопывает несчастную дверь, с силой жмурится и прикладывается лбом к прохладной поверхности, нервно сжимая металлическую ручку пальцами, делает глубокий вдох в попытке усмирить скопище противоречивых эмоций и почти давится зловонным благоуханием спертого воздуха, после чего все-таки вновь заходит в квартиру и впускает в легкие приятный аромат жасмина. Ладно, он еще посидит здесь, поиграет в добропорядочного гражданского, хорошего человека, словно ему не плевать на чужое имущество, которое ему наивно доверили. Раз уж делать все равно нечего, а мозг так и требует чем-то себя занять, пока две его части «надо отсюда валить» и «я почему-то не могу его подвести» не подрались между собой, следующим пунктом назначения оказывается личная незапертая комната омеги, где он еще ни разу не был. Чонгук ведь не запрещал в нее заходить, да и ничего трогать там Тэхен все равно не собирается, не настолько низко он еще пал. Небольшое уютное пространство встречает мягким дневным светом сквозь прозрачный тюль, простенькими голубыми обоями на стенах и парочкой музыкальных постеров, аккуратно заправленной большой кроватью и легким беспорядком на столе. Никаких фотографий Тэхен у него не видел ни в остальной части квартиры, ни здесь, хотя на тумбочке замечает заряжающуюся старую мыльницу, которые были в моде лет семь-десять назад. На узком подоконнике стоят несколько кактусов смешной формы и то ли каменная роза, то ли еще какой суккулент — он в растениях совершенно не разбирается, да и не интересно особо, переводит взгляд на балконную дверь и к собственному удивлению совершенно не спешит доставать сигареты. Омегой здесь пахнет еще насыщеннее, отчего-то не хочется мешать этот аромат с тяжелой табачной вонью, особенно после неудачной прогулки по подъезду. Тэхен лениво подходит к небольшому стеллажу и оглядывает корешки книг: немного классики, немного фантастики, немного научпопа и психологи или социологии, или кем там был этот Эрих Фромм, толстый переплет какого-то викторианского языка цветов и несколько книг по ботанике и уходу за растениями. Не соврал, действительно флорист, и, кажется, ему нравится то, чем он занимается, хотя в целом, омега, любящий цветочки, вполне себе обычное и ожидаемое явление. Альфа наугад достает одну из заумных книжек, выходит из комнаты, не желая более тревожить это чересчур чистое и светлое пространство своим присутствием, и плетется на кухню; чайником пользоваться ему вроде как тоже не запрещали. Находит в нижнем ящике одинокую и практически нетронутую пачку чая, жаль, что черного, и открывает дверцу подвесного шкафа, откуда на него с грохотом вываливается наспех запиханная омегой утром посуда, вызывая очередной приступ раздражения. И почему эта неделя вдруг решила проверить его нервы на прочность? Серьезно, он в самых худших и безвыходных ситуациях не бесился так, как бесится посреди чужой кухни, собирая с ковра осколки сраной розовой кружки и грязно матерясь под нос. Мало ему долга перед омегой за приют, надо ведь обязательно еще сломать что-нибудь, поджечь, затопить… может, обои еще содрать для полноты картины, или это уже слишком? Чонгук возвращается чуть позже обычного, ожидаемо, не на пепелище, не на плавающие посреди канализационных вод руины, и даже не в туманный притон. Все еще не притон. Устало медленно разувается, скидывая с плеч неизменно сопровождающий его везде рюкзак, и идет на кухню, замечая там включенный свет. Альфа сидит за столом, лениво потягивая хрен знает какую по счету кружку чая и без шибкого интереса вчитываясь в особенности фотосинтеза у суккулентных растений, усиленно делая вид, что не замечает вошедшего в комнату омегу; нет, ну а как еще на него реагировать? Парень же останавливается посреди комнаты, возмущенно смотрит на приоткрытое окно, медленно закипая внутри, подходит к нему и без особых усилий закрывает, непонимающе вертит ручкой и открывает снова, переводя удивленный взгляд на все-таки обратившего на него внимание Тэхена.       — Починил, — мужчина безразлично пожимает плечами, будто это что-то само собой разумеющееся и не требующее дополнительных оправданий, пока Чонгук уже в который раз ловит себя на каких-то смешанных ощущениях и совершенно не знает, что ему с этим всем делать. С одной стороны, он бы и сам прекрасно справился с дурацким окном, это не сложно, и вовсе не обязательно было ковыряться в его доме и искать нужные отвертки и прочие инструменты, да и с чего бы вообще такая внезапная щедрость и участие? С другой стороны… как-то банально неожиданно и приятно, что ли, и нужных слов, чтобы то ли отчитать альфу, то ли его поблагодарить, так и не находится. Вообще, раз омега пришел, Тэхену бы можно уже вполне себе легитимно отсюда сваливать, но они оба забывают про их вчерашний разговор, когда Чонгук пишет ему: «Ничего, если сегодня снова будет пустой рамен?» — и уходит в ванную, а Тэхена едва заметно торкает от такого простого бытового вопроса, и он, стараясь лишний раз не думать о мотивах своих поступков, по-хозяйски лезет в чужой холодильник, надеясь, что в этот раз на него ничего не вывалится, и решает сварить хотя бы пару яиц к ужину. К ужину, блять, романтик, может еще свечи на стол поставить? И что нашло на этого человека? Чонгук ничего не понимает, вновь заходит на кухню и растерянно хлопает глазами, слыша звук закипающего чайника и видя альфу у плиты. Вроде опять нарушает границы — взял его продукты без спроса, а вроде и как-то по-своему заботится, что ли, — взял на двоих, видит, что омега устал… Это нормально? Это тот же самый мужчина, что вечно огрызался на него и пару ночей назад предлагал залезть к себе под одеяло? В чем подвох, что происходит и как ему, блять, на это реагировать? Омега тяжело выдыхает и смотрит на Тэхена, что настойчиво отводит от него глаза, наигранно увлеченный закипевшей в кастрюле водой. Хочется привычно кинуть какую-нибудь колкость, хоть как-то разбавить повисшую в воздухе неловкость, но в голову не приходит ничего толкового, ни единой мысли, а когда парень открывает шкаф под раковиной, чтобы что-то выкинуть, и долго внимательно вглядывается в мусорное ведро, становится совсем уж откровенно плохо. Чонгук вновь переводит на него взгляд и совершенно искренне смеется, беззвучно, очаровательно сощурившись, увидев причину, почему альфа вдруг стал таким добреньким и участливым, — Тэхен просто не выдерживает и отворачивается, прикусывая нижнюю губу, чтобы совершенно по-глупому не улыбнуться. Милый. Блять, какой же он милый и невинный. Нельзя ему притаскивать к себе домой всяких взрослых незнакомых мужиков, нельзя так слепо доверять людям. Ему вообще даже по переулку тому ходить нельзя, господи, с ним же там что угодно сделать могут, а он даже звука не издаст, идиот. Он же омега, еще и красивый, без метки, без мужа, без защиты и без голоса. По крайней мере, теперь Тэхен наконец осознал, почему парень просил его не уходить днем и не оставлять дверь своей квартиры открытой. Но, вообще-то, это все еще не его забота. Не его дело, кого к себе таскает Чонгук, где он там ходит по ночам и каким опасностям себя подвергает. Сам ведь виноват будет, правда? Не надо ведь шляться в темноте по подозрительным переулкам, это ведь все знают, всех ведь этому учат? Пугают всякими злыми дядями, которые обитают в таких местах, хотя почему-то к самим дядям никогда ни у кого никаких вопросов нет. Их не спросят, зачем вышли поздно ночью и во что были одеты, чем «спровоцировали», с чего вдруг решили, что имеют право посягнуть на жизнь какого-то случайного человека. Это не его дело, он ведь сам такой. Беспринципный наемник, направляющий паруса туда, откуда сильнее пахнет деньгами — в начале его пути было именно так: грязно, быстро, опасно и рискованно, в безлюдных переулках и в темное время суток, пока не привлек внимание местной мафии и не стал плотно сотрудничать с подпольным миром, полным своих собственных правил и условий, научившись оценивать не только стоимость заказа, но и прикидывать его последствия. Прикинул, получается: вот он здесь, в квартире самого наивного и невинного существа, которое он встречал в своей жизни, варит яйца к рамену, смотрит какое-то аниме про каких-то шинигами, потому что «потом включишь свои вонючие новости, я из-за тебя уже несколько серий пропустил», всю ночь ворочается и бестолково вглядывается в тонкую полосу света на потолке, безуспешно вытряхивая из нее ответы на свои многочисленные вопросы, и наконец встает одновременно с омегой, чтобы убраться вон из жизни этого человека. Приходить в пустую квартиру на удивление как-то… странно приятно. Не слышать чужой кашель и зачастую недовольный низкий голос, не ощущать витающий в воздухе запах озона, словно перед грозой, осознавать, что дома будет стоять гробовая тишина — радует. Бесспорно радует: он возвращается не на минное поле, гадая, что практически незнакомый человек выкинет на этот раз, что снова разобьет и что решит починить, а в свое убежище, вновь ставшее безопасным, привычным и родным, свободным от чьего-либо присутствия. Можно снова смотреть сериалы по вечерам и сидеть на диване, а не на полу, снова заваривать лапшу в какое угодно время, если вдруг проснется в три часа ночи, снова по утрам включать проигрыватель и слушать музыку, пока собирается на работу, снова ходить в шортах, в конце концов, и не испытывать вот этого липкого навязчивого подсознательного страха в один прекрасный момент из равной личности превратиться в пустую картинку, тихий предмет мебели, который будет оцениваться по удобству и внешнему виду, с которым можно делать что угодно. Чонгук не знал, что Тэхен с самого начала не считал его за равного. И он уж точно не ожидал через пару дней снова увидеть этого человека у себя на пороге, не ожидал, что глупое сердце предательски пропустит удар при виде мужчины, и вовсе не хотел в очередной раз кататься на этих американских горках. Наверное, именно поэтому от одного только взгляда на толстый белый конверт, содержимое которого не нуждалось в озвучивании, омегу натурально начало потряхивать от злости и бесконечного разочарования во всем мире и в самом себе за чертову наивность, пока Тэхен бездумно топтался на коврике и искренне верил, что всего-навсего возвращает долг, и что они больше уже точно никогда не увидятся.