Печать небесного бога.

Божество не тот, кто меняет мир одним движением. Божество — тот, кто видит то, мимо чего проходят остальные.

***

      Когда Нанами вышла за старые тории и ступила на тропинку, ведущую через парк, утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать последние клочья тумана, которые цеплялись за верхушки деревьев, как забытые кем-то обрывки старого шёлка. Воздух был свежим и прохладным, и каждый вдох приносил с собой целую симфонию запахов. Влажная земля, ещё не успевшая прогреться после ночной прохлады, источала тот особый, глубокий аромат, который бывает только весной, когда природа просыпается после долгой зимы и каждый корень, каждый росток тянется к свету. Из сада при храме доносился тонкий, изысканный аромат цветущих камелий, тот самый, что Нанами впервые почувствовала сегодня утром, проснувшись на старом футоне, который пах сушёными травами и временем. И надо всем этим, как невидимая вуаль, витал едва уловимый, почти призрачный запах ладана. Казалось, он навсегда пропитал её одежду и волосы за эту ночь, проведённую в храме.       Она остановилась на мгновение у подножия каменной лестницы и оглянулась. Храм возвышался над ней. Старый, молчаливый, величественный в своей простоте. В утреннем свете он выглядел совсем не так, как ночью, когда она впервые переступила его порог, дрожащая и заплаканная. Тогда он казался ей таинственным, почти пугающим, прибежищем духов и призраков, местом, где обычные законы реальности теряли силу. Сейчас же, залитый мягким золотистым светом, он выглядел спокойным и умиротворённым. Его старые деревянные стены отливали тёплым коричневым оттенком, и в этом цвете было что-то успокаивающее, что-то, что тихо, но настойчиво повторяло: «Ты можешь вернуться. Тебя здесь ждут. Ты больше не одна».       На веранде всё ещё стоял Мидзуки. Короткие серебристые волосы мягко сияли в лучах восходящего солнца, и даже на расстоянии Нанами могла различить его спокойную, чуть заметную улыбку. Эту улыбку она уже научилась узнавать: лёгкое движение губ, почти незаметное, но полное тепла. Так улыбаются те, кто долго ждал и наконец дождался.       «Он будет стоять там, пока я не скроюсь из виду, — подумала Нанами, и от этой мысли ей стало неожиданно тепло, словно она выпила горячего чаю после долгой прогулки по холоду. — Как родители провожают детей в школу. Только это не родитель. Это древний дух змеи, который ждал меня».       Она подняла руку и помахала ему, просто, без церемоний, как машут другу или близкому человеку. Мидзуки ответил лёгким поклоном, и она, улыбнувшись, повернулась и зашагала по тропинке.       Парк встретил её привычной утренней тишиной, которая здесь, в окружении старых деревьев, была иной, чем в городе: более глубокой, более насыщенной, наполненной негромкими звуками просыпающейся природы. Те же старые камфорные деревья и высокие криптомерии, чьи кроны смыкались над головой, образуя зелёный свод, пронизанный косыми золотыми столбами солнечного света. Те же каменные скамьи с облупившейся краской, на которых по вечерам сидели старики, играющие в сёги и обсуждающие то политику, то погоду, то воспоминания о молодости. Те же редкие прохожие, которых она встречала здесь каждое утро: пожилой мужчина с газетой под мышкой, каждое утро в одно и то же время, пунктуальный как часы; молодая женщина с коляской, в которой спал младенец; двое школьников, бегущих к автобусу и на ходу дожёвывающих бутерброды.       Но сегодня всё это казалось ей немного иным. Не потому, что изменился парк, он был точно таким же, как вчера, как неделю назад, как месяц назад. Изменилась она сама. Она смотрела на привычный мир новыми глазами — глазами божества, которое только начинало осознавать свою природу и свой дар. Словно мир стал чуть более объёмным. Чуть более глубоким. Словно за привычной реальностью угадывалась другая, скрытая, и она была совсем рядом, только руку протяни.       Но она не стала протягивать руку. Она вспомнила слова Мидзуки. Он говорил размеренно, спокойно, и каждое его слово падало в тишину, как капля воды в полный колодец. «Всему своё время, госпожа Нанами, — сказал он, и его светлые глаза смотрели на неё с той особенной, древней мудростью, которая была старше, чем сам этот храм. — Твоя сила будет расти постепенно, день за днём, как растёт дерево. Сначала корни, глубоко в земле, невидимые глазу, но без них дерево упадёт от первого же ветра. Потом ствол, медленно, год за годом, набирающий толщину и крепость. Потом ветви, тянущиеся к небу. И только затем цветы. Не пытайся увидеть всё сразу. Глаза, которые слишком долго были закрыты, должны привыкать к свету постепенно, иначе они ослепнут. В этом есть древняя мудрость, и я прошу тебя помнить о ней».       Она вышла из парка на городскую улицу, и здесь, среди шума машин и голосов прохожих, среди витрин магазинов и мигающих светофоров, среди запахов бензина и свежей выпечки, она снова стала обычной школьницей. Никаких духов. Никаких тайных знаков. Только люди. Обычные, спешащие по своим делам.       Но даже среди людей кое-что изменилось. Она поняла это, когда стояла на перекрёстке в ожидании зелёного света и рассеянно смотрела по сторонам.       Её взгляд случайно упал на пожилую женщину, стоявшую рядом. Это была госпожа Танака — хозяйка маленькой цветочной лавки на углу, у которой Нанами иногда покупала цветы для материнского алтаря. Когда-то, ещё в средней школе, Нанами зашла в эту лавку. Ей нужно было купить хризантемы для школьного проекта, и госпожа Танака, видя её растерянность, помогла выбрать самые свежие. С тех пор они иногда перекидывались несколькими словами. О погоде, о цветах, о том, как идут дела в школе. Неглубокие разговоры, но в них было тепло. Сегодня она была одета в простую, но опрятную одежду: тёмные брюки, светлую блузку с коротким рукавом и лёгкую вязаную кофту, наброшенную на плечи. В руках у неё была плетёная корзина, полная каких-то растений. Кажется, она несла саженцы на рынок.       Но самое удивительное было не в ней самой. Вокруг неё было свечение.       Нанами замерла. Она стояла посреди тротуара, не в силах отвести взгляд, и люди обходили её, недовольно оглядываясь, но она этого не замечала. Свечение вокруг госпожи Танаки было мягким, золотистым, как свет старой масляной лампы, какие до сих пор иногда зажигали в храмах во время вечерней службы. Оно не слепило, не пульсировало, оно просто было, ровное и тёплое, как дыхание спящего ребёнка. Оно окутывало госпожу Танаку со всех сторон, и в этом свете её лицо, испещрённое морщинами, казалось почти прекрасным.       «Что это? — подумала Нанами, и сердце её забилось быстрее. — Это... аура? Та самая, о которой говорил Мидзуки?»       — Госпожа Танака? — позвала она, не удержавшись.       Женщина обернулась на своё имя, и её глаза тёмные, окружённые сеточкой мелких морщинок, но всё ещё живые и ясные, осветились улыбкой. Это была та самая улыбка, с которой она всегда встречала покупателей в своей лавке: искренняя, тёплая, немного застенчивая.       — А, Нанами-тян! — воскликнула она, и её голос, слегка скрипучий, как старая деревянная дверь, которую редко открывают, прозвучал неожиданно тепло. Она поправила корзину, перехватывая её поудобнее, видно было, что ноша нелёгкая, и сделала шаг навстречу. — Доброе утро! Ты сегодня рано. Спешишь в школу? А я вот на рынок везу новые саженцы. Камелии. Представляешь, сегодня утром расцвели мои любимые белые камелии, те самые, что я сажала ещё с покойным мужем, когда мы только открыли лавку, сорок лет назад. Три года не цвели, а сегодня целая ветка в бутонах. Я вышла утром во двор, смотрю, а они раскрылись. Прямо как в тот год, когда мы поженились. Я стояла и плакала. Глупо, да? В моём то возрасте плакать из-за цветов.       Нанами слушала её, и внутри неё что-то дрожало. Камелии. Снова камелии. В храме расцвели камелии, которые не цвели десятилетиями, и у госпожи Танаки тоже. Это не могло быть совпадением. После всего, что случилось за последние сутки, Нанами начала подозревать, что совпадений вообще не существует. Есть только невидимые связи, причины и следствия, которые переплетаются так тесно, что их невозможно распутать.       — Это замечательно, госпожа Танака, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — А вы... простите за странный вопрос, но как вы себя чувствуете? В последнее время?       Госпожа Танака удивилась, её брови чуть приподнялись, а морщинки на лбу стали заметнее. Но она не стала отмахиваться от вопроса, как сделали бы многие. Вместо этого она задумалась на мгновение, и её золотистая аура стала чуть ярче, словно мысль о собственном самочувствии питала её.       — Знаешь, милая, — сказала она наконец, и её голос прозвучал серьёзно, без обычной старческой рассеянности, — сегодня я чувствую себя особенно хорошо. Давно так хорошо себя не чувствовала. Утром проснулась и поняла, что мне легко. На душе легко. Уже много лет такого не было. Может, это весна. Может, камелии. А может, просто хороший день. Иногда ведь бывает так: просыпаешься и понимаешь, что жить хорошо. Без причины. Просто хорошо.       «Может, это храм, — подумала Нанами, и от этой мысли ей стало одновременно радостно и страшно. — Может, это моя сила. Может, когда я стала божеством, что-то изменилось не только в храме, но и вокруг него. Может, люди, живущие поблизости, тоже чувствуют это».       Но вслух она сказала другое:       — Я рада за вас, госпожа Танака. Правда, очень рада. Вы заслуживаете того, чтобы чувствовать себя хорошо.       Госпожа Танака улыбнулась ещё шире, и её золотистая аура на мгновение стала ярче, словно доброе слово само по себе обладало силой усиливать свет. Словно искренняя радость одного человека могла питать душу другого.       — Ты хорошая девочка, Нанами-тян, — сказала она, и её голос прозвучал серьёзно, без снисходительности. — Всегда была хорошей. Я помню, как ты приходила ко мне с отцом, когда была совсем маленькой. Ты тогда выбирала цветы для матери, белые лилии, кажется. И так серьёзно к этому относилась, словно от этого зависела чья-то жизнь. Твоя мать гордилась бы тобой.       Нанами почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она быстро заморгала, прогоняя их, и заставила себя улыбнуться.       — Спасибо, — сказала она. — Мне... мне пора в школу. Удачи на рынке.       — И тебе удачи, милая. Хорошего дня.       Загорелся зелёный свет. Нанами перешла дорогу, чувствуя, как внутри неё что-то переворачивается. Она увидела ауру. Настоящую ауру живого человека. И это было не сном, не галлюцинацией. Это было реальностью.       Дальше она шла уже сознательно вглядываясь в лица прохожих. Теперь она знала, что искать. И чем больше она смотрела, тем яснее становилась закономерность. У случайных прохожих, которых она видела впервые в жизни, не было ничего, ни свечения, ни нитей. Только лица. Только люди. Но у тех, с кем у неё была хоть какая-то связь, пусть самая тонкая, пусть мимолётная, она видела ауру.       У старого продавца из булочной, аура была коричневатой, тёплой, уютной, как запах свежеиспечённого хлеба ранним утром. Она окутывала его мягким облаком, и в этом облаке его простое, грубоватое лицо казалось почти добрым. Когда он заметил Нанами и помахал ей рукой, его аура на мгновение стала ярче, словно он искренне радовался этой короткой встрече.       У пожилого господина с собакой, которого она встречала каждое утро и которому всегда говорила «Доброе утро», и он всегда отвечал тем же, с лёгким поклоном, как человек старой закалки, аура была бледно-голубой. Спокойной, тихой, как зимнее небо, в котором медленно плывут облака. Она не пульсировала, не искрилась, она была ровной и умиротворённой, как сам этот старик.       У молодой женщины с коляской, которая жила в соседнем доме и иногда просила Нанами присмотреть за малышом, пока она выносит мусор или забирает почту, аура была розоватой. Нежной, переливчатой, как мыльные пузыри или как лепестки сакуры в первый день цветения. Она дрожала и мерцала, и в этом мерцании было что-то трогательное.       «Значит, мой дар проявляется только по отношению к тем, с кем у меня есть связь, — думала Нанами, шагая по тротуару. — Как будто я должна установить контакт, прежде чем увидеть. Как будто моя божественная сила работает через человеческие отношения, через знакомство, через... участие? Может быть, в этом и есть суть божества брачных уз: не просто видеть связи, но и создавать их? Не просто наблюдать за людьми, но и быть с ними?»       Она не знала ответа. Но сам вопрос казался ей важным. Он поселился где-то внутри, как семя, которое однажды прорастёт.       Когда Нанами подошла к школьным воротам, она заметила старого сторожа, господина Ямаду. Он подметал двор, то же, что делал каждое утро на протяжении многих лет. Это был невысокий, сухощавый старик с морщинистым лицом и большими руками, привыкшими к физическому труду. Его рабочий комбинезон, тёмно-синий, был аккуратно выглажен, а на голове сидела старая бейсбольная кепка, защищавшая глаза от солнца. Нанами знала его: он всегда здоровался с ней, иногда спрашивал, как дела, иногда шутил про погоду. Просто два человека, которые видели друг друга почти каждый день на протяжении многих лет.       Но сегодня она увидела то, чего не замечала раньше. Вокруг его левого мизинца была обмотана красная нить.       Нанами замерла на месте. Нить была тонкой, едва заметной, как паутинка на утренней росе, но она была. Она светилась, пульсировала, как крошечное сердце, и тянулась куда-то в сторону, теряясь за углом школьного здания. Красная нить судьбы. Та самая, о которой говорил Мидзуки. Та самая, о которой слагали легенды. Она существовала. Она была настоящей.       «Кому может быть предназначен человек в таком возрасте? — думала Нанами, не в силах отвести взгляд. — Его жене, с которой он прожил сорок или пятьдесят лет? Его первой любви, которую он потерял в юности и о которой до сих пор помнит?»       Господин Ямада, заметив её взгляд, перестал мести и выпрямился. Он посмотрел на неё, прищурившись, словно от яркого солнца, хотя солнце светило ему в спину, и улыбнулся.       — Доброе утро, Момодзоно-сан, — произнёс он, и его голос, хрипловатый от возраста, прозвучал приветливо. — Ты сегодня рано. Что, не спится?       Нанами моргнула, возвращаясь к реальности. — Доброе утро, господин Ямада, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, сегодня что-то рано проснулась. А вы... у вас всё в порядке?       Старик удивился вопросу. Он опустил метлу и посмотрел на неё внимательнее.       — У меня? Да, всё хорошо. А почему ты спрашиваешь?       — Просто... — Нанами запнулась, не зная, что сказать. Она же не могла объяснить, что видит красную нить вокруг его пальца. — У вас сегодня хорошее настроение?       Господин Ямада рассмеялся. Негромко, с хрипотцой, как смеются старые люди, которые давно привыкли к жизни и не ждут от неё сюрпризов.       — А знаешь, Момодзоно-сан, — сказал он, и его голос прозвучал задумчиво, — сегодня действительно хорошее. Утром проснулся и вдруг вспомнил жену. Мы с ней прожили вместе сорок шесть лет. Она умерла пять лет назад, а сегодня приснилась мне. Во сне мы сидели и пили чай, как в старые времена. Я проснулся, а на душе тепло. Может, это она мне привет передала.       Нанами слушала его, и её сердце сжималось от странного, щемящего чувства. Красная нить. Она связывала его с женой. Даже после смерти. Даже спустя пять лет. — Это очень... — она запнулась, подбирая слово. — Это очень красиво, господин Ямада. То, что вы помните её. И то, что она вам снится.       Старик кивнул, и его аура, бледно-голубая, спокойная, как зимнее небо, на мгновение стала ярче. — Ты хорошая девушка, Момодзоно-сан, — сказал он. — Всегда была хорошей. Ну, беги на уроки. А то звонок скоро.       — Спасибо, — сказала Нанами. — Хорошего вам дня.       Она прошла через ворота и направилась к школьному входу. Внутри неё всё дрожало. Она увидела красную нить. Она говорила с человеком, связанным этой нитью. И она поняла, что красные нити, это не просто символы. Это реальные, живые связи, которые тянутся через время и пространство, через жизнь и смерть, через сны и воспоминания.       Внутри школы уже кипела утренняя жизнь. Хлопали дверцы шкафчиков, звенели голоса, кто-то смеялся, кто-то обсуждал последние новости. Всё было как обычно. Но Нанами смотрела на эту привычную картину новыми глазами. Она шла по коридору и украдкой разглядывала лица. Большинство были для неё пустыми — ни аур, ни нитей. Случайные люди, с которыми она никогда не говорила, чьих имён даже не знала. Но у некоторых, у тех немногих, с кем она хоть иногда пересекалась, она замечала слабые, едва уловимые признаки. Тонкая красная нить на запястье у девушки из библиотечного комитета, которая однажды помогла ей найти нужную книгу. Бледное серебристое свечение вокруг головы учительницы истории, которая однажды похвалила её сочинение. Едва заметная тень, которая двигалась несинхронно со своей хозяйкой, девушкой из параллельного класса, с которой Нанами однажды столкнулась в коридоре и которая пробормотала «извините», даже не подняв глаз.       «Значит, любая связь имеет значение, — думала Нанами. — Даже самая мимолётная. Даже случайная встреча в коридоре. Мой дар видит всё это».       В классе, куда Нанами вошла, уже собирались ученики. Утренний свет лился сквозь большие окна, заливая парты мягким золотистым сиянием, и в этом свете пылинки танцевали, как крошечные духи. В воздухе стоял привычный школьный запах: смесь мела, старой бумаги, деревянной мебели и едва уловимого аромата чьих-то духов.       Нанами прошла к своему месту у окна. Третья парта в среднем ряду, её место с начала учебного года, ничем не примечательное, но ставшее привычным. Она повесила сумку на крючок сбоку от парты и села, поправив юбку. Деревянная поверхность парты была тёплой от солнечных лучей, и Нанами на мгновение приложила к ней ладонь, чувствуя это тепло. В храме было холоднее, старые стены плохо держали тепло даже весной, и она ещё не привыкла к этому.       Ая появилась через несколько минут. Она вошла своей обычной энергичной походкой, и её появление, как всегда, сопровождалось лёгким шумом: она задела плечом дверной косяк, пробормотала «ой, извините» кому-то невидимому и направилась к своему месту, соседнему с Нанами. В одной руке она держала неизменный стаканчик с кофе из автомата, в другой — школьную сумку, которая, судя по тому, как она болталась, была набита чем угодно, кроме учебников.       — Доброе утро, — сказала Ая, плюхаясь на соседний стул с такой силой, что парта слегка покачнулась. Она поставила стаканчик на парту и, уперевшись локтями в столешницу, положила подбородок на сплетённые пальцы. — Ты сегодня рано. Я думала, приду первая, а ты уже здесь. Обычно ты приходишь минута в минуту, а иногда и опаздываешь.       Нанами пожала плечами. Ей не хотелось врать, но и рассказывать правду она не могла. Как объяснить, что она проснулась в старом храме, в окружении духов и божественных барьеров, и что её разбудил не будильник, а пение птицы, которое звучало как благословение? — Просто проснулась рано, — сказала она. — Не спалось.       Ая прищурилась. Она смотрела на Нанами тем особым, изучающим взглядом, который означал, что она не верит ни единому слову, но пока не хочет допытываться.       — Ну-ну, — протянула она, беря стаканчик и делая глоток. Она поморщилась. Кофе, видимо, уже остыл. — Ты сегодня какая-то задумчивая. Даже более задумчивая, чем обычно. А обычно ты и так довольно задумчивая. Я тебе говорила когда-нибудь, какое у тебя лицо, когда ты думаешь? Как будто ты решаешь какую-то великую мировую проблему. Или пытаешься вспомнить, выключила ли ты утюг.       — У меня обычное лицо, — сказала Нанами, невольно касаясь своей щеки, словно проверяя, не изменилось ли что-то за ночь.       — Обычное? — Ая фыркнула, и её глаза блеснули. — Ну да, конечно. Обычное лицо человека, который только что увидел призрака и пытается сделать вид, что ничего не заметил.       Нанами вздрогнула. Эти слова попали слишком близко к правде, она действительно видела то, чего не видят другие. Но Ая, конечно, не могла этого знать.       — Я просто не выспалась, — сказала Нанами, отводя взгляд. Она сделала вид, что поправляет учебники на парте. Математика, литература, английский, хотя они и так лежали ровно. — Долгая ночь.       — Долгая ночь? — переспросила Ая, и её брови поползли вверх. Она отпила ещё глоток кофе и посмотрела на Нанами поверх стаканчика. — Звучит загадочно. Ты что, не спала? Или спала, но плохо? Или спала хорошо, но в каком-то странном месте?       — В моей постели, — сказала Нанами, и это было почти правдой. Футон в храме теперь был её постелью. — Просто мысли всякие в голову лезли.       — Какие мысли?       Нанами на мгновение задумалась. Ей нужно было сказать что-то нейтральное, что-то, что не вызовет подозрений, но и не будет откровенной ложью. — О будущем, — сказала она наконец. — О том, что делать дальше.       Ая хмыкнула. Она поставила стаканчик на парту и повернулась к Нанами всем телом, явно заинтересованная.       — О будущем? — переспросила она. — Звучит серьёзно. Ты что, решила стать космонавтом? Или президентом? Или, может, владелицей сети кондитерских? Я бы за тебя проголосовала.       Нанами невольно улыбнулась. — Ничего такого, — сказала она. — Просто думала о том, что будет после школы. Куда поступать. Где жить.       — Где жить? — Ая нахмурилась. — А разве ты не с отцом живёшь?       Это был опасный вопрос. Нанами знала, что он рано или поздно всплывёт, но надеялась, что позже. Она не была готова говорить об отце, не сейчас, не с Аей, не с кем-либо ещё.       — Обстоятельства изменились, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Я пока не могу рассказать подробности. Но я... я теперь живу в другом месте.       Ая долго смотрела на неё. В её глазах больше не было насмешки, только внимание, серьёзное и немного встревоженное.       — У тебя всё в порядке? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем обычно. Без обычных шуток, без обычного подтрунивания. Просто вопрос.       Нанами встретилась с ней взглядом. И вдруг почувствовала что-то…что-то, чего не ожидала. Желание рассказать. Не всё, конечно, но хотя бы часть правды. Но она сдержалась.       — Да, — сказала она. — Всё в порядке. Правда. Просто... многое меняется.       Ая кивнула. Медленно, задумчиво. — Ладно, — сказала она. — Не хочешь рассказывать, не рассказывай. Я не давлю. Но если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, я здесь. Хорошо?       — Хорошо, — ответила Нанами. И впервые за этот разговор её голос прозвучал твёрдо.       Прозвенел звонок. Резкий, пронзительный звук разорвал утреннюю тишину, и ученики, которые ещё стояли в проходах или сидели на чужих партах, начали рассаживаться по местам. Дверь класса открылась, и вошёл господин Такахаси, учитель английского языка.       Это был молодой мужчина лет тридцати, высокий и худощавый, с немного неуклюжей походкой человека, который вырос слишком быстро и до сих пор не привык к своему росту. Его тёмные волосы, как всегда, торчали в разные стороны, он вечно взъерошивал их рукой, когда нервничал или задумывался, и сегодня, судя по их состоянию, он нервничал или задумывался особенно сильно. Очки в тонкой металлической оправе сидели на его носу чуть криво, и он постоянно поправлял их, но они снова сползали. Одет он был в строгий тёмно-синий костюм, который сидел на нём немного мешковато, словно был куплен на размер больше или словно его владелец похудел с тех пор, как приобрёл его.       — Good morning, class, — произнёс он, кладя на кафедру стопку тетрадей и поправляя очки. Его голос звучал ровно и спокойно, но в нём слышалась лёгкая усталость. Та, что накапливается за годы преподавания. — Сегодня у нас контрольная работа по теме «Условные предложения». Надеюсь, вы хорошо подготовились.       По классу прокатился сдавленный стон. Кто-то сзади пробормотал: «Я думал, она завтра», и получил тычок локтем от соседа. Ая, сидевшая рядом с Нанами, трагически закатила глаза и наклонилась к её уху.       — Я не готова, — прошептала она, и её дыхание пощекотало Нанами щёку. — Совсем не готова. Я вчера смотрела дораму про самураев и призраков. Это было гораздо важнее для моего культурного развития, чем какие-то условные предложения. If I were you... что там дальше? If I were you, I would... что? Умереть от стыда?       — If I were you, I would have studied, — тихо ответила Нанами.       Ая уставилась на неё с притворным ужасом. — Ты что, издеваешься? Ты сейчас использовала условное предложение, чтобы сказать мне, что я должна была учиться? Это жестоко. Это бесчеловечно. Я требую адвоката.       — У тебя нет адвоката. У тебя есть только контрольная.       — Ты невыносима.       Господин Такахаси начал раздавать листы с заданиями, по одному на каждую парту. Когда он проходил мимо Нанами, она на мгновение встретилась с ним взглядом и заметила то, чего не замечала раньше. Вокруг него, едва различимое в ярком свете класса, было свечение. Очень слабое, почти прозрачное, как утренняя дымка. Оно было серебристым — цвет спокойствия, цвет знаний, цвет прожитых лет. И оно пульсировало в такт его размеренным, спокойным движениям.       «Я его знаю, — подумала Нанами, глядя на учителя. — Не близко, но знаю. Он проверял мои сочинения. Хвалил моё произношение. Однажды сказал, что у меня талант к языкам».        Этого было достаточно. Любой, с кем у неё была хоть какая-то связь, теперь был виден её новому зрению.       Господин Такахаси положил лист перед ней и пошёл дальше. Нанами взяла ручку и пробежала глазами по вопросам. Условные предложения её любимая тема. Она начала писать, и английские слова потекли из-под её пера легко и свободно.       Но мысли её были далеко. Она думала о господине Ямаде и его красной нити. О госпоже Танаке и её золотистой ауре. О том, что её дар проявляется только по отношению к тем, с кем у неё есть связь.       «Может быть, — думала она, машинально заполняя пропуски в предложениях, — мне действительно нужно больше общаться с людьми. Не потому, что я этого хочу. А потому, что это часть моей природы».       После контрольной наступила перемена. Ученики, вздохнув с облегчением, начали собираться группами, обсуждая, кто что написал. Кто-то жаловался на сложность, кто-то хвастался, что всё знал, кто-то просто радовался, что это закончилось. Ая потянулась, разминая затёкшие плечи, и повернулась к Нанами.       — Ну что, — спросила она, — как всё прошло?       — Нормально, — ответила Нанами. — Вроде несложно.       — «Нормально», — передразнила её Ая. — Ты всегда так говоришь. «Нормально», а потом получаешь высший балл. Я тебя знаю. Ты просто скромничаешь.       Нанами пожала плечами. Она не хотела спорить.        Перемена пролетела быстро. Следующим уроком была классическая японская литература. Предмет, который Нанами любила гораздо больше, чем английский, но который половина класса находила скучным до зевоты. Учительница, госпожа Сато, пожилая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и очками в тонкой золотой оправе, вошла в класс, держа в руках старый, потрёпанный томик антологии «Манъёсю».       — Доброе утро, — произнесла она, и её голос, тихий, но отчётливый, сразу привлёк внимание класса. — Сегодня мы продолжим изучение поэзии эпохи Нара. Откройте, пожалуйста, страницу сто двадцать четвёртую. Ямагути-кун, прочтите нам первое стихотворение.       Ямагути-кун высокий парень с вечно растрёпанными волосами и сонным выражением лица, нехотя поднялся и, запинаясь на сложных старинных иероглифах, начал читать. Его голос звучал монотонно, неуверенно, и было видно, что он понятия не имеет, о чём читает.       А Нанами смотрела на госпожу Сато. И видела, как вокруг неё, едва различимое, мерцает серебристое свечение, такое же, как у господина Такахаси, но чуть более яркое. Словно её душа, её знания, её мудрость светились изнутри.       «Я её знаю, — подумала Нанами. — Она хвалила мои сочинения по „Повести о Гэндзи“. Говорила, что у меня глубокое понимание текста».       Ямагути-кун наконец дочитал стихотворение и сел с явным облегчением. Госпожа Сато поправила очки и начала объяснять смысл прочитанного.       — В этом стихотворении, — говорила она, и её голос, обычно сухой и монотонный, стал почти проникновенным, — поэт говорит о быстротечности человеческой жизни. Он сравнивает её с лепестком сакуры, который ветер срывает с ветки и уносит в неизвестность. Этот образ очень глубокий. Мы, японцы, всегда чувствовали эту хрупкость бытия, эту красоту, которая длится лишь мгновение, а потом исчезает.       Она замолчала, и в классе повисла тишина, не та, что бывает от скуки, а та, что бывает от настоящего, глубокого внимания. Даже те, кто обычно не слушал, сейчас подняли головы.       — Подумайте об этом, — продолжила госпожа Сато. — Что делает жизнь ценной? Именно то, что она конечна. Именно то, что она может закончиться в любой момент. Если бы мы жили вечно, мы не ценили бы ни мгновения. Мы не любили бы так сильно. Мы не стремились бы так отчаянно к счастью. В этом великий парадокс человеческого существования.       Нанами слушала, и ей казалось, что госпожа Сато говорит не просто о древней поэзии. Она говорит о чём-то, что знает лично. О чём-то, что пережила сама. И её аура, серебристая, спокойная, мудрая, становилась чуть ярче с каждым словом.       После урока, когда прозвенел звонок и ученики начали собираться, Нанами задержалась на мгновение у парты. Она смотрела на госпожу Сато, которая собирала свои книги, и думала о том, что каждая аура это история. Каждая красная нить это судьба. И она, Нанами, теперь может их видеть.       Она не знала, что с этим делать. Но она знала, что это только начало.       Остаток учебного дня прошёл спокойно. Нанами сидела на уроках, отвечала на вопросы, когда её вызывали, записывала домашние задания, но мысли её были далеко. Она больше не видела аур и нитей, возможно, потому, что ни с кем из оставшихся учителей и одноклассников у неё не было даже мимолётной связи, но она чувствовала, как внутри неё что-то растёт. Что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать названия.       Когда последний урок закончился, она собрала вещи, попрощалась с Аей, та убежала куда-то в сторону клубных комнат, крикнув на прощание «увидимся завтра, не опаздывай», и вышла из школы. Весеннее солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Она прошла через парк, тот самый, где вчера ночью случилось всё, и поднялась по каменным ступеням к старым ториям.       Когда Нанами ступила на каменные плиты храмового двора, солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, и небо из золотисто-розового становилось глубоким, лиловым, как лепестки ирисов, что росли у ручья за священным деревом. Дневное тепло постепенно уступало место вечерней прохладе, и воздух, ещё недавно прогретый весенним солнцем, теперь пах влажной землёй, травой и едва уловимым дымком, должно быть, где-то вдалеке жгли прошлогоднюю листву.       Каменные фонари ещё не зажглись, они всегда загорались позже, когда темнота становилась полной, когда последний луч солнца исчезал за горизонтом, но священное дерево уже начало светиться. Нанами на мгновение остановилась, глядя на это сияние. Она всё ещё не привыкла к тому, что дерево светится. Она вообще ко многому ещё не привыкла. К тому, что она божество. К тому, что живёт в храме. К тому, что видит ауры и красные нити. К тому, что её завтрак готовит древний дух змеи. Всё это всё ещё казалось ей сном. Странным, удивительным, но сном, от которого она боялась проснуться.       Она глубоко вздохнула и зашагала к веранде.       Мидзуки ждал её. Он сидел, скрестив ноги, на старых деревянных половицах. В руке была маленькая керамическая чашечка с сакэ, а рядом на полу стоял кувшин. Старый, покрытый глазурью цвета морской волны.        Когда Нанами поднялась на веранду, половицы тихо скрипнули под её ногами, знакомый, почти родной звук, и Мидзуки повернул голову. В его светлых глазах, того трудноопределимого оттенка, появилось то особое, внимательное выражение, которое она уже научилась узнавать. Не просто вежливое внимание, а нечто большее: словно её возвращение было для него не рутинным событием, а моментом, которого он ждал весь день.       — Добрый вечер, госпожа Нанами, — произнёс он, слегка поклонившись. Его голос звучал мягко и мелодично, как всегда, но в нём слышалась и лёгкая нотка облегчения, словно он, несмотря на всё своё спокойствие, всё же волновался за неё.       Нанами устало опустилась на деревянный пол рядом с ним. Она не стала садиться напротив, просто села здесь, у перил веранды, свесив ноги и прислонившись к деревянной колонне. Дерево было прохладным, но не холодным, и от него пахло временем. Сумку она поставила рядом с собой, та издала глухой стук, ударившись о половицы. Ноги гудели от усталости, но это была та усталость, которую чувствуешь после долгого дня, наполненного событиями, а не пустого и бессмысленного. Приятная усталость, говорившая о том, что день прожит не зря.       — Добрый вечер, — ответила она, и её голос прозвучал глухо, устало. Она потянулась, разминая затёкшие плечи, и на мгновение закрыла глаза.       Мидзуки, заметив её состояние, ничего не сказал. Он просто сидел рядом, давая ей время отдышаться. Это было одно из качеств, которые она уже начинала ценить: он не торопил. Не задавал вопросов, пока она не была готова отвечать. Не заполнял тишину пустыми словами. Просто был рядом. Молчаливый, спокойный, надёжный.       Несколько минут они сидели молча. Цикады в саду начинали свой вечерний концерт. Сначала робко, отдельными голосами, потом всё громче, всё увереннее, пока весь сад не наполнился их монотонным, успокаивающим стрекотанием. Ветер, тёплый и ласковый, приносил запах влажной земли и цветущих камелий, тех самых, что расцвели сегодня утром впервые за много лет.        — Как прошёл твой день? — спросил наконец Мидзуки. Он поставил чашечку и повернулся к ней всем телом, давая понять, что готов слушать столько, сколько потребуется.       Нанами перевела взгляд с сада на него. Его лицо было наполовину скрыто тенью, но глаза светились мягко и спокойно.       — Странно, — ответила она. — Очень странно. Я видела то, о чём ты говорил. Ауры. Красные нити. Всё это. Сегодня утром, по дороге в школу, и потом в классе, и на перемене.       Мидзуки ничего не сказал, но его поза, его взгляд, само его молчание говорили: «Я слушаю. Расскажи мне всё». И Нанами начала рассказывать.       Она говорила медленно, подбирая слова, иногда замолкая, чтобы вспомнить деталь или ощущение. О госпоже Танаке. О том, как вокруг неё сиял золотистый свет. Не яркий, не слепящий, а мягкий и тёплый, как свет масляной лампы, что горит в храме во время вечерней службы.       — Она сказала, что у неё сегодня расцвели камелии, — добавила Нанами. — Те, что она сажала с мужем сорок лет назад. Три года не цвели, а сегодня целая ветка в бутонах. И когда она говорила об этом, её аура становилась ярче. Как будто радость питала этот свет.       Мидзуки кивнул. Медленно, задумчиво. Он не перебивал. Он ждал продолжения.       И Нанами продолжала. О старом продавце из булочной.  О том, что его аура была коричневатой, тёплой, уютной, как запах свежеиспечённого хлеба ранним утром.       О господине Ямаде. О том, как вокруг его левого мизинца была обмотана красная нить, тонкая, едва заметная, как паутинка на утренней росе, и как она тянулась куда-то за угол школы. И о том, как он рассказал ей о жене, которая умерла пять лет назад, но до сих пор снится ему.       — Он сказал: «Может, это она мне привет передала», — прошептала Нанами. — И я подумала... я подумала, что красная нить связывает их до сих пор. Даже после смерти. Даже спустя пять лет. Разве так бывает? Разве нити не рвутся, когда человек умирает?       — Красные нити судьбы не рвутся со смертью, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но очень отчётливо, словно он произносил слова, которые знал уже много веков, но которые не теряли своего смысла. — Они просто... меняются. Становятся другими. Связь между любящими сердцами не исчезает, даже когда одно из сердец перестаёт биться. Она становится памятью. Сном. Ощущением тепла на душе в холодное утро. Твой дар позволил тебе увидеть эту связь. То, что для других лишь смутное чувство, которое они не могут выразить словами, для тебя теперь реальность. Видимая, осязаемая.       Нанами кивнула. Она понимала это. Или, по крайней мере, начинала понимать. Она рассказала ему и о других. О господине Такахаси, чья аура была серебристой и спокойной. О госпоже Сато, чьё свечение было чуть ярче.  О том, как на уроке она говорила о быстротечности жизни, о хрупкости бытия, о том, что именно конечность делает жизнь ценной, и как её аура становилась ярче с каждым словом.       — Как будто то, что она говорит, это не просто слова из учебника, — сказала Нанами, глядя на свои руки, лежавшие на коленях. — Как будто это что-то, что она пережила сама. Что-то очень личное.       — Люди, которые пережили потерю и нашли в себе силы жить дальше, часто обладают таким светом, — ответил Мидзуки. — Это свет мудрости. Свет опыта. Он не бросается в глаза, как золотистая аура радости или розовая аура любви. Он тихий. Серебристый. Но он есть. И ты увидела его, потому что твой дар позволяет тебе видеть суть людей, не внешнюю оболочку, а то, что скрыто внутри.       Нанами замолчала. Она рассказала ему почти обо всём, что видела за день, но кое-что ещё оставалось. То, о чём ей было труднее всего говорить. То, что вызвало у неё самое сильное чувство, и самое болезненное.       Она глубоко вздохнула, собираясь с духом, и продолжила: — А ещё... ещё я видела кое-что в школе. На перемене. Я вышла в коридор после контрольной, и там, у окна, стояла девушка. Из параллельного класса. Я не знаю, как её зовут. Мы никогда не разговаривали. Даже не здоровались. Просто иногда я видела её в коридорах или во дворе. Она всегда одна, всегда в стороне от всех. Как будто она невидимая. Как будто весь мир проходит мимо, а она стоит за стеклом и не может до него дотянуться.       Нанами нахмурилась, вспоминая. Перед её внутренним взором снова возник школьный коридор, залитый полуденным светом, и тонкая фигура у окна. Она помнила, как свет падал на длинные тёмные волосы девушки, собранные в простой хвост, как та прижимала к груди учебник, как её пальцы, сжимавшие корешок, были бледными и тонкими. И самое главное — её глаза. Тёмные, глубокие, с тем особенным выражением застарелой грусти, которое бывает у людей, привыкших к одиночеству.       — Она стояла у окна и смотрела на школьный двор, — продолжила Нанами. — И вокруг её левого мизинца была красная нить. Но она была... — Нанами запнулась, подбирая правильное слово. Она хотела описать это точно, но слова казались недостаточными. — Она была больной. Понимаешь? Не как у господина Ямады. Не ровная и спокойная, а тонкая, истончённая, словно её перетёрли. Как старая леска, которая слишком долго пролежала на солнце и стала ломкой. И на ней были узелки. Маленькие, тугие, неровные. Как будто кто-то завязывал их в спешке, в отчаянии, чтобы нить не порвалась совсем.       Она подняла глаза на Мидзуки. Её голос дрогнул. — Эта нить тянулась от неё куда-то в сторону спортивного зала. И она дрожала. Как струна, которую натянули слишком сильно и которая вот-вот лопнет. Я стояла и смотрела на неё и чувствовала... я чувствовала, что этой связи угрожает опасность. Что эти двое, кем бы они ни были, могут потерять друг друга. Даже не узнав, что они друг для друга значили.       Она замолчала. В саду стрекотали цикады, и их монотонная песня заполняла паузу, создавая тот особенный звуковой фон, который бывает только теплыми вечерами в Японии, когда воздух густеет, а тени становятся длиннее, и всё вокруг дышит покоем, таким неуместным сейчас, когда внутри у Нанами всё кипело.       — Я хотела подойти к ней, — прошептала Нанами. — Хотела что-то сказать. Но я не знала, что. Я не знаю, как помогать. Я не знаю, имею ли я право вмешиваться. Может быть, эта нить такая тонкая не случайно. Может быть, так и должно быть. Может быть, я только всё испорчу, если попытаюсь что-то изменить.       Она опустила голову и принялась разглядывать свои руки, лежавшие на коленях. Руки обычной школьницы. Небольшие, с коротко подстриженными ногтями и следами чернил на указательном пальце. Те самые руки, которые теперь обладали силой влиять на судьбы.       — Но я не могу перестать думать о ней, — сказала она. — О её лице. О том, как она стояла у окна одна, потерянная, как будто весь мир проходит мимо, а она даже не пытается его окликнуть. И эта нить... такая хрупкая. Мне кажется, если я ничего не сделаю, она порвётся. И эти двое никогда не узнают.       Мидзуки слушал её, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но глаза, светлые и внимательные, не отрывались от её лица. Когда она замолчала, он взял чашечку с сакэ, сделал крошечный глоток, скорее машинально, чем осознанно, и поставил её обратно. Движения его были медленными и точными, как всегда, словно он выполнял ритуал, в котором не было места спешке.       — Можно мне спросить тебя кое о чём, госпожа Нанами? — произнёс он наконец.       — Да, — ответила она. — Спрашивай.       — Почему эта девушка так тебя тревожит? Ты не знаешь её имени. Ты никогда с ней не говорила. Она для тебя совершенно чужой человек, с которым ты даже не пересекалась. Почему же её боль задела тебя так глубоко? Почему ты продолжаешь думать о ней?       Нанами задумалась. Вопрос был простым, но ответ на него требовал смелости. Смелости заглянуть в себя и признаться в том, что она, возможно, скрывала даже от самой себя.       — Потому что я узнаю её, — сказала она наконец. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Не лицо. Не имя. А... состояние. То, как она стоит. То, как смотрит в окно. То, как она держится в стороне от всех, словно невидимая. Я тоже так стояла. Много раз. Когда мама умерла, я приходила в школу и садилась за парту, и делала вид, что слушаю учителя, а сама смотрела в окно и думала: почему мир продолжает вертеться, если мой мир остановился? Когда отец начал исчезать. Не физически, а вот здесь, — она прижала руку к груди, — я сидела на кухне и делала уроки, а он спал на диване, и я притворялась, что всё нормально. Я знаю, каково это, когда твоя связь с миром становится тонкой и хрупкой. Когда кажется, что ещё немного…и она порвётся. И ты останешься одна. Совсем одна.       Она подняла глаза на Мидзуки. — И я знаю, что мне помогло. Этот храм. Ты. То, что кто-то меня ждал. То, что кто-то позаботился обо мне, хотя я была чужой. Может быть... может быть, я тоже могу быть тем, кто ждёт? Тем, кто поможет? Я не знаю, как это сделать. Но я хочу попробовать. Понимаешь?       — Ты уже знаешь ответ, госпожа Нанами, — сказал он. — Ты просто боишься его принять. И это понятно. Твой дар, он новый для тебя. Ты ещё не привыкла к нему. Ты ещё не научилась доверять себе.       Он взял чашечку с сакэ, но не поднёс к губам, просто держал её в руке, глядя на прозрачную жидкость, в которой отражался свет догорающего заката.       — Но позволь мне сказать тебе кое-что, — продолжил он. — То, что ты видишь красные нити и ауры, это лишь малая часть твоей силы. Это твои глаза. А твоё сердце… оно у тебя было таким задолго до того, как храм признал тебя. Ты вмешалась в судьбу тех двух людей в парке не потому, что была божеством. Ты вмешалась потому, что не могла пройти мимо. Ты увидела чужую боль и не смогла остаться в стороне. И это самое важное. Гораздо важнее, чем любые магические способности.       Он поставил чашечку на перила и повернулся к ней всем телом. — Ты спрашиваешь, что тебе делать с той девушкой. Я не могу дать тебе точный ответ. Я не знаю её судьбы, не знаю, что связывает её с тем, к кому тянется её нить. Но я знаю одно: если ты чувствуешь, что должна помочь, значит, так и есть. Твоя сила, твой дар, твоя природа божества брачных уз, всё это не случайно. Ты видишь эту нить, потому что ты — та, кто может на неё повлиять.       — Но как? — спросила Нанами, и в её голосе прозвучало отчаяние, которое она больше не пыталась скрыть. — Как мне помочь ей? Я не знаю, что сказать. Я не знаю, имею ли я право вмешиваться. Что, если я сделаю только хуже? Что, если моё вмешательство порвёт нить окончательно?       — Ты не сделаешь хуже, — ответил Мидзуки, и его голос прозвучал с той особенной, спокойной уверенностью, которая не допускала сомнений. — Потому что ты уже знаешь, что значит терять связь. Ты знаешь, что значит быть на грани. Ты прошла через это сама. И выжила. И поэтому ты не причинишь вреда. Твоё сердце не позволит тебе.       Он помолчал, глядя на неё. — С той парой в парке ты не планировала свои слова. Ты не готовилась. Ты просто вышла из-за каменного фонаря и сказала то, что чувствовала. И это изменило их судьбу. С этой девушкой будет так же. Когда придёт время, ты поймёшь, что нужно сказать. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. И это «когда-нибудь» может быть ближе, чем ты думаешь.       Нанами молчала. Она смотрела на сад, на священное дерево, которое уже начало светиться в сумерках мягким серебристым светом, на каменные фонари, которые ещё не зажглись, но скоро зажгутся, сами собой, без огня и масла. Внутри неё всё ещё боролись страх и желание помочь, сомнение и надежда.       — Ты правда веришь, что я смогу? — спросила она тихо.       — Я знаю это, — ответил Мидзуки. — Я видел, как ты плакала над письмом отца, но не сломалась. Я видел, как ты шла через тёмный парк, спотыкаясь о корни, но не останавливаясь. Я видел, как ты, потеряв всё, нашла в себе силы помочь двум незнакомцам. Ты сильнее, чем думаешь, госпожа Нанами. И твоя сила только начинает пробуждаться. То, что ты видела сегодня: ауры, красные нити, это лишь первые ростки. Со временем ты увидишь гораздо больше. И сможешь гораздо больше.       Нанами смотрела на него. На его спокойное лицо, на его светлые глаза, на его короткие серебристые волосы. И вдруг, неожиданно для самой себя, сказала: — Знаешь, я всё думаю... Мы с тобой знакомы всего ничего. А кажется, что гораздо дольше.       Мидзуки повернулся к ней. В его глазах появилось что-то новое. Внимание, смешанное с лёгким удивлением.  — Время в храме течёт иначе, — ответил он. — Ты, наверное, уже заметила.       — Да, — кивнула Нанами. — Но дело не только во времени. Дело в... — она запнулась, подбирая слова, — в том, как ты ко мне относишься. Ты заботишься обо мне. И при этом ты называешь меня «госпожа». Как будто между нами стена.       — Я понимаю, почему ты это делаешь, — продолжила Нанами. — Ты слуга этого храма. Ты дух. Я — божество. Так принято. Так было заведено. Но я... — она запнулась. — Я не привыкла, чтобы ко мне так обращались. Я обычная школьница. Вчера утром я жила в маленькой квартире с отцом и думала, что самое страшное в моей жизни это долги и контрольная по английскому. А сегодня я здесь. И ты называешь меня «госпожа». Это так странно.       Мидзуки мягко улыбнулся. — Я понимаю, — сказал он. — Должно быть, это непривычно.       — Не то слово, — вздохнула Нанами. — И ещё... я хотела спросить. Можно я буду обращаться к тебе на «ты»? Ну, вот как сейчас. Я понимаю, что мы знакомы всего день. Это, наверное, слишком фамильярно с моей стороны. Но говорить тебе «вы», кажется мне ещё более странным.       Мидзуки несколько секунд смотрел на неё, и в его глазах промелькнуло что-то, чего она не видела раньше. Может быть, удивление. Может быть, радость. Может быть, и то, и другое.       — Как пожелаешь, госпожа Нанами, — ответил он, и его голос прозвучал теплее, чем обычно. — Ты можешь обращаться ко мне так, как тебе удобно. Я не вправе диктовать тебе правила.       — Но сам ты не можешь перестать называть меня «госпожа»? — спросила она, заранее зная ответ.       Мидзуки покачал головой. — Не могу. Прости.       — Почему?       Он помолчал, подбирая слова, и его взгляд на мгновение устремился куда-то в сад, в темноту, словно он искал там ответ.       — Потому что это не просто формальность, госпожа Нанами, — сказал он наконец. — Это моя суть. Я дух-слуга. Я был им задолго до того, как этот храм был построен, и останусь им, даже когда он обратится в пыль. Служение это не то, что я делаю. Это то, чем я являюсь. И называть тебя «госпожа» это не дань этикету. Это признание твоей природы. Ты — божество. Я твой слуга. Так было, так есть и так будет. И я не могу изменить это, даже если бы захотел.       Он перевёл взгляд на неё. — Но если тебе это неприятно, если это создаёт дистанцию, которую ты не хочешь чувствовать, я постараюсь найти другие слова. Хотя, честно говоря, не уверен, что смогу.       Нанами слушала его, и что-то внутри неё медленно, неохотно расслаблялось. Она не была уверена, что до конца понимает его. Но она принимала это.       — Нет, — сказала она. — Не нужно других слов. Если это часть тебя, если это твоя суть, — пусть будет так. Я просто... я просто хотела, чтобы ты знал: для меня ты не слуга. Ты — друг. Мой первый друг здесь. И я говорю тебе «ты» не потому, что не уважаю, а потому, что... потому что так я чувствую, что мы ближе. Понимаешь?       Мидзуки долго смотрел на неё. Затем медленно, очень медленно кивнул. — Понимаю, — сказал он. — И я благодарен тебе за эти слова. За то, что ты считаешь меня другом. Я не привык к такому. Духи не заводят друзей среди божеств. Но если ты позволяешь... я принимаю это с радостью.       Нанами улыбнулась. Впервые за этот долгий день она почувствовала, что всё правильно. Что она на своём месте. Что она дома.       — У меня есть кое-что для тебя, — сказал Мидзуки, опуская чашечку.       Нанами подняла на него глаза. — Что?       Мидзуки поднялся и подошёл к старому деревянному шкафчику, стоявшему в углу веранды. Шкафчик был покрыт резьбой, узоры в виде волн и цветов, вырезанные рукой давно ушедшего мастера. Он открыл дверцу и достал оттуда небольшой шёлковый мешочек тёмно-синего цвета с вышитым узором в виде переплетённых колец.       Он вернулся к Нанами и протянул мешочек ей.        — Возьми, — сказал он.       Нанами взяла мешочек, он был лёгким, но внутри что-то позвякивало, и развязала шнурок. Заглянув внутрь, она увидела деньги. Старые монеты с квадратным отверстием посередине, которые использовались много десятилетий назад, несколько современных купюр, аккуратно сложенных, и горсть мелочи.       — Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.       — Пожертвования, — ответил Мидзуки. — Те, что оставляли паломники, когда храм ещё был открыт. Последние из них были сделаны много десятилетий назад, но деньги всё ещё действительны. Я проверял.       Нанами уставилась на мешочек, потом перевела взгляд на Мидзуки. Её сердце забилось быстрее.       — Я не могу это взять, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Это деньги храма. Это чужие деньги. Я не могу их тратить на себя.       — Это деньги храма, — согласился Мидзуки, и его голос был спокоен, как всегда. — А храм принадлежит тебе.       — Я не...       — Ты божество этого места, госпожа Нанами, — перебил он, но мягко, без нажима. — Всё, что находится здесь: земля, здания, деревья, вода в ручье, пожертвования, которые оставляли верующие, принадлежит тебе по праву. Так было всегда. Так было заведено с тех пор, как первый камень этого храма был заложен в землю. Божество не просит. Божество принимает. И божество не должно ходить в одной и той же одежде, потому что у него нет средств на новую.       Он помолчал и добавил, и его голос стал чуть мягче: — Твоя школьная форма… это всё, что у тебя есть. Я понимаю, что ты не хочешь брать чужое. Но это не чужое. Это твоё. И тебе нужна одежда. Ты не можешь ходить в одном и том же вечно. Возьми столько, сколько тебе нужно. И ни о чём не жалей.       Нанами долго смотрела на мешочек в своих руках. Шёлк был гладким и прохладным на ощупь. Затем она медленно, очень медленно кивнула.       — Хорошо, — сказала она. — Я возьму. Но только немного. Только самое необходимое. Завтра после школы я схожу в магазин и куплю то, что мне нужно. Хорошо?       — Как пожелаешь, госпожа Нанами, — ответил Мидзуки, и в его голосе прозвучало удовлетворение.       Нанами ещё раз заглянула в мешочек и достала несколько купюр. Ровно столько, сколько, по её прикидкам, должно было хватить на самое необходимое. Она протянула мешочек обратно Мидзуки, но тот покачал головой.       — Оставь его у себя, — сказал он. — Храни в своей комнате. Когда тебе понадобится ещё — ты знаешь, где он лежит.       Нанами сжала мешочек в ладони.       — Спасибо, — прошептала она. — Я... я не знаю, что ещё сказать.       — Не нужно ничего говорить, — ответил Мидзуки. — Просто позаботься о себе. Это всё, о чём я прошу.       Он помолчал и, бросив взгляд на темнеющее небо, добавил: — Ты сегодня устала, госпожа Нанами. Я это вижу. День был долгим и непростым. Не хочешь ли ты привести себя в порядок? Баня готова.       Нанами подняла на него глаза. — Ты... ты подогрел воду? Для меня?       — А для кого же ещё? — Мидзуки улыбнулся — той самой лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — Мне вода не нужна, ты знаешь. Но тебе, я думаю, будет приятно после такого дня. Чан уже наполнен. Я положил в воду травы. Розмарин и ещё кое-что для аромата. И лепестки камелий. Тех самых, что расцвели сегодня утром.       Нанами почувствовала, как к горлу подступает тёплый ком. Она не привыкла к такой заботе. — Спасибо, — прошептала она. — Я правда очень тебе благодарна.       — Не стоит благодарности, госпожа Нанами, — ответил он. — Это моя обязанность и моя честь. А теперь иди. Вода остывает.       Нанами поднялась, взяла сумку и направилась к маленькой постройке за главным зданием. Вечерний воздух был прохладным, и она поёжилась, кутаясь в школьную жилетку. Но внутри, в груди, было тепло.       Баня встретила её паром и ароматом трав. Железный чан, встроенный в пол, был полон горячей воды, и на поверхности плавали белые и розовые лепестки камелий. Она разделась, аккуратно сложила школьную форму на скамью и забралась в чан. Горячая вода сомкнулась вокруг неё, как объятие.       Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Напряжение уходило. Мысли замедлялись. Она думала о сегодняшнем дне. О госпоже Танаке и её золотистой ауре. О продавце из булочной. О господине Ямаде и его жене, которая снилась ему спустя пять лет после смерти. О девушке из параллельного класса, чью нить она увидела в коридоре. О словах Мидзуки: «Ты поймёшь, что нужно сказать. Когда придёт время».       И ещё она думала о том, что завтра будет новый день. Она пойдёт в школу. Она купит одежду. И, может быть, она снова увидит ту девушку. И, может быть, на этот раз она найдёт слова.       Где-то снаружи, во дворе храма, тихо зажглись каменные фонари. Их призрачный, неземной свет проникал сквозь щели в стенах бани, смешиваясь с паром и создавая причудливые узоры.       А где-то на веранде Мидзуки, древний дух змеи, сидел со своей чашечкой сакэ и смотрел на звёзды, которые одна за другой зажигались в темнеющем небе. И на его губах была лёгкая, едва заметная улыбка.