Печать небесного бога.

Дом — это не место, где ты родился. Это место, которое ждало тебя. Иногда — столетиями.

***

      Солнце ещё только поднималось над горизонтом, окрашивая небо в бледные оттенки розового и золотого, когда Нанами открыла глаза. Это произошло не сразу. Пробуждение было медленным, тягучим, как подъём из глубокой воды, где она провела целую вечность. Сначала был только свет, мягкий, рассеянный, просачивающийся сквозь полупрозрачную бумагу сёдзи и рисующий на татами причудливые узоры теней. Эти тени двигались, жили своей жизнью: ветка за окном качнулась, и узор на полу изменился, солнечный луч сместился, и тени стали длиннее, словно вытянулись, пробуя пространство на ощупь. Нанами смотрела на них, ещё не до конца проснувшись, и думала о том, что никогда раньше не замечала, как красивы могут быть просто тени на полу. В городе тени были другими — резкими, угловатыми, отбрасываемыми фонарями и проводами. Здесь же они были мягкими, текучими, почти живыми.       Затем пришли звуки. Ветер шелестел в кронах старых деревьев за стенами, и этот шелест был непохож на тот, что она слышала в городе. Там, в городе, ветер гудел в электрических проводах, хлопал ставнями, шуршал обёртками и листовками на асфальте. Он был резким, нервным, торопливым, словно и он подчинялся общему ритму бесконечной спешки. Здесь же он был совершенно другим: глубоким, спокойным, размеренным, как дыхание спящего великана. Словно каждое дерево говорило на своём собственном языке, и все они вместе вели какой-то древний, неторопливый разговор, который начался задолго до её рождения и будет продолжаться долго после того, как она уйдёт. В этом разговоре не было ни спешки, ни тревоги, только бесконечное, терпеливое перешёптывание листьев о том, что видели они за свои долгие, долгие жизни.       Где-то далеко пела птица, протяжно, мелодично, переливчато. Её песня была такой чистой и прозрачной, что казалась частью самого утра, его голосом, его дыханием, его душой. Она то взлетала высоко, рассыпаясь на множество серебристых нот, то опускалась до низкого, бархатного воркования, и в этих переливах было что-то гипнотическое, что-то, что заставляло замереть и слушать, забыв обо всём на свете. Нанами никогда не слышала такой птицы в городе. Там были только вороны, чьи голоса звучали резко и неприятно, да воробьи, чьё чириканье было слишком будничным, слишком обыденным, чтобы его замечать. А эта птица пела так, словно каждое её слово было драгоценным, словно она рассказывала историю, которую никто никогда не слышал раньше.       И запах…сухой, тёплый, многослойный, окутывал её, как старое, бережно хранимое одеяло. Старое дерево, из которого были сложены стены и потолочные балки. Этот запах появляется только у очень старой древесины, когда она высыхает за десятилетия и начинает пахнуть не смолой, а временем. Тем самым временем, которое впиталось в каждую трещинку, в каждую пору, в каждое волокно. Ладан — едва уловимый, тонкий, словно его жгли здесь много лет назад, и запах навсегда впитался в дерево и ткань, стал частью этого места, его памятью. Циновки-татами — сухая рисовая солома, которая при нагревании от солнца начинает отдавать тепло и аромат, напоминающий о лете, о полях, о ветре, гуляющем над золотыми колосьями. И ещё что-то, чему Нанами не могла подобрать название, но что сразу показалось ей странно, до щемления в груди знакомым. Так пахнут старые фотографии, которые достают раз в год, чтобы стереть пыль и вспомнить лица тех, кого уже нет. Так пахнут вещи, которые долго лежали в закрытом сундуке и помнят прикосновения рук своих прежних владельцев. Так пахнет время — не текущее, не убегающее, а застывшее, законсервированное в древесных волокнах и рисовой бумаге, терпеливо ждущее своего часа.       Она лежала на футоне, постеленном прямо на татами, и смотрела в потолок. Тёмные деревянные балки, покрытые патиной возраста, пересекались над ней, образуя сложный геометрический узор — не идеально ровный, не математически выверенный, а слегка неправильный, как всё, что сделано человеческими руками. Местами на балках ещё виднелись следы старой краски, тускло-красной, почти коричневой, которая когда-то, должно быть, сияла ярко, как спелая хурма в осеннем саду, а теперь выцвела до едва заметного оттенка. В углу потолка темнело пятно, может быть, след давней протечки, когда дождь просочился сквозь прохудившуюся крышу и оставил на дереве свой автограф. Нанами смотрела на это пятно и думала о том, сколько же лет этому дому. Сколько зим он пережил, сколько дождей, сколько ветров, сколько осенних листьев упало на его крышу. И сколько людей, ну или не совсем людей, называли его своим домом до неё.       Память возвращалась медленно, неохотно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в старой плотине. Сначала только обрывки, лишённые последовательности и смысла, как куски разорванного письма, которые нужно собрать воедино. Чьи-то голоса в парке, мужчина и женщина, их слова, полные боли и надежды. Мужской голос, низкий, глухой, с той особенной хрипотцой, которая появляется не от болезни, а от долгих лет сдерживаемых слёз: «Я любил тебя десять лет назад, когда мы впервые встретились...» Женский голос, ровный, но дрожащий, как натянутая струна сямисэна, готовая вот-вот порваться: «Я не могу уйти из семьи... у меня муж, у меня сын...» И её собственный голос, неожиданно для неё самой прозвучавший в вечерней тишине, голос, который она не узнала, потому что никогда раньше не говорила с такой уверенностью: «Настоящая любовь — это не то, что случается с тобой дважды. Некоторым людям даётся только один шанс. И если ты его упускаешь, то потом проводишь всю оставшуюся жизнь, глядя на пустое место, где когда-то был свет».       Потом тишина пустой квартиры. Не та тишина, когда все спят, уютная, наполненная дыханием близких людей, а та, особенная, мёртвая тишина, которая наступает, когда в доме больше никого нет. Письмо на столе. Белый конверт без марки, без адреса, только её имя, выведенное дрожащим почерком. Строчки, которые она перечитывала трижды, пока слёзы не размыли чернила, превращая слова в бесформенные серые кляксы. «Я люблю тебя. Прощай». Почему «прощай»? Почему не «до встречи», не «прости», не «я вернусь»? Это слово, короткое, как удар ножа, до сих пор сидело где-то под сердцем, острое и холодное, и она знала, что оно останется там надолго. Может быть, навсегда.       Потом стук в дверь. Нет, не стук — грохот, от которого задрожали стены и зазвенела посуда в кухонном шкафу. Грубые голоса за дверью, равнодушные и требовательные: «Открывай, Момодзоно! Мы знаем, что ты там!» Бегство через чёрный ход, старая металлическая лестница, пахнущая пылью и ржавчиной. Ночной город, пустой и равнодушный, с жёлтыми кругами фонарей на мокром асфальте и мошками, пляшущими в их свете. Парк. Старые деревья, чьи кроны смыкались над головой, скрывая звёзды. Тропинка, ведущая вглубь, туда, где деревья становились старше, а тишина глубже. Тории, увитые плющом, древние, потрескавшиеся, но всё ещё величественные. Каменные фонари, горящие призрачным, неземным светом, который не мерцал и не колебался, а просто был. Ровный, спокойный, как дыхание спящего. И фигура, возникшая из темноты, высокая, стройная, со светлыми, аккуратно подстриженными волосами, обрамлявшими бледное лицо, и светлыми глазами, в которых отражалась вечность.       Мидзуки.       Она вспомнила его слова,             произнесённые вчера ночью, когда она сидела на холодной каменной скамье, дрожащая и растерянная, а он стоял перед ней, как дух из древней легенды. «Ты божество. Ками земли и брачных уз. Новая хозяйка этого храма. И отныне твоя судьба связана с этим местом навсегда». Тогда эти слова казались ей сном, наваждением, плодом переутомлённого сознания. Но сейчас, при свете дня, они звучали в её голове иначе, как что-то реальное, что-то, с чем ей придётся жить.       Нанами села на футоне, придерживая одеяло. Оно было старым, заштопанным во многих местах, кто-то, много лет назад, сидел здесь при свете масляной лампы и аккуратно зашивал прорехи тонкой нитью, но чистым и пахнущим сушёными травами. Лаванда, ромашка, может быть, ещё что-то, чего она не могла определить. Она огляделась, и её взгляд медленно обвёл комнату — от алтаря-камидана в углу до бумажных сёдзи, отделявших её от внешнего мира.       И тут она заметила нечто странное. То, от чего её сердце пропустило удар, а дыхание на мгновение остановилось.       Вчера, когда Мидзуки привёл её сюда, комната выглядела иначе. Она помнила это смутно, краем сознания, но достаточно отчётливо, чтобы увидеть разницу. Тогда, в темноте, при свете единственной масляной лампы, всё было серым, пыльным, запущенным. Татами были тёмными от времени, с желтоватыми разводами и тёмными пятнами. Стены покрывал густой слой пыли — такой, что дерево под ним почти не угадывалось. Бумажные сёдзи были порваны в нескольких местах, и сквозь прорехи в комнату задувал холодный ночной воздух.       Сейчас же комната выглядела иначе. Не новой — нет, ни в коем случае. Она всё ещё была старой, и эта старость чувствовалась в каждой детали: в форме балок, в узоре деревянных волокон, в том, как скрипел пол под ногами. Но это была не та старость, что вызывает жалость и желание поскорее уйти. Это была старость храма — благородная, исполненная достоинства, как лицо старого монаха, который прожил долгую жизнь и не жалеет ни о чём. Татами, на которых она спала, казались чуть светлее, чем вчера, не желтовато-серыми, а скорее золотистыми, словно солнце, пробивавшееся сквозь сёдзи, вдохнуло в них новую жизнь. Пыль на деревянных балках стала тоньше, не исчезла совсем, но отступила, позволяя разглядеть текстуру дерева, его благородные волокна, его тёплый, живой цвет. Бумажные сёдзи, которые вчера были порваны в трёх местах, теперь имели только две прорехи, и края этих прорех были не рваными, а какими-то сглаженными, словно бумага сама пыталась зарастить свои раны, как затягивается кожа после пореза.       А в углу комнаты, на старом алтаре-камидана, где вчера стояла только пыльная глиняная чашечка с засохшими лепестками, сегодня лежал цветок. Белая камелия. Свежая, с каплей росы на лепестках, словно её только что сорвали и положили сюда чьи-то невидимые, заботливые руки. Лепестки были идеальной формы — округлые, бархатистые, с едва заметными прожилками, которые расходились от центра к краям, как тончайшие нити паутины. В центре цветка желтели крошечные тычинки, и от них исходил тонкий, едва уловимый аромат, не приторный, не навязчивый, а свежий и чистый, как запах первого снега.       Нанами долго смотрела на этот цветок, и в её груди поднималось странное, тёплое, почти болезненное чувство. Оно было похоже на благоговение, но не такое торжественное, как в больших храмах, куда она ходила с матерью в детстве. Скорее на тихое, глубокое удивление. Словно она обнаружила, что мир устроен совсем не так, как она думала, и это открытие было одновременно пугающим и прекрасным. Словно ей показали кусочек тайны, которую она не просила и не искала, но которую теперь будет нести в себе до конца дней.       Нанами встала и, поёживаясь от утренней прохлады, накинула на плечи школьный пиджак. Он был помят после вчерашнего. Она так и не сняла его перед сном, просто упала на футон и провалилась в темноту, но другого у неё не было. Пол под босыми ногами был прохладным и гладким: дерево, отполированное временем и тысячами шагов. Она вышла в коридор. Длинный, тёмный, с низким потолком, и её шаги отозвались тихим, мелодичным скрипом, который эхом разнёсся по пустому пространству. Казалось, сам дом приветствовал её. Не словами, но звуками, запахами, прикосновениями утреннего света к старому дереву. Словно он говорил ей: «Ты здесь. Ты наконец-то здесь. Мы ждали тебя так долго».       В конце коридора виднелся свет, тёплый, живой, дрожащий. И оттуда доносился запах, густой, многослойный, невероятно аппетитный. Так пахнет только еда, приготовленная с душой: не быстро, не на скорую руку, а медленно, тщательно, с вниманием к каждой детали. Нанами пошла на этот запах, как идут на свет в конце туннеля, и вскоре оказалась в небольшом помещении, которое, по-видимому, служило кухней.       Это была странная кухня. Не такая, к каким привыкла Нанами. Здесь не было ни электрической плиты с конфорками, ни микроволновки, ни холодильника, ни тостера, ни чайника с автоматическим отключением. Никаких пластиковых контейнеров, никаких ярких упаковок с этикетками, никаких магнитов на дверце холодильника. Вместо всего этого в центре помещения стоял старый камадо — глиняная печь, которую она видела только на картинках в учебниках истории, на уроках, посвящённых быту древней Японии эпохи Хэйан. Печь была большой, приземистой, занимавшей почти четверть комнаты, с круглым отверстием вверху, над которым поднимался тонкий дымок, уходивший в вытяжку под потолком. Внутри печи, за двумя маленькими дверцами внизу, потрескивал огонь, живой, настоящий, не заключённый в стеклянную колбу или металлическую спираль. Он был оранжевым, с голубыми язычками у самого основания, и от него исходило приятное, уютное тепло, которое согревало не только тело, но и душу.       Рядом с печью, на деревянных полках, стояла посуда: глиняные миски и чашки с неровными краями, явно вылепленные вручную; лакированные тарелки, тёмно-красные и чёрные, с едва заметным блеском; керамические кувшины, заткнутые деревянными пробками. Всё это было старым, но не ветхим, видно было, что за посудой ухаживали, её мыли, её берегли. Пучки сушёных трав свисали с потолочных балок, источая тонкий аромат, который смешивался с запахом дыма и готовящейся еды. А у стены стоял низкий деревянный столик, накрытый на одного человека.       Перед печью стоял Мидзуки.       При свете дня, в этом скромном, почти аскетичном интерьере, он выглядел одновременно и более реальным, и более неземным, чем ночью. Его светлое кимоно бледно-кремовое, почти белое, перехваченное поясом цвета индиго, казалось слишком чистым, слишком совершенным для этой старой кухни с закопчённым потолком.       Он повернулся к ней, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка — та самая, которая вчера, в темноте, показалась ей такой тёплой, а сейчас, при свете дня, выглядела почти застенчивой. Словно он сам не до конца верил, что она всё ещё здесь, что она не исчезла с рассветом, как сон.       — Доброе утро, госпожа Нанами, — произнёс он, слегка поклонившись. Его голос звучал мягко и мелодично, с лёгким, едва уловимым отзвуком, как если бы колокольчик звенел где-то вдалеке. В этом голосе слышалась радость, сдержанная, но искренняя, та радость, которую испытывает человек, увидевший, что долгожданный гость всё ещё здесь. — Я взял на себя смелость приготовить завтрак. Надеюсь, ты не против. Вчера ты легла спать голодной, а я не хотел будить тебя. Ты выглядела такой уставшей, что даже дышала во сне с трудом.       Она хотела ответить, что он не должен называть её «госпожой» — это слово резало слух своей неуместной торжественностью, но слова застряли в горле, когда она перевела взгляд на столик у стены.       Это был не просто завтрак. Это было нечто большее. В маленькой керамической чаше с неровными краями, явно ручной работы, вылепленной чьими-то пальцами много лет назад, возвышался холмик белого риса, рассыпчатого, с паром, поднимающимся тонкой, почти прозрачной струйкой. Рядом, в лакированной миске тёмно-красного цвета, поблёскивал мисо-суп, и в его прозрачном бульоне плавали кубики тофу, полоски водорослей вакамэ и зелёные пёрышки лука. На глиняной тарелке лежал кусочек жареной рыбы, с хрустящей корочкой и нежным белым мясом внутри. А на маленьком блюдце, расписанном синими цветами, были разложены маринованные овощи: жёлтая редька такуан, зелёные огурцы и розовый имбирь гари.       — Откуда всё это? — спросила Нанами, не в силах оторвать взгляд. — Здесь есть магазин?       Мидзуки моргнул. Слово явно ничего ему не говорило. Он покатал его на языке, пробуя на вкус, и было видно, что вкус этот ему незнаком.       — Магазин? Нет, госпожа Нанами. Рис я вырастил сам, на террасах позади главного зала. Овощи тоже, там есть небольшой огород, который я возделываю уже много лет. Рыбу поймал сегодня на рассвете в ручье за священным деревом. А мисо я сделал довольно давно и храню в погребе под главным залом. Там прохладно, оно не портится.       Нанами слушала его, и в голове у неё медленно складывалась картина. Но чего-то в этой картине не хватало.       — Но вы же дух, — сказала она осторожно, глядя ему прямо в глаза. — Я помню, что вы говорили вчера. Вы дух этого храма. Вы не человек, не ёкай, не божество. Вы нечто иное. И я хочу спросить: разве духам нужна еда?       Мидзуки замер. Его рука, которая тянулась к деревянной ложке, остановилась на полпути. Затем он медленно опустил её и повернулся к Нанами. В его светлых глазах больше не было ни смущения, ни удивления, только глубокая, спокойная серьёзность, та, что приходит с пониманием очень важных вещей.       — Нет, — ответил он. Его голос прозвучал тихо, но в нём не было ни колебания, ни неуверенности. — Духам не нужна пища. Мы не чувствуем голода, это ощущение нам неведомо. Мы не нуждаемся в том, в чём нуждаются смертные. Наши тела, если это можно назвать телами, не требуют ни еды, ни питья, ни сна. Я не ел уже очень, очень давно. Дольше, чем живут самые старые деревья в этом парке. Дольше, чем существует город внизу. Дольше, чем люди помнят свои собственные истории.       Он замолчал, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, словно он смотрел куда-то далеко, в глубину собственной памяти, где хранились воспоминания о тех временах, когда он, возможно, ещё был кем-то иным. Нанами ждала, не решаясь нарушить тишину, чувствуя, что он сейчас скажет что-то важное.       — Тогда зачем же, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, — зачем вы всё это делали? Выращивали рис, ловили рыбу, делали мисо? Если вам это не нужно, если вы не чувствуете голода, если вы могли бы просто существовать здесь, ничего не делая... зачем?       Мидзуки медленно поднял руку и обвёл ею пространство вокруг — не только кухню, но и всё, что было за её пределами: коридоры, комнаты, двор, сад, священное дерево. В этом жесте было что-то величественное и в то же время глубоко печальное.       — Потому что храм должен быть готов, — сказал он, и каждое его слово падало тяжело, как капля воды в полной тишине. — Так меня учили. Так было заведено с тех самых пор, как этот храм был построен, а построен он был очень, очень давно, в те времена, когда боги ходили по земле, а люди видели духов так же ясно, как видят друг друга. Храм это не просто здание из дерева и камня, не просто крыша над головой и стены, защищающие от ветра. Храм — это дом божества. Это его тело, его сердце, его душа. И дом всегда должен быть готов принять хозяина.       Он опустил руку и посмотрел прямо на Нанами. В его глазах она увидела то, от чего у неё перехватило горло, не печаль, не горечь, а какую-то глубочайшую, всепроникающую убеждённость, которая не ослабела за столетия.       — Даже если хозяин не приходит год, — продолжал он. — Десять лет. Сто лет. Пятьсот лет. Рис на полях должен расти, иначе поля зарастут сорняками и превратятся в пустошь. Вода в ручье должна оставаться чистой, иначе она застоится, станет мутной и непригодной. Запасы должны пополняться, иначе в день, когда божество наконец вернётся, оно найдёт пустой дом и пустой стол. И что тогда? Что я скажу ему? «Прости, я устал ждать»? «Прости, я перестал верить»? — Он покачал головой, и его короткие серебристые волосы качнулись, поймав утренний свет. — Этого нельзя допустить. Никогда нельзя.       Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, но в то же время более проникновенным, словно он открывал перед ней самую сокровенную часть своей души.       — Я ждал очень долго, госпожа Нанами. Так долго, что перестал считать годы. Они потеряли значение где-то после первой сотни лет. Но я никогда не переставал верить. Ни на один день. Каждое утро, когда солнце вставало над пустым храмом, я выходил в огород и работал. Каждую весну я засеивал рис, хотя его некому было есть. Каждую осень я собирал урожай и складывал его в погреб, и он лежал там годами, пока не становился слишком старым, и тогда я высыпал его обратно в землю, чтобы он стал удобрением для нового урожая. Я ловил рыбу в ручье и отпускал её обратно, потому что мне некуда было её девать. Я делал мисо и хранил его, не зная, пригодится ли оно когда-нибудь. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Столетие за столетием. И сегодня...       Он замолчал, и его губы дрогнули в лёгкой, почти застенчивой улыбке.       — Сегодня оно пригодилось. Впервые за много-много десятилетий кто-то сидит за этим столом. Кто-то ест рис, который я вырастил, и рыбу, которую я поймал, и суп, который я сварил. И этот кто-то ты. Живая. Настоящая. Божество, которое пришло. — Он помолчал, и его голос упал до шёпота: — Ты даже не представляешь, госпожа Нанами, какое это счастье. Счастье, которое я не испытывал так долго, что почти забыл, какое оно на вкус.       Нанами почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от жалости. Мидзуки не вызывал жалости, в его словах не было ни упрёка, ни горечи, ни желания разжалобить. От чего-то другого. От осознания глубины его одиночества и силы его веры. Он ждал столетиями не зная, дождётся ли. Готовился не зная, пригодится ли. Заботился о доме не зная, придёт ли в него хоть кто-нибудь. И вот теперь она сидит здесь, случайная школьница, которая вчера потеряла всё, и ест его рис, и он смотрит на неё так, словно она — величайшее чудо.       — Спасибо, — сказала она, опускаясь на колени перед столиком. Её голос прозвучал глухо, сдавленно, но она надеялась, что он услышит в нём то, что она не могла выразить словами. — Спасибо, что ждали. Спасибо, что не сдались. И спасибо за завтрак. Я очень, очень голодна.       Мидзуки ничего не ответил, но его улыбка стала чуть теплее. Он опустился на циновку напротив неё и сложил руки на коленях. К еде он не притронулся, теперь Нанами понимала почему. Он сидел и просто смотрел, как она берёт палочки, как подносит ко рту первую порцию риса, как жуёт, и в его светлых глазах было то особое, тихое удовлетворение, которое бывает только у тех, кто наконец-то смог сделать то, для чего был создан.       Нанами пробормотала «итадакимасу» и принялась за еду. Рис был невероятным, не таким, как из пластикового контейнера, а настоящим, живым, с ореховым привкусом. Мисо-суп — горячим и насыщенным. Рыба таяла во рту, оставляя привкус соли и дыма. Овощи хрустели так приятно, что она невольно закрыла глаза.       — Вкусно, — выдохнула она. — Очень вкусно. Честно, я никогда не ела ничего подобного. В городе вся еда другая. Быстрая. Из пластика.       Мидзуки, казалось, был искренне рад. Его плечи расслабились.       — Я рад, — сказал он. — Готовка одно из немногих занятий, которые помогали мне не терять рассудок. Когда ждёшь несколько столетий, поневоле учишься делать всё очень медленно и очень тщательно.       — Должно быть, это было одиноко, — сказала Нанами тихо, не глядя на него.       Мидзуки помолчал.       — Да, — ответил он наконец. — Одиночество странное состояние. Сначала оно ранит. Потом становится привычным. Потом почти комфортным. А потом ты забываешь, что когда-то было иначе. Но я знал, что однажды придёт тот, кто разбудит храм. Я верил в это. И вера помогает ждать.

***

      Нанами отставила пустую миску из-под мисо-супа и несколько мгновений сидела молча, глядя на опустевший столик. Последние зёрнышки риса, прилипшие к краю керамической чаши, блестели в утреннем свете, и она рассеянно провела по ним пальцем, собирая крошки. Она всё ещё чувствовала на языке тонкий привкус жареной рыбы, соль и лёгкий дымок, и это ощущение было странно успокаивающим. Словно эта еда, простая и настоящая, заземлила её, вернула в реальность после долгого, мучительного сна, который, как ей теперь казалось, длился не одну ночь, а целую жизнь.       Мидзуки сидел напротив неё на       циновке, скрестив ноги, и в его позе было что-то от терпеливого ожидания. Он не притронулся к еде. Теперь Нанами понимала почему, но всё равно не могла до конца привыкнуть к этой мысли: духам не нужна пища. Вместо еды он держал в руке маленькую керамическую чашечку с сакэ, которую время от времени подносил к губам, делая крошечный, почти символический глоток. Его светлые глаза были устремлены куда-то в окно, на верхушки деревьев, видневшиеся сквозь прорехи в бумажных сёдзи, но она чувствовала, что его внимание по-прежнему обращено к ней.       — Спасибо, — сказала она, нарушая тишину. Её голос прозвучал тихо, но в нём была искренность, которая шла из самого сердца. — Я не помню, когда в последний раз ела так вкусно. Честно. Наверное... с детства. Когда мама ещё была жива, и мы завтракали вместе перед школой. Она всегда вставала рано, чтобы приготовить рис и суп. Говорила, что завтрак это самый важный приём пищи, потому что он даёт силы на весь день.       — Твоя мать, должно быть, была замечательной женщиной, — сказал он. Его голос звучал мягко, и каждое слово было тщательно подобрано, как подбирают камни для мозаики. — Ты говорила о ней вчера, в парке, когда помогала тем двоим. Я слышал твои слова. Ты сказала им, что настоящая любовь, это не то, что случается с тобой дважды. Что твой отец до сих пор не может оправиться от потери твоей матери. В этих словах было столько боли и столько мудрости.       — Вы слышали? — спросила Нанами, и её щёки чуть порозовели от смущения. Она всё ещё не привыкла к мысли, что кто-то наблюдал за ней в тот момент, когда она, сама того не ожидая, вмешалась в жизнь совершенно незнакомых людей. — Я не знала, что кто-то слушает. Мне казалось, что я просто... говорю сама с собой.       — Я слышал всё, — ответил Мидзуки, и в его голосе прозвучала та особая, уважительная интонация, с какой говорят о чём-то важном. — Я стоял неподалёку, у старого каменного фонаря. Ты не могла меня видеть, я не хотел мешать. Но я слышал каждое твоё слово. Ты говорила о матери с такой любовью..       Нанами опустила глаза и принялась разглаживать невидимую складку на своём школьном пиджаке. Воспоминания о матери всегда вызывали у неё смешанные чувства: тёплую грусть, благодарность за те короткие годы, что они провели вместе, и острую, ничем не заполнимую пустоту от того, что этих лет было так мало. А потом болезнь, больница, запах лекарств и тихий голос отца, говорящий: «Мама больше не вернётся».       — Она умерла, когда я была маленькой, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, словно доносился из-за закрытой двери. — С тех пор всё пошло не так. Отец пытался. Правда, пытался. Он работал на износ, брал дополнительные смены, старался, чтобы у меня было всё необходимое. Но после её смерти он так и не смог прийти в себя. Как будто часть его души умерла вместе с ней и осталась там, в больничной палате. Он никогда не говорил об этом, но я видела. Видела, как он смотрит на меня…и видит её. Видела, как он сидит по ночам на кухне, глядя в одну точку. А потом начались долги, игры, и всё покатилось под откос.       Она замолчала и подняла глаза на Мидзуки. — Вы, наверное, думаете: зачем я всё это рассказываю? Вы меня едва знаете.       — Я знаю тебя дольше, чем ты думаешь, — ответил он. — Я видел, как ты шла через парк в темноте, спотыкаясь о корни деревьев, но не останавливаясь. Я видел, как ты сидела на скамье и смотрела на звёзды, пытаясь найти ответ. Я видел, как ты плакала, не вытирая слёз. И я видел, как ты, несмотря на всё это, нашла в себе силы вмешаться в судьбу двух незнакомых людей. Это говорит о тебе больше, чем любые слова.       Он помолчал и добавил тише: — Ты сильная, госпожа Нанами. Гораздо сильнее, чем тебе кажется.       Нанами не нашлась, что ответить. Она просто сидела и смотрела на сад за верандой, чувствуя, как внутри неё что-то медленно, неохотно расслабляется. Словно узел, затянутый много лет назад, начал понемногу ослабевать.       Мидзуки поднялся легко, грациозно, как поднимается вода в источнике, и отставил чашечку с сакэ на деревянную полку у стены.       — Я хочу показать тебе кое-что, — сказал он. — Вернее, не показать, а... дать тебе возможность увидеть самой. Если ты готова.       Нанами кивнула и поднялась с циновки. Мидзуки протянул ей руку, прохладную и гладкую, как речной камень, и она приняла её. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с той осторожной, почти церемонной бережностью, с какой держат драгоценную вещь.       — Пойдём.       Они вышли из кухни и направились по длинному коридору. В конце виднелся яркий свет. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь открытые сёдзи веранды. Когда они вышли наружу, Нанами замерла на пороге, и у неё перехватило дыхание.       Веранда была старой, но не ветхой. Деревянные половицы, отполированные временем и тысячами шагов, блестели на солнце, как поверхность спокойного озера. Резные перила, хотя и потрескавшиеся в некоторых местах, всё ещё хранили следы былой красоты — узоры в виде цветов и листьев, вырезанные рукой давно ушедшего мастера. С веранды открывался вид на внутренний двор и сад, тот самый, о котором говорил Мидзуки и который она вчера не смогла разглядеть в темноте.       Сейчас, залитый утренним солнцем, двор казался ей не просто красивым, он казался волшебным. Старые каменные плиты всё ещё покрывал мох, но во многих местах сквозь него пробивалась свежая трава — изумрудно-зелёная, блестящая от росы, которая ещё не успела высохнуть под солнечными лучами. Каждая травинка тянулась к свету с тем особым, трогательным упрямством, которое свойственно только очень молодым росткам. Каменные фонари, расставленные вдоль дорожек, выглядели менее замшелыми, чем вчера, словно мох отступил, обнажив серый гранит, который на солнце отливал серебром. Фонтан для омовения рук был полон прозрачной воды, и на её поверхности плавали розовые лепестки, хотя Нанами не видела поблизости ни одного цветущего куста.       А в центре двора возвышалось оно — священное дерево. Огромная камфорная смоковница, чей ствол, покрытый толстой, морщинистой корой, напоминал тело древнего старца, который помнил времена, когда ни этого храма, ни этой горы, ни этого города внизу ещё не существовало. Её ветви, толстые, узловатые, перекрученные, как вены на руках старика, раскинулись над всем двором, образуя живой купол, сквозь который солнечный свет пробивался лишь пятнами, рассыпаясь по каменным плитам золотыми монетами. Корни дерева, мощные и извилистые, выпирали из земли, приподнимая плиты, и в их изгибах было что-то величественное и в то же время трогательное, словно дерево обнимало двор, защищая его от всего мира.       — Здесь так красиво, — прошептала Нанами, и её голос прозвучал благоговейно, как в храме. — Я не заметила этого ночью. Ночью всё было... другим. Тёмным. Заброшенным. А сейчас это место выглядит так, словно оно живёт.       — Потому что оно действительно живёт, — ответил Мидзуки, останавливаясь рядом с ней. Он смотрел на сад с той особой, тихой гордостью, которая бывает только у тех, кто посвятил свою жизнь заботе о чём-то большем, чем он сам. — Сад просыпается вместе с храмом. И вместе с тобой.       — Посмотри внимательнее, — сказал он, указывая рукой на двор. — Посмотри на каменные плиты. Видишь траву? Её не было здесь вчера. Посмотри на фонари. Видишь, как мох отступает, обнажая камень? Этого тоже не было вчера. Посмотри на фонтан, вода в нём стала прозрачнее, а лепестки камелий появились на поверхности сами собой, хотя ближайший цветущий куст растёт в другом конце сада. Посмотри на священное дерево, появился побег на старой ветке, но если приглядеться, там, на верхних ветвях, тоже появились новые почки. Крошечные, едва заметные, но они есть.       Он сделал паузу, давая ей время вглядеться, и продолжил:       — Всё это происходит потому, что ты здесь, госпожа Нанами. Твоя божественная сила, даже если ты её не ощущаешь, уже течёт через эти стены, через эту землю, через корни этого дерева. Храм отзывается на твоё присутствие, как цветок отзывается на рассвет. И это только начало. С каждым днём, с каждой неделей, с каждым месяцем он будет преображаться всё сильнее. Ты увидишь, как сорняки отступят, уступая место цветам. Как прорехи в крыше затянутся сами собой, словно раны на коже. Как бумажные сёдзи станут целыми и гладкими. Как каменные фонари загорятся ярче. Как священное дерево покроется молодыми побегами и зацветёт так, как не цвело уже сто лет.       Мидзуки замолчал и перевёл взгляд на Нанами.       — Ты сердце этого храма, — сказал он тихо, но в его голосе звучала глубокая, непоколебимая убеждённость. — Когда сердце бьётся, тело живёт. Когда сердце сильно, тело процветает. Ты можешь не чувствовать этого сейчас, но поверь мне: храм уже начал меняться. И он будет меняться дальше, вместе с тобой.       Нанами стояла на веранде, глядя на сад, залитый солнцем, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от горя. От чего-то другого. От осознания, что она часть чего-то огромного и древнего. Что она способна влиять на мир вокруг себя. Что её присутствие здесь, не случайность, не ошибка, а что-то гораздо более значительное.       — Я всё ещё не могу поверить, что это из-за меня, — сказала она. — Что моё присутствие может на что-то влиять.       — Может, — ответил Мидзуки. — И будет влиять всё сильнее. А теперь пойдём.       Он опустился на деревянный пол веранды, скрестив ноги, и жестом пригласил её сесть рядом. Нанами последовала его примеру, чувствуя, как нагретое солнцем дерево отдаёт тепло её замёрзшим ногам. Лёгкий ветер приносил запах влажной земли, цветущих камелий и ещё чего-то сладковатого, может быть, диких трав, растущих за оградой сада.       Мидзуки взял с перил веранды маленький керамический кувшин, она не заметила, когда он успел его принести, и налил себе сакэ в чашечку. Движения его были плавными, отточенными за столетия, как движения музыканта, который играет одну и ту же мелодию уже много лет, но каждый раз находит в ней что-то новое.       — Мидзуки, — позвала Нанами.       Он тут же повернулся к ней, и его внимание. полное, безраздельное, сосредоточилось на её лице. Было в этом что-то удивительное: он слушал так, словно всё остальное в мире переставало существовать, когда она начинала говорить.       — Да, госпожа Нанами? — отозвался он. Его голос звучал мягко и мелодично, с тем самым лёгким отзвуком, который она заметила ещё вчера ночью.       — Я хочу задать вам много вопросов, — сказала она. — Вы сказали вчера, что я стала божеством, но я ничего об этом не знаю. Я даже не понимаю, что это значит быть божеством. Я чувствую себя... — она запнулась, подбирая слово, — самозванкой. Словно я заняла чьё-то место, не имея на это права.       Мидзуки выслушал её, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось что-то тёплое — сочувствие, смешанное с глубоким пониманием.       — Это естественно, — ответил он, и его голос прозвучал ободряюще. — Ты стала божеством не по своей воле. Это случилось внезапно, без предупреждения, без подготовки. Вчера утром ты была обычной школьницей, а вечером уже ками. Никто не дал тебе времени привыкнуть, понять, осмыслить. Было бы странно, если бы ты не чувствовала растерянности.       Он отставил чашечку с сакэ на деревянный пол веранды и сложил руки на коленях. Его поза была открытой и внимательной. Он всем своим существом показывал, что готов слушать и отвечать.       — Спрашивай обо всём, что тебя волнует, — сказал он. — Я расскажу тебе всё, что знаю. А знаю я, поверь, немало, я прожил в этом храме очень, очень долго. Так долго, что видел, как рождаются и умирают империи, как меняются эпохи, как люди забывают старых богов и придумывают новых. За эти столетия я накопил много знаний и теперь, наконец, они могут пригодиться.       Нанами на мгновение задумалась. Вопросов было так много, что она не знала, с какого начать.       — Расскажите мне о мире, — попросила она наконец. — О том мире, в котором я теперь живу. Кто такие боги? Кто такие духи? Кто такие ёкаи? Чем они отличаются друг от друга? И кто вы, Мидзуки? Вы сказали, что вы дух этого храма, но вы не похожи на духа в том смысле, в каком я это понимаю. Я всегда думала, что духи, это что-то вроде призраков, что-то бестелесное и пугающее. А вы... вы совсем другой.       — Представь себе гору, — произнёс он, и его голос приобрёл ту особую, размеренную интонацию, с какой рассказывают древние легенды. — Огромную, непостижимую гору, которая уходит вершиной в облака, а основанием глубоко под землю. На самой вершине, там, где воздух разрежен и холоден, где облака скрывают всё от глаз, обитают небесные боги — Тэнкоку-Ками. Это самые могущественные из богов. Они управляют законами мироздания. Солнце встаёт и садится по их воле. Времена года сменяют друг друга по их расписанию. Судьбы людей записываются в небесных свитках, и ни одна деталь не ускользает от их внимания. Они почти никогда не спускаются вниз, им это не нужно. Они слишком велики, слишком далеки от всего земного. Для них люди это точки на карте, цифры в бесконечных расчётах. Не потому, что они жестоки, а потому, что их масштаб не позволяет им видеть отдельных людей. Они видят всё целиком, как ты видишь лес, но не замечаешь каждого отдельного листа.       Он сделал паузу и указал рукой куда-то вниз, словно на склон воображаемой горы.       — Ниже, ближе к земле, находятся земные божества, те, кого называют просто ками. Это такие, как ты. Они управляют конкретными местами: храмами, горами, реками, рисовыми полями, деревнями. Их сила зависит от веры людей — от молитв, подношений, паломничества. Если люди помнят ками и чтят его — ками силён. Если люди забывают — ками угасает, слабеет, а потом и вовсе исчезает, растворяется в потоке времени. Это судьба многих забытых божеств, и, признаюсь, я боялся, что этот храм ждёт та же участь. До вчерашнего дня.       — А духи? — спросила Нанами,       подавшись вперёд. Ей было важно понять. — Кто такие духи? Чем они отличаются от божеств?       Мидзуки опустил глаза, и на его губах появилась лёгкая, чуть печальная улыбка.       — Духи это слуги, — ответил он. — Мы не управляем законами мира. Мы не принимаем решений. Мы не обладаем той силой, которой обладают божества. Мы служим храму, божеству, священному месту, древнему договору. Мы привязаны к определённой земле так же крепко, как дерево привязано корнями к почве. Я не могу покинуть этот храм надолго. Если я уйду слишком далеко, я начну терять силы, слабеть, а потом исчезну. Моя сущность переплетена с этой землёй, с этими камнями, с этими деревьями. Я часть храма, а храм часть меня.       Он поднял глаза и посмотрел прямо на Нанами.       — И я — дух змеи, — добавил он.       — Змеи? — переспросила Нанами, и её брови приподнялись. Она невольно взглянула на его лицо, словно искала в нём что-то, подтверждающее эти слова.       — Да, — кивнул Мидзуки. — В твоей культуре, в культуре людей, змею часто боятся или презирают. Её считают символом опасности, коварства, чего-то тёмного и скользкого. Но в мире богов и духов змея это совершенно иное. Змея — это мудрость. Это знание, которое приходит из глубин земли, из самых недр мироздания. Змея сбрасывает кожу и обновляется, оставаясь при этом собой, и поэтому она символ вечной жизни, символ возрождения. Змея связана с водой, с дождём, с плодородием. Многие храмы Японии охраняются духами змей. И я один из них.       Он сделал небольшую паузу, словно давая ей время осмыслить услышанное, и затем продолжил:       — А ёкаи — это совсем другое. Ёкаи не боги и не духи. Они существа, рождённые из хаоса. Из человеческих эмоций: страха, ярости, зависти, тоски. Из заброшенных вещей, которые слишком долго лежали без дела и обрели свою волю. Из забытых мест, где больше не ступала нога человека. Некоторые ёкаи когда-то были людьми, но потеряли свою человечность от горя, от злобы, от одиночества. Другие зверями, но обрели разум и магическую силу. Третьи просто сгустками тёмной энергии, которая приняла форму, потому что энергия не может существовать бесформенно. Они непредсказуемы. Опасны. Но не все из них злы. Есть ёкаи, которые защищают определённые места или семьи. Есть те, кто служит богам. Есть те, кто просто хочет, чтобы их оставили в покое. Мир ёкаев сложен и многогранен, гораздо сложнее, чем принято думать.       Нанами слушала, затаив дыхание. Вопросы продолжали роиться в её голове, как пчёлы в улье, но она уже начинала видеть картину, огромную, сложную, но всё же понятную.       — А что я должна делать? — спросила она наконец. — Как божество. В чём моя задача?       Мидзуки посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и в его светлых глазах она увидела что-то похожее на гордость. Гордость за неё, за то, что она задаёт правильные вопросы.       — Твоя главная задача быть здесь, — ответил он. — Быть сердцем этого храма. Храм без божества, как тело без сердца: он может существовать какое-то время, но не живёт по-настоящему. Ты та сила, которая питает эти стены, этот сад, это священное дерево. Ты та, к кому будут приходить люди со своими молитвами и просьбами. Ты та, кто будет соединять судьбы.       — Соединять судьбы? — переспросила Нанами. — Что это значит?       — Ты божество брачных уз, — объяснил Мидзуки. — Это твоя особая сила. Ты будешь чувствовать, когда двое людей должны быть вместе, а когда нет. Ты будешь видеть нити, которые связывают сердца, красные нити судьбы, которые тянутся от одного человека к другому. Ты сможешь помогать тем, кто ищет свою любовь, и предостерегать тех, кто выбрал неправильный путь. Вчера, в парке, ты уже сделала это сама, без подготовки, без обучения. Ты увидела двух людей, которые любили друг друга, но боялись быть вместе, и ты помогла им преодолеть этот страх. Ты изменила их судьбу. Именно это и есть твоя божественная сила.       Нанами опустила глаза и посмотрела на свои ладони, лежащие на коленях. Они казались ей такими обычными, такими человеческими. Неужели эти руки, те самые, что вчера держали школьную сумку и письмо отца, теперь обладают силой соединять судьбы?       — Но я ничего этого не умею, — прошептала она. — Я не знаю, как слышать молитвы. Я не знаю, как видеть эти красные нити. Я даже не знаю, как правильно молиться. Мама всегда поправляла меня, когда я путала, сколько раз хлопнуть в ладоши и когда кланяться.       Мидзуки улыбнулся тепло, почти по-отечески. В его улыбке не было ни снисхождения, ни насмешки, только понимание.       — Никто не рождается со знанием того, как быть божеством, — сказал он. — Этому учатся. День за днём. Год за годом. Столетие за столетием. Ты не обязана знать всё прямо сейчас. Ты не обязана быть совершенной. Достаточно того, что ты здесь и что ты готова учиться. А я... — он сделал паузу и слегка поклонился, — я буду рядом, чтобы помочь тебе. Я расскажу тебе о ритуалах. О молитвах. О подношениях. О том, как говорить с людьми, которые придут сюда за помощью. О том, как отличать искренние просьбы от пустых желаний. Обо всём, что знаю сам.       Нанами почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое. Не уверенность, пока ещё нет. Но что-то очень похожее на надежду. На веру в то, что она справится. Что она не одна. Что этот древний дух, который ждал её столетиями, будет рядом.       — Спасибо, — сказала она тихо. — Я... я постараюсь. Я не знаю, получится ли у меня. Но я обещаю, что попробую.       — Этого достаточно, — ответил Мидзуки. — Этого более чем достаточно.       Он взял чашечку с сакэ и поднял её, и солнечный свет на мгновение заиграл в прозрачной жидкости, окрашивая её в тёплый золотистый оттенок.       — За тебя, госпожа Нанами, — произнёс он торжественно, но без пафоса, — за то, чтобы этот храм стал для тебя домом. За то, чтобы твоя сила росла и крепла с каждым днём. И за то, чтобы ты никогда не забывала: ты не одна. У тебя есть храм. У тебя есть я. И вместе мы справимся со всем, что приготовила для нас судьба.       Он выпил сакэ, одним медленным, размеренным глотком, и поставил чашечку на пол. Нанами смотрела на него и чувствовала, как её сердце наполняется благодарностью. Она всё ещё не понимала многого. Она всё ещё боялась будущего. Но теперь, после этого разговора, ей казалось, что она стоит не на краю пропасти, а на пороге чего-то нового. Чего-то, что может оказаться прекрасным.       Она вдруг вспомнила о том, что сегодня будний день.       — Мидзуки, — сказала она, и её голос прозвучал буднично, почти комично после такого торжественного тоста, — мне нужно идти в школу.       Мидзуки моргнул. Его брови чуть приподнялись, а в светлых глазах появилось то самое выражение лёгкого недоумения, которое она уже начинала узнавать.       — Школу? — переспросил он, и это слово прозвучало в его устах так, словно он пробовал его на вкус и находил странным. — Ты говоришь о том месте, где монахи учат детей читать священные сутры и толковать волю богов?       Нанами невольно улыбнулась. Она уже поняла, что Мидзуки представлял себе школу именно так, как храмовое обучение, которое существовало в его время.       — Нет, — ответила она, качая головой. — Не сутры. Обычную школу. Современную. Туда ходят все дети, начиная с шести лет. Там учат чтению, письму, математике...       — Математике? — переспросил Мидзуки, и его брови поползли ещё выше.       — Это наука о числах, — пояснила Нанами. — Сложение, вычитание, умножение, деление...       — А, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Вычисления. Этому учили и в моё время. Купцы, менялы, сборщики налогов. Но зачем этому учить всех? Разве не достаточно, чтобы этим владели те, кому это нужно по роду занятий?       — Сейчас считается, что это нужно всем, — сказала Нанами. — Мир стал сложнее. Кроме математики, есть ещё литература, история, биология, физика, английский язык...       Мидзуки нахмурился, и его лоб прорезала едва заметная морщинка.       — Английский? — повторил он, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с которой говорят о чём-то малопонятном и, возможно, не заслуживающем внимания. — Это язык тех чужеземцев, что приплыли на чёрных кораблях? Тех, что извергали дым из труб и требовали открыть порты?       Нанами понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём он говорит. Чёрные корабли. Коммодор Перри. Тысяча восемьсот пятьдесят третий или пятьдесят четвёртый год, она не помнила точно, в школе они проходили это вскользь. Но Мидзуки, судя по всему, запомнил это событие очень хорошо.       — Вы говорите об американцах, — сказала она осторожно. — О кораблях коммодора Перри. Это было примерно сто пятьдесят лет назад.       — Сто пятьдесят? — Мидзуки покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на изумление, смешанное с лёгкой грустью. — Для меня это было как вчера. Я помню, как боги в Идзумо встревожились. Никто не знал, чего ожидать от этих чужеземцев. Некоторые говорили, что они предвестники конца, что они принесут с собой разрушение и хаос. Другие, что это просто люди, такие же, как мы, только из далёких земель. — Он помолчал. — И теперь японские дети учат их язык?       — Да, — кивнула Нанами. — Английский сейчас один из главных предметов в школе. Его учат с начальных классов. Потому что мир стал глобальным, и чтобы общаться с людьми из других стран, нужно знать их язык.       Мидзуки долго молчал, глядя куда-то в сад. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась та особая, глубокая задумчивость, которая, как уже поняла Нанами, означала, что он обдумывает услышанное.       — Мне пора, — сказала она, поднимаясь с циновки. — Я правда должна идти в школу. Но вечером я вернусь. И тогда... тогда вы расскажете мне ещё? О ритуалах, о молитвах, обо всём?       Мидзуки поднялся вслед за ней и поклонился. Церемонно, но без той излишней торжественности, которая смущала её раньше.       — Я буду ждать тебя, госпожа Нанами, — ответил он. — И я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать. О ритуалах, о молитвах, о духах и ёкаях, о прошлом этого храма и о его будущем. Обо всём.       Он выпрямился и посмотрел на неё с тёплой улыбкой.       — Иди. Твоя школа ждёт тебя. А храм... храм подождёт. Он умеет ждать. Он ждал сто лет, подождёт и ещё несколько часов.       Нанами улыбнулась в ответ и, подхватив сумку, вышла из храма. Спускаясь по каменным ступеням к ториям, она чувствовала себя странно, словно она покидала один мир и входила в другой. Но теперь, после этого разговора, она знала, что мир, оставленный позади, будет ждать её возвращения.       Она обернулась. Мидзуки стоял на верхней ступени лестницы и смотрел ей вслед. Солнце освещало его фигуру, и он казался почти прозрачным. Дух, сотканный из света и времени.       — Я вернусь! — крикнула она.       Он кивнул медленно, спокойно, словно в этом не было никаких сомнений. И Нанами зашагала через парк, туда, где за старыми деревьями начинался город. Шумный, быстрый, современный. Город, который забыл о богах. Но, возможно, только возможно, она сможет напомнить ему.