Иллюзия фарфоровой лилии

До истечения срока ультиматума оставалось всего три часа. Весь этот бесконечный, удушающий день Сонхун не находил себе места, мечась по квартире, словно раненый зверь в клетке. Разум разрывался на части. С одной стороны, у него физически не хватало смелости и цинизма, чтобы сотворить с собой то, чего требовал этот извращенный ублюдок. Но с другой — игнорировать предупреждение было чистой воды самоубийством. Сталкер ясно дал понять: он знает все слабые места. Он нашел ключ к его броне. И Сонхун не сомневался, что этот монстр непременно воспользуется его единственной уязвимостью — Рики. Пак судорожно, глубоко дышал, прижимая ладонь к груди, пытаясь усмирить сумасшедший, ломающий ребра стук сердца. Ему нужно было переступить через себя. Нужно было собрать остатки гордости в кулак и набрать этой чертовой смелости. Выхода не было. Рисковать безопасностью близких он не имел права, а значит — придется подчиниться. Придется разбить свою стерильную чистоту ради чужого спасения.   Остался один час. Гостиную затопили густые, тяжелые предночные сумерки. Сонхун неподвижно сидел на краю дивана, сжавшись в комок. Ему было жутко, невыносимо неудобно, а внутри всё буквально горело от дикого, парализующего стыда. Психика перфекциониста, привыкшего к тотальному контролю и идеальному порядку, просто трещала по швам от абсурдности и мерзости происходящего. И пока он окончательно тонул в этом вязком болоте собственных мыслей, телефон в его руке внезапно ожил, взрываясь резкой, требовательной вибрацией. Сонхун вздрогнул, на автомате принял вызов и медленно, словно неподъемный груз, поднес трубку к уху. — Так ты наконец решился? — этот безупречный, бархатный голос зазвучал в динамике, мгновенно оккупировав всё пространство вокруг. — А если я откажусь… то что будет? — глухо спросил Сонхун. Напоследок ему отчаянно нужно было узнать цену своего неповиновения. Мысли лихорадочно цеплялись за соломинку: если этот психопат пригрозит разрушить его карьеру или сделать так, чтобы его со скандалом уволили из офиса, Сонхун прямо сейчас бросит трубку. Плевать он хотел на эту душную, навязанную родителями работу. — Как думаешь? — вкрадчиво усмехнулся мужчина на том конце провода, и от этой интонации по спине Сонхуна продрал мороз. — Дьявол — существо очень хитрое. — Даже думать об этом не хочу, — сквозь зубы бросил Пак, чувствуя, как внутри закипает глухое отчаяние. — Тогда я произнесу это вслух, — голос преследователя стал мягким, почти ласковым, но в этой ласке скрывался смертоносный яд. — Нишимура Маи. Знаешь её? Сонхуна будто током ударило. Земля разом ушла у него из-под ног, а в легких закончился воздух. — Что?.. Д-да ты… — он не смог выговорить ни слова, губы онемели, а в глазах на секунду потемнело от ужаса. — Верно. Поэтому не тяни, Сонхун. Я жду тебя, — хладнокровно отчеканил голос, и в динамике раздались короткие, равнодушные гудки. — Гребаный ублюдок! Чтобы ты сдох, тварь! — в ярости закричал Сонхун в пустой экран, швыряя телефон на подушки. Его колотило так, что зубы стучали друг о друга. Матушка Рики. Женщина, которая сегодня утром должна прилететь из Японии. Этот монстр целился не просто в Рики — он замахнулся на самое святое. Госпожа Нишимура была, пожалуй, самой доброй, теплой и любящей женщиной на свете. Она всегда заботилась о Сонхуне, как о родном сыне, отогревая его искалеченную родительским деспотизмом душу. Даже если бы она не была матерью его лучшего друга, Сонхун ни за что на свете, ни под какими пытками не допустил бы, чтобы этой прекрасной женщине причинили вред. Ладно… хер с ним. Сонхун зажмурился, тяжело сглатывая подступившие к горлу слезы бессилия. Мне просто нужно это сделать. Но тут же в голове сокрушительным набатом вспыхнул следующий, самый страшный вопрос: как? Сонхун, разумеется, был обычным парнем и в свои пубертатные, подростковые годы изредка занимался подобным. Но те редкие воспоминания были для него слишком уродливыми, стыдными и грязными — его личным кошмаром, возвращаться к которому хотелось в самую последнюю очередь. В книгах и статьях по психологии, которые он читал, всегда сухо утверждалось: чтобы запустить процесс, нужно либо визуализировать то, что тебе нравится в сексуальном плане, либо смотреть специальное видео. — Бля… — Сонхун до боли закусил губу. Он даже не знал, кто ему нравится. Если быть абсолютно честным с самим собой, ему вообще никто никогда не нравился. Люди казались ему слишком сложными, хаотичными и неидеальными. Оставались видео. Сонхун судорожно вздохнул, протянул дрожащую руку и вновь подобрал телефон. Другого выхода действительно не было. Видео так видео. Он открыл вкладку браузера, его пальцы замерли над клавиатурой, собираясь ввести то, что навсегда расколет его безупречный, фарфоровый мир под чужим, жадным взглядом скрытых камер. На экране смартфона замелькали сотни кричащих, ярких превью. Сонхун, затаив дыхание, зажмурился на секунду, а затем наугад ткнул пальцем в первое попавшееся видео. Экран развернулся. Пак изо всех сил пытался абстрагироваться, задвинуть пугающую мысль о том, что за каждым его движением прямо сейчас наблюдают сквозь скрытые объективы, куда-то на самые задворки сознания. Он заставил себя сосредоточиться на картинке. Но… ничего. Спустя пару минут Сонхун понял, что внутри не откликнулась ни одна струна. Абсолютный, мертвый штиль. Возбуждение просто не приходило. Сжав зубы от растущего недоумения, он вернулся к поиску. Теперь он начал выбирать более тщательно, вглядываясь в обложки и ища то, что могло показаться ему хотя бы отдаленно симпатичным или эстетичным. Сменил одно видео, второе, третье — всё безрезультатно. В какой-то момент страх отступил, уступая место искреннему, почти научному интересу. Сонхун прекрасно знал, что интимные реакции заложены в организме на уровне безусловных рефлексов. Гормоны, приток крови — тело должно реагировать быстро и предсказуемо на подобные раздражители. Но что, черт возьми, происходило с его собственным телом? Почему оно упорно молчало? Я что… какой-то больной? Поломанный? Понимая, что время неумолимо истекает, Сонхун поспешно открыл список контактов и, не давая себе передумать, нажал на самый верхний, недавний вызов. Трубку сняли после первого же гудка. — Что такое, моя Лилия? — этот невероятный, бархатный тембр снова зазвучал в комнате, обволакивая своей зловещей мягкостью. — Я не могу. У меня не получается, — выдохнул Сонхун, решив сказать всё как есть. Скрывать это не имело смысла, ведь сталкер всё равно видел экран его телефона. — И почему же? — в голосе незнакомца послышалось искреннее, заинтригованное любопытство. — Да я откуда знаю?! — взорвался Сонхун, чувствуя, как к горлу подступает волна раздражения и жгучего стыда. — Не возбуждает меня всё это. — Такого не бывает, Сонхун, — спокойно, словно лектор на кафедре, отозвался мужчина. В его интонациях сквозила легкая, почти снисходительная усмешка. — В каждом здоровом человеке заложено сексуальное влечение — это естественная, базовая часть человеческой физиологии. Если тебя совершенно не привлекает то, на что ты сейчас смотришь, возможно, дело в том, что это просто не соответствует твоим истинным предпочтениям? — Да ты у нас, я вижу, великий специалист по человеческой физиологии, — Сонхун раздраженно закатил глаза, откидываясь на спинку дивана. — Не закатывай мне тут глаза, Сонхун, — в бархатном голосе на секунду проскользнула опасная, собственническая хрипота, от которой по коже Пака побежали мурашки. — Оставь этот талант для более подходящей обстановки. Сонхун на мгновение нахмурился, не до конца уловив скрытый, порочный подтекст этих слов. Если бы его строгий, привыкший к академической чистоте разум сейчас понял, что именно имеет в виду этот извращенец, Сонхун, наверное, сгорел бы на месте от стыда и шока. — Заткнись, — процедил он, пытаясь вернуть диалог к делу. — Просто скажи мне, что делать. Может, дашь другое задание? Или… я был бы очень рад, если бы ты просто отменил весь этот бред. — Разве всё не очевидно? — мужчина тихо, вкрадчиво рассмеялся прямо в динамик. — Если тебя совершенно не привлекают женщины, логично предположить, что тебя могут привлекать мужчины. Что здесь непонятного, Лилия? Сонхун просто ахуел. Земля под ногами окончательно превратилась в зыбучий песок. Его глаза расширились, а дыхание перехватило. — Быть этого не может… — прошептал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Как меня может… мужчина?.. Нет. Абсурд. Невозможно. Рассудок Сонхуна яростно, сокрушительно заблокировал эту мысль, выстраивая глухую стену отрицания. Это всё просто сильная, накопившаяся за день усталость. Стресс, страх за Рики и его маму, похмелье — вот почему его тело не реагирует. С ним всё в абсолютном порядке. В полной норме! А этот придурок на том конце провода просто нагло врет, пытается запутать его, сломать и подчинить своей извращенной логике. Но Сонхун не позволит сделать из себя посмешище. — Можешь думать как хочешь. Просто делай то, что я говорю, — в бархатном голосе мужчины больше не было издевки. Он звучал веско, непреклонно, как приказ, не терпящий возражений. — Л-ладно, — Сонхун судорожно сглотнул, прижимая трубку плечом к уху. Ладони похолодели. Ему нужно было сосредоточиться, выключить биолога, выключить панику и просто довести это дело до конца. — Включи телевизор. И нажми на слово «согласно», — скомандовал преследователь. Сонхун нащупал на диване пульт, направил его на огромную черную плазму и нажал на кнопку питания. Экран тут же моргнул, заливая сумеречную гостиную ярким светом, и по центру выскочило какое-то системное всплывающее окно, сплошь забитое текстом на английском языке. Пак на секунду нахмурился, чувствуя глухое раздражение. Как же он ненавидел английский! Из всех языков, которые ему приходилось зубрить, этот с самого детства давался ему тяжелее всего. Тот же французский или испанский с их четкой структурой казались ему куда логичнее, а английский всегда вызывал лишь внутреннее отторжение. Сонхун бегло мазнул взглядом по строчкам, выцепил взглядом какую-то выделенную плашку и нажал на зеленую кнопку пульта, искренне надеясь, что это и есть то самое подтверждение. В ту же секунду интерфейс на экране ожил. Окна браузера и вкладки начали стремительно, хаотично сменять друг друга, прокручиваться вниз и закрываться, словно телевизором дистанционно управлял невидимый призрак. Сонхун завороженно, слегка затаив дыхание, наблюдал за этим цифровым танцем, пока экран внезапно не замер. Система открыла плеер, и видео запустилось на полную карту. На огромном дисплее в идеальном качестве появились двое мужчин. Сонхуна словно обухом по голове ударили. Внутренний консерватор забился в истерике. — Что за?.. Ты совсем сдурел?! — в ужасе выкрикнул Сонхун прямо в телефонную трубку, чувствуя, как краска стыда заливает шею и щеки. — Я просто помогаю тебе, — вкрадчиво, с мягким давлением отозвался голос из динамика. — А теперь сконцентрируйся, Сонхун. Не отвлекайся. Да за что, черт возьми, жизнь обходится с ним именно так? Сонхун медленно закрыл глаза и сделал глубокий вдох, но воздух все равно застрял где-то в груди, не принося ни облегчения, ни покоя. Раздражение, усталость и какое-то почти унизительное чувство беспомощности переплелись внутри тугим узлом. Хватит. Достаточно. Он мысленно одернул себя так же жестко, как одергивал неопытных новичков во время подготовки. Он ведь уже давно не восемнадцатилетний мальчишка, который теряется от собственных пассивных эмоций и позволяет им брать над собой верх. Ему двадцать семь лет. Он давно научился делать то, что необходимо, независимо от того, чего ему самому хочется. Так почему сейчас ведет себя как испуганный подросток? Это просто биология. Самый обычный физиологический процесс. Работа человеческого организма, набор примитивных реакций, которые существуют независимо от желаний, принципов и здравого смысла. В этом нет ничего особенного. Ничего личного. Никаких чувств, скрытых значений или судьбоносных откровений. Только необходимость. Сонхун медленно открыл глаза и уставился перед собой невидящим взглядом. Ему нужно лишь выполнить то, что от него требуется. Ради безопасности семьи Рики. Ради людей, которые не заслужили оказаться втянутыми в этот кошмар. Он сделает это. Просто сделает и забудет. Запрет эти воспоминания так глубоко, что однажды сам начнет сомневаться, происходило ли это вообще. А потом рухнет на кровать и позволит этому дню исчезнуть без следа. Раствориться в прошлом. Умереть. И никогда больше не возвращаться. В полумраке гостиной Сонхуна экран телевизора казался единственным источником тепла, заливая комнату мягким, интимным светом софитов. На видео двое парней плавились в объятиях друг друга. Их поцелуй — медленный, тягучий, почти осязаемый — заставлял воздух в комнате густеть. Широкие мужские ладони с едва заметным нажимом очерчивали рельеф чужих плеч, спускаясь ниже, к лопаткам, пока сильные пальцы другой руки с неистовой нежностью зарывались в густые волосы на затылке, притягивая партнера еще ближе. Из динамиков, окутывая Сонхуна со всех сторон, раздавались низкие, хриплые вздохи и прерывистое дыхание. Этот звук проникал прямо под кожу, вибрируя где-то внутри. Это зрелище не имело ничего общего с тем фальшивым, визгливым роликом с участием девушки, который они вчера отстраненно смотрели с Рики. Здесь всё дышало совершенно иной энергетикой — более тяжелой, порочной, но при этом безупречно эстетичной. Взгляд Пака, словно завороженный, неотрывно скользил по экрану: по перекатам мышц, по контрасту оттенков мужской кожи и тому, как отчаянно и жадно переплетались их тела. В эту секунду реальность вокруг Сонхуна сузилась до размеров экрана, а в голове воцарилась странная, звенящая пустота, вытесненная накатившим, непривычно горячим волнением. Внутри Сонхуна рушились последние барьеры. Ощущение, завязавшееся тугим, горячим узлом в самом низу живота, больше невозможно было игнорировать. Оно пульсировало, разрастаясь и требуя выхода. По венам ленивой, но сокрушительно мощной волной разлился обжигающий жар, заставляя кожу гореть, а сердце — глухо и тяжело биться о ребра. Дыхание Сонхуна окончательно сбилось, превращаясь в рваные, глубокие вздохи, которые удивительным и пугающим образом сливались со звуками, доносившимися из динамиков кинотеатра. Каждый сантиметр его тела, так долго хранившего ледяное, безучастное молчание, теперь буквально кричал от непривычного, острого голода. Отрицать очевидное стало бессмысленно и глупо: эта чувственная, порочная эстетика на экране взломала его защиту. Его тело не просто реагировало — оно медленно, но неотвратимо подчинялось этому новому, будоражащему импульсу, пробуждая желания, о существовании которых он даже не догадывался. Внутренний каркас безупречности и ледяного самоконтроля, который Сонхун так тщательно, по крупицам выстраивал годами, не просто треснул — он с оглушительным треском раскололся изнутри. Гормоны, чистая физиология, первобытные рефлексы — всё то, что он привык изучать сухо, отстраненно и стерильно по учебникам биологии, прямо сейчас взбунтовалось против его воли, затапливая разум обжигающей, неуправляемой волной. Сердце билось в бешеном, рваном ритме, словно пойманная птица, отчаянно бьющаяся о прутья клетки. На экране телевизора один из мужчин с хриплым, низким стоном подался вперед, властно вжимая партнера в податливые подушки дивана. Этот звук — глубокий, низкий, вибрирующий от животной страсти — греховным эхом отозвался в сознании Сонхуна. В эту секунду по спине пробежал разряд: этот хриплый тембр пугающе, до дрожи и липкого пота напоминал знакомый голос, так часто звучащий из динамика его телефона. Мысль вспыхнула и обожгла. Жар внизу живота стал почти невыносимым, пульсирующим, требующим немедленного, жадного выхода. Пальцы Сонхуна, до белизны суставов сжимавшие кожаную обивку дивана, мелко дрожали, пока по телу прокатывались новые, еще более плотные и сладкие волны судорожного напряжения. Защита была полностью разрушена. — Не стесняйся. Твое тело заслужило расслабиться, — вкрадчиво, с явным, тягучим удовольствием произнес голос из динамика. Преследователь не отключал вызов. Он смаковал каждый звук, жадно впитывая его участившееся, рваное дыхание. — Начинай. Твои сутки почти истекли. Сонхун до боли зажмурился, чувствуя, как к лицу приливает обжигающая, пунцовая краска стыда. Ему хотелось провалиться сквозь землю, выбросить проклятый телефон, разбить к чертям этот чертов телевизор, но липкий, парализующий страх перед последствиями сковал волю. Обратного пути не было. Плевать. На всё плевать. Дрожащая рука, тяжелая и словно чужая, медленно, с мучительной, рваной неуверенностью опустилась к поясу домашних брюк. Каждое движение давалось с трудом, а мягкая хлопковая ткань сейчас казалась грубой, жесткой, до предела обостряя и без того оголенные нервы. Когда пальцы наконец скользнули под резинку боксеров, по телу прошел мощный разряд — он коснулся горячей, уже твердеющей, полувозбужденной плоти. Сонхун никогда не занимался подобным — если не вспоминать редких, смутных и неловких воспоминаний из подросткового возраста, которые он давно похоронил в самых глухих закоулках памяти. А уж делать это сейчас, под невидимым, но почти физически осязаемым, тяжелым взглядом сталкера, который, казалось, следил за каждым его вздохом сквозь темноту — это было изощренным, граничащим с экстазом безумием. Возбуждение смешалось со страхом, превращаясь в гремучую, лишающую разума смесь. — Да… вот так, — тихо, почти благоговейно прошептал голос на том конце провода. — Смелее, Сонхун. Внимательно смотри на экран. Сонхун рвано, со свистом вдохнул сквозь плотно сжатые зубы и заставил себя открыть глаза. Взгляд, затуманенный пеленой подступающего безумия, сфокусировался на экране. Чужие хрипы наслаждения, сплетение потных, подернутых истомой тел, густая атмосфера порока — всё это, вопреки здравому смыслу, гипнотизировало и возбуждало его до темноты в глазах. Сладкий, давно забытый трепет электрическим током прошил позвоночник, заставляя пальцы сжаться крепче. Обхватив горячую, пульсирующую плоть, он сделал первое медленное, тягучее движение вверх и вниз, не сводя взгляда со страстных кадров перед собой. Веки тяжелели, готовые вот-вот закрыться от накатывающего, ослепляющего удовольствия, но он держался на грани, заставляя себя смотреть. Полностью доверившись первобытному инстинкту, Сонхун ускорил темп. Движения руки стали увереннее, более жадными, резкими и частыми. Наслаждение прошивало тело мощными разрядами, выбивая из груди тяжелые, прерывистые вздохи, которые с каждым новым толчком крови в висках становились всё громче, превращаясь в откровенные, сдавленные стоны, заполняющие пустую комнату. Сонхун полностью потерял счет времени. Гостиная, залитая пульсирующим, колеблющимся светом экрана, казалась нереальной, вырванной из пространства и оторванной от земного притяжения. Все его хваленое хладнокровие, весь педантичный, выверенный до мелочей контроль, который он годами возводил как неприступную стену от внешнего мира, рассыпались в прах под сокрушительным напором чистой, необузданной физиологии. Каждое скользящее, влажное движение собственных пальцев отзывалось в позвоночнике острой, тягучей судорогой, заставляя бедра инстинктивно, прерывисто подаваться навстречу сжимающей ладони. Скорость росла, превращая пытку в чистый экстаз. Дыхание Пака стало рваным, свистящим, обжигающим губы. Он больше не мог сдерживать хриплые, глубокие стоны — они срывались с его влажных, полуоткрытых губ и улетали прямо в динамик телефона, на другом конце которого, затаив дыхание, ловил каждый этот звук его персональный демон. Сонхун плавился в собственном бесстыдстве, отдаваясь этому порочному моменту до конца. — Умница, Сонхун… — бархатный голос в трубке стал тише, опустившись до опасной, гипнотической глубины. Сталкер ловил каждый шорох, буквально впитывая, смакуя эту вынужденную, вырванную шантажом покорность. — Какие милые, сладкие звуки. Взгляд Сонхуна, остекленевший и абсолютно расфокусированный, впился в экран, где движения стали судорожными и рваными. Реальность, прежде выверенная и понятная, поплыла, как марево над раскаленным асфальтом. В воспаленном сознании, отравленном эндорфинами, границы стерлись: мужские ладони на экране обрели плотность, тепло и ту пугающую властность, которая теперь прочно ассоциировалась у него с голосом на том конце провода. Ему больше не нужно было воображать. Он чувствовал: вот эти пальцы, сжимающие чужие плечи, — это его пальцы. Это его плечи. Фантомные прикосновения скользили по коже, пробирая до дрожи, и Сонхун буквально кожей ощущал тяжелое, давящее присутствие своего преследователя. Тот словно стоял прямо за его спиной, в тени, держа его за горло, заставляя принимать правила этой жестокой и одновременно божественной игры. Эта извращенная, дикая мысль, вместо того чтобы вызвать отвращение, ударила в виски новой порцией адреналина. Темный, тугой узел внизу живота сжался до предела, натягивая нервы, как струны перед разрывом. Разум, некогда привыкший к анализу и скепсису, окончательно капитулировал, выбросив белый флаг перед чистым, первобытным животным влечением. Сонхун не просто смотрел — он участвовал, проваливаясь в эту бездну с головой, жадно впитывая каждый стон, каждый толчок, каждый образ. Граница между наблюдателем и объектом исчезла. Настала секунда тотального освобождения, когда всё, что он знал о себе, перестало существовать, уступая место единственному, всепоглощающему желанию — подчиниться этой тьме до самого конца. Движения руки Сонхуна стали лихорадочными, жесткими, почти грубыми. Он шел напролом сквозь остатки собственного стыда и барьеров, стремясь лишь к одному — разорвать эту невыносимо сладкую, изнуряющую пытку. Ослепительная, сокрушительная граница оргазма была уже совсем близко, маяча перед глазами яркими вспышками. Всё тело Сонхуна натянулось, словно струна перед разрывом, мышцы пресса судорожно свело, а пальцы ног до боли поджались, глубоко впиваясь в мягкую обивку дивана. Он тяжело, хрипло дышал, полностью растворившись в этом ритме, пока последние капли самоконтроля окончательно выгорали в бушующем пламени подступающей разрядки. — Давай же, моя Лилия, — вкрадчиво шептал голос, ведя его к финалу с точностью опытного хирурга, знающего каждую эрогенную зону. — Позволь себе полностью потерять контроль. Сонхун резко, до боли закусил собственную нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу, откровенный и протяжный стон, но тот всё равно сорвался с губ сорванным хрипом. Тело судорожно выгнулось дугой, натягиваясь в финальной, самой острой судороге. Он кончил прямо в собственную ладонь — горячие, густые струи выплеснулись на пальцы, пачкая край домашней кофты и подрагивающую кожу. Разрядка ослепила его, выжигая остатки мыслей и превращая сознание в сплошную, кипящую белую кашу. Сонхун упал обратно на подушки, судорожно и хрипло ловя ртом воздух. Его плечи и бедра еще слегка содрогались в посленебесной агонии, а по коже крупными каплями катился пот. Ощущение завершенности и хлынувшего вслед за ним облегчения было настолько всепоглощающим, глубоким и прекрасным, что признавать это самому себе было сродни окончательной, безоговорочной капитуляции. Но отрицать очевидное теперь было не просто бессмысленно — невозможно. Огонь утих, оставив после себя лишь звенящую пустоту и полное подчинение случившемуся. — Какой хороший мальчик. Я вознагражу тебя за этот прекрасный вечер. Отдохни, — мягко, с глубоким удовлетворением произнес голос, и в трубке раздались короткие гудки. Сонхун лежал неподвижно около десяти минут, уставившись в потемневший потолок гостиной. Экран телевизора продолжал излучать тусклый свет, но для Пака всё вокруг превратилось в сплошной, лишенный смысла белый шум. В голове царил абсолютный, звенящий вакуум. Он не знал, что делать. Не знал, что чувствует. Внутри не осталось ни ярости, ни страха — только выжженная, холодная пустыня. Наконец, заставив онемевшее тело подчиниться, он сел. Механическим, заученным движением протянул руку к журнальному столику, взял салфетку и быстро, не глядя, вытер себя. Каждое прикосновение к собственной коже теперь отзывалось фантомной болью. И именно в этот момент его накрыло. Липкая, удушающая волна отвращения к самому себе и к собственному предательскому телу накатилась с такой силой, что Сонхуну на секунду показалось, будто он задыхается. Ему было жутко, невыносимо противно. Педантичный разум перфекциониста, который всю жизнь выстраивал вокруг себя стерильный, безупречный мир, сейчас кричал от ужаса. Его осквернили. Его заставили подчиниться чужой порочной воле, сломали его принципы и выставили напоказ то, что должно было оставаться скрытым. Резко поднявшись с дивана, Сонхун, едва не спотыкаясь о разбросанные подушки, быстрым шагом направился в ванную комнату. Ему срочно, жизненно необходимо было очистить себя от этой грязи. Каждая секунда, проведенная в этой липкости, казалась невыносимой пыткой. Сонхун понимал, что ментально смыть этот позор, этот вкрадчивый бархатный голос и собственную минутную слабость прямо сейчас не получится — эта ментальная метка въелась слишком глубоко под корку сознания. Но он должен был сделать это хотя бы физически. Он с силой крутанул ручку крана, пуская ледяную воду, и принялся ожесточенно, до красноты отмывать руки и тело, словно пытаясь содрать саму кожу, лишь бы вернуть себе прежнее ощущение чистоты и контроля. Когда Сонхун наконец вышел из ванной, его кожа горела и саднила от ожесточенного трения, но физическая боль принесла странное, тупое облегчение. Он на автопилоте дошел до спальни и рухнул в кровать. Завтра нужно было идти на работу, в офис, и Пак понимал: если он сейчас позволит мыслям сожрать себя, то просто не выдержит грядущий день. Он зажмурился, силой выталкивая из головы бархатные интонации преследователя, удушающий жар гостиной и картины с экрана. Он отгонял этот позор, как навязчивый кошмар, убеждая себя, что это была лишь цена безопасности Рики и его мамы. Сонхун дышал глубоко и ровно, пока измученная, перегруженная стрессом психика наконец не сжалилась над ним, погрузив его в глубокий, беспамятный сон. Комната окончательно утонула в ночной темноте и глухой тишине, нарушаемой лишь мерным, глухим стуком настенных часов. Внезапно в прихожей раздался едва уловимый, металлический щелчок замка. Входная дверь плавно поддалась, впуская в душное пространство квартиры струю густой ночной прохлады, и так же бесшумно, почти призрачно закрылась. По паркету скользнули тихие, уверенные шаги — мягкие, хищные, не знающие сомнений. Человек, чье невидимое присутствие эта квартира принимала уже далеко не в первый раз, медленно приблизился к порогу спальни. Мужчина, чья высокая фигура была полностью скрыта плотной черной одеждой, остановился у самого края кровати. Сверху вниз, затаив дыхание, он принялся разглядывать спящего Сонхуна. В мягком полумраке, едва разгоняемом блеклым светом из окна, Пак казался изящной фарфоровой статуей — хрупкой, беззащитной и совершенной в своем покое. Преследователь медленно, плавно наклонился над кроватью. Нависая над чужим телом, он почти невесомо, едва дыша, всматривался в эту неземную красоту, которую всего час назад, оставаясь в тени, заставил содрогаться и трепетать от вынужденного, порочного наслаждения. В воздухе спальни повисло опасное, пьянящее напряжение. От разметавшегося по подушке Сонхуна, только что смывшего с себя весь дневной кошмар, шёл тонкий, едва уловимый аромат. Его чистая, гладкая кожа, согретая постельным теплом, пахла дорогим белым мускусом и чем-то обволакивающе сладким — едва заметной, мягкой ванилью его уходового геля. Этот нежный, глубоко личный запах, заполнивший пространство вокруг постели, делал парня сейчас пугающе, до боли беззащитным перед ночным гостем. Мужчина замер на секунду, жадно впитывая этот интимный аромат, а затем медленно протянул руку. Обтянутые в плотную, безупречно мягкую черную кожу пальцы коснулись бледного, прохладного лба парня. Движение было аккуратным, наполненным пугающей, собственнической нежностью — он плавно убрал в сторону упавшую на глаза темную прядь волос, открывая лицо. Спящий Пак лишь слегка нахмурился во сне от этого чужеродного, едва ощутимого прикосновения и тихо вздохнул, но так и не проснулся, полностью сморенный тяжелым физическим и эмоциональным изнеможением. Преследователь продолжал неподвижно стоять над ним, упиваясь своей абсолютной властью над чужим покоем. С тихим, едва различимым в ночной тишине шорохом на прикроватную тумбочку опустилась свежая, безупречно белая лилия. Её безукоризненные, хрупкие лепестки резко контрастировали с темнотой спальни — как личная, неоспоримая подпись, как немое напоминание о том, что суточный ультиматум завершен, но их извращенная игра только начинается. Этот цветок был одновременно и даром, и клеймом. Фигура в черном медленно отстранилась от постели. Словно растворившись в густом ночном воздухе, мужчина так же бесшумно покинул квартиру, не оставив после себя ни единого лишнего звука, кроме едва уловимого шлейфа опасного присутствия. Дверь закрылась, и Сонхун остался засыпать в пустой комнате, убаюканный тяжелым изнеможением, под безмолвным, невидимым присмотром своего нового, ставшего явью кошмара.

***

Громкий, настойчивый сигнал будильника безжалостно разрезал утреннюю тишину. Сонхун резко открыл глаза и привычным, отточенным движением выключил телефон. Он сел на постели, прислушиваясь к собственным ощущениям. После всех последних ужасающих происшествий он неделями не мог спать нормально — просыпался от каждого шороха, вздрагивал во сне и чувствовал себя разбитым. Но сегодня… сегодня он спал абсолютно безмятежно. За всю ночь он, кажется, даже ни разу не шевельнулся. Пак замер, анализируя этот парадокс. Что это, черт возьми, такое? Неужели его психика начинает постепенно привыкать к присутствию сталкера? Или ему уже стало абсолютно плевать на исходящую от него угрозу? А может… Сонхун густо покраснел, вспомнив события на диване, — может, вчерашняя вынужденная разрядка наконец-то помогла его перегруженному телу снять этот чертов, копившийся неделями стресс? Сонхун сердито покачал головой, прогоняя смущение. Нужно собраться. Сегодня его ждет новая рабочая неделя и, судя по всему, новые «приключения». Он уже собирался скинуть ноги с кровати, как вдруг его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там, в блеклых лучах утреннего солнца, безупречно и гордо стояла свежая белая лилия. Осознание того, что этот ублюдок пробрался в его квартиру посреди ночи и стоял прямо над ним, пока он спал беззащитный, ударило по мозгам. Но вместо привычного, парализующего ужаса Сонхун вдруг… тихо, почти зловеще усмехнулся. Ладони больше не потели. Страх выгорел, оставив после себя лишь холодный, расчетливый азарт. Походу, теперь с этого момента этот извращенец будет приходить к нему в спальню каждую ночь. Ну и славно. Пусть приходит. Каждая оставленная лилия, каждый бесшумный визит лишь доказывали одно: сталкер сужает круги. Он стремительно приближается к тому моменту, когда наконец-то состоится их личная встреча вживую. И Сонхун был готов. Он наконец-то увидит рожу этого идиота, который посмел ворваться в его личные границы и до основания сломал его прежнюю, стерильную и спокойную жизнь. То ли полноценный, бодрый сон впервые за долгое время дал ему такую безумную смелость, то ли Пак Сонхун реально дошел до той кондиции, когда пути назад уже не было. Игра приняла новый оборот. Он поднялся с кровати, бросил на цветок последний, пугающе спокойный взгляд и направился в ванную — собираться на работу.

***

— Доброе утро, мистер Идеальность! Как настроение? — раздался от двери звонкий, бодрый голос Рики. Парень коротко постучал по деревянному косяку скорее ради приличия, уже вовсю проходя внутрь и по-хозяйски устраиваясь на стуле для посетителей. — Доброе, — Сонхун оторвал взгляд от экрана рабочего компьютера и слегка повёл плечами. — Нормально. А у тебя? — Превосходно! Вчера так здорово нагулялись с мамой, я ведь действительно давно её не видел. Она привезла кучу каких-то японских сладостей, которые я сто лет не ел, — Рики буквально лучился позитивом, активно жестикулируя. Глядя на его искреннюю, беззаботную улыбку, Сонхун почувствовал, как внутри окончательно оседает вчерашняя пыль страха. С Рики всё было в порядке. Его мама была в полной безопасности. Значит, весь тот ночной позор и сдача позиций перед сталкером были не напрасны. Сонхун защитил то, что было ему дорого. — Рад за тебя, — Пак мягко улыбнулся, и эта улыбка, вопреки обыкновению, была тёплой. — Обязательно передай привет госпоже Нишимуре. — Ах да! Чуть не забыл, — Рики всплеснул руками, спохватившись. — Она пригласила тебя сегодня на ужин. Я, конечно, знаю, насколько ты вечно занят, поэтому сразу сказал ей, что, скорее всего, у тебя не получится прийти. Она так расстроилась… Так что, если не хочешь её обидеть, тебе лучше сегодня пойти со мной. — Спасибо за предложение. Но не стоит, правда, Рики. Не хочу вас стеснять, вам наверняка нужно побыть вдвоём, — попытался вежливо откреститься Сонхун, хотя в глубине души мысль о домашней еде госпожи Нишимуры отозвалась приятным чувством. — Еще как стоит! — Рики комично насупился и погрозил хёну пальцем. — Матушка не на шутку рассердится, если не увидит тебя. Ты же её любимчик, забыл? Так что даже не думай отнекиваться, я лично тебя притащу. Сонхун тихо, искренне улыбнулся этому напору и согласно кивнул: — Хорошо, уговорил. Я приду.  

***

Всю первую половину дня Сонхун работал с предельной, маниакальной концентрацией. Он намеренно загружал мозг сложными отчетами и графиками, не позволяя лишним мыслям завладеть его головой. Это был его проверенный способ защиты от внешнего хаоса. Пак настолько ушел в процесс, что даже не заметил, как пролетело несколько часов. Очнулся он только тогда, когда в коридоре офиса стало слишком шумно. Наметанный слух уловил оживленные разговоры коллег и шаги. Сонхун перевел взгляд на правый угол монитора — часы показывали начало обеденного перерыва. Шумно выдохнув, он поднялся из-за стола, подошел к маленькому офисному холодильнику и достал оттуда бутылку прохладной минеральной воды. Сделав несколько глотков, Сонхун замер у окна, разглядывая панораму города. Тело наконец-то расслабилось, напряжение в плечах немного спало. И вдруг эту мимолетную идиллию нарушил отчетливый стук в дверь. — Заходите, — сказал Пак, оборачиваясь к порогу и на ходу закручивая крышку бутылки. — Привет, Сонхун-а! Это я, Сону, — лучезарно улыбаясь, в кабинет заглянул Ким Сону, один из их коллег. — Что случилось? — ровным, привычным тоном спросил Сонхун, мысленно настраиваясь на очередную порцию офисных сплетен. — Да так, ничего особенного. Просто решил заскочить к тебе, — Сону прошел вглубь кабинета, критически осматривая Пака с ног до головы. — Выглядишь сегодня непривычно расслабленно. Что-то хорошее случилось? — Если у тебя нет ничего важного по работе, ты можешь идти, — прохладно отозвался Сонхун, возвращая воду на стол. — Время обеда не будет тебя ждать. — Какой же ты всё-таки строгий, — Сону весело хихикнул, прикрыв рот ладонью, но уходить не торопился. Стоило Сонхуну задержать взгляд на Сону, как в памяти всплыл разговор о фарфоровой лилии, который рассказал ему Рики. — А… к слову, — как бы между прочим начал Сонхун, внимательно наблюдая за реакцией коллеги. — Я услышал от Рики, что у тебя есть какая-то редкая книга про растения. — А! Ты про книгу «Гербарий» от Селеста Морроу? — Сону оживился, его глаза азартно блеснули. — Да, есть такая. Красивое коллекционное издание. Могу дать почитать, если хочешь. А что, стало интересно, на какой цветок ты похож? — Сону посмотрел на него своими хитрыми, лисьими глазами, слегка склонив голову набок. — Нисколько. Просто уточнял, — отрезал Сонхун, сохраняя каменное выражение лица. — Для чего? — прищурился Сону, вкрадчиво делая шаг ближе к столу. — Ничего особенного. В последнее время я начал часто видеть цветы, — Сонхун намеренно закинул удочку, проверяя реакцию. — Откуда? — Сону удивленно приподнял идеальные брови и мягко улыбнулся. — Я просто сам давно ищу какие-нибудь красивые ботанические места или оранжереи в городе для эстетичных фото. — По дороге к реке Хан, — соврал Сонхун, не сводя с коллеги пристального, сканирующего взгляда. — Но там ведь не растут белые лилии, — легкомысленно, словно между прочим, обронил Сону. В кабинете будто резко упала температура. Воздух стал свинцовым. — Белая лилия? — Сонхун медленно поднял бровь, чувствуя, как внутри всё напряглось, словно натянутая струна. — Я не упоминал, что видел именно эти цветы, Сону. Сону на мгновение замер. Его улыбка на долю секунды дрогнула, а в глазах промелькнуло что-то странное, но он тут же взял себя в руки и поспешно замахал руками: — Да..? Ой, а мне почему-то показалось, что ты говоришь про цветы, которые… ну, похожи на тебя. Ладно, я, пожалуй, пойду! — Конечно, — ледяным тоном произнес Сонхун. Сону быстро кивнул и стремительно выскочил из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Сонхун остался стоять совершенно один посреди внезапно опустевшей комнаты. Он прищурился, не мигая глядя на лакированное дерево закрытой двери, пока по его спине медленно, позвонок за позвонком, ползли холодные, колющие мурашки. Белая лилия… Сонхун судорожно прокрутил в голове последние несколько минут. Нет, он был абсолютно уверен: он точно не произносил этого вслух. Название цветка ни разу не сорвалось с его губ. Откуда тогда Сону мог знать? Это была просто глупая случайность? Спонтанная ассоциация, сорвавшаяся с языка парня, или… Ким Сону знает гораздо больше, чем показывает? Слишком много совпадений. В воздухе кабинета явственно запахло ловушкой. Что-то здесь было в корне, пугающе не так. Прежние подозрения, которые Сонхун так отчаянно пытался заглушить рутиной и рабочим процессом, вспыхнули внутри с новой, сокрушительной и леденящей кровь силой.

***

Рабочий день наконец-то подошел к концу, принеся с собой долгожданную, но тревожную прохладу вечера. Несмотря на гнетущие, липкие подозрения, оставшиеся после странного разговора с Сону, Сонхун нашел в себе силы сдержать обещание. Они с Рики поймали такси и направились к нему домой, чтобы поужинать с госпожой Нишимурой. За окном автомобиля смазанными мазками проносились неоновые огни вечернего города, а в полумраке салона тихо, почти интимно играла ненавязчивая музыка. Сонхун глубоко откинулся на кожаное сиденье, прикрыв глаза и делая вид, что просто лениво наблюдает за мелькающей дорогой. Однако его мысли были далеки от покоя. Каждое воспоминание о прошедшем дне отзывалось глухим стуком в висках. Выждав момент, когда тишина между ними станет максимально естественной, Сонхун медленно, как бы невзначай повернул голову к другу, внимательно вглядываясь в профиль Рики в колеблющемся свете уличных фонарей. — Рики, а какие жанры фильмов тебе больше всего нравятся? — спросил Сонхун, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно. — Ну, я больше всего люблю комедии, — охотно отозвался Рики, отвлекаясь от телефона. — Но вообще я всеядный, смотрю практически все жанры, под настроение. — А что думаешь про детективы, боевики, мистику… и сталкерство? — Сонхун затаил дыхание, внимательно вглядываясь в лицо младшего. — О-о, ты с кем-то собираешься в кинотеатр? — тут же хитро ухмыльнулся Рики, толкнув Сонхуна локтем в плечо. — Признавайся, мистер Идеальность завел себе интрижку? — Да нет, болван, — Сонхун закатил глаза, хотя внутри всё сжалось от этого слова. — Просто для себя спрашиваю. Недавний фильм помог мне немного расслабиться, даже несмотря на то, что там были отвратительные сцены. — Вот как, — протянул Рики, искренне удивившись перемене в безупречных вкусах хёна. — Ну, а почему именно эти жанры? Есть же куча других интересных вещей. — Ну… просто они в последнее время популярны. Часто на слуху, — уклончиво ответил Сонхун. Рики, загоревшись темой, принялся увлеченно рассуждать. Он по очереди разбирал каждый жанр, вспоминая сюжеты и советуя Сонхуну конкретные фильмы. И вот, наконец, очередь дошла до «сталкерства» — до той самой темы, которая на самом деле была главной целью Пака. — Ну, про сталкерство я довольно не так много знаю, — Рики поправил лямку рюкзака, рассуждая абсолютно серьезно. — Это сейчас популярная фишка, в основном в дарк-романтике. Сюжет везде примерно один: какой-то сумасшедший человек влюбляется в кого-то одного и становится одержимым. Настолько, что начинает следить за ним, повсюду за ним ходить, пробираться в дом и всё прочее. Такое обычно безумно нравится девчонкам, потому что в фильмах сталкер — это всегда красивый, высокий, горячий мужчина. Сонхун почувствовал, как к горлу подкатил липкий ком. Высокий, горячий мужчина… В памяти мгновенно всплыл бархатный, издевательски низкий голос преследователя и его собственное ночное безумие на диване. — И в конце… главная героиня влюбляется в своего преследователя? — глухо спросил Сонхун, чувствуя, как внутри всё переворачивается от абсурдности этого штампа. — Да, конечно! Без этого жанр не работает, — усмехнулся Рики. — Полный стокгольмский синдром. — Ебанутая что ли… — не сдержавшись, вполголоса процедил Сонхун, вкладывая в это слово всю свою накопившуюся злость и отвращение к киношной логике. — И не говори, — согласился Рики, но тут же весело хмыкнул. — Но, с другой стороны, может, их и стоит понять? Ну, представь: если бы за тобой начала следить какая-нибудь невероятно красивая женщина с горячей фигурой? Сталкерила бы тебя от утра до ночи, знала бы все твои привычки… Ну, не знаю, я бы точно влюбился! — парень громко рассмеялся, явно забавляясь своей гипотетической фантазией. Сонхун повернулся к нему и посмотрел на друга с нескрываемым, глубоким отвращением. — И тебя вообще не волновало бы то, что она без твоего спроса заходит за твои личные границы? Нарушает твою жизнь? — его тон стал леденящим. Рики на секунду притих под этим тяжелым взглядом, почесал затылок и уже спокойнее ответил: — Не знаю, Сонхун. Я так серьезно об этом никогда не думал. Но даже если ты не влюбишься… от неё хрен отвяжешься. Психику одержимых людей легко не победить, они пойдут до самого конца, пока не получат свое. Машина резко затормозила у обочины, заставив Сонхуна и Рики по инерции податься вперед. Водитель обернулся с дежурной улыбкой, глухо объявляя, что они приехали. Но для Сонхуна реальность вокруг словно замедлилась. Последние слова Рики — «от неё хрен отвяжешься, одержимых легко не победить» — тяжелым, ледяным камнем осели на самом дне его души. В этой фразе, брошенной другом, Сонхуну почудился двойной, зловещий подтекст, который слишком интимно перекликался с его собственным ночным кошмаром. Одержимость. Это слово теперь вибрировало у него под кожей. Пытаясь скрыть накатившее оцепенение, Пак нажал на ручку, открывая дверцу такси. В лицо ударил мягкий вечерний воздух. Сонхун вышел на тротуар, заставив себя поднять взгляд и пойти навстречу теплому, уютному свету, который лился из окон дома семьи Нишимура. Ужин действительно выдался невероятно уютным и душевным. Госпожа Нишимура приняла Сонхуна с такой искренней теплотой, словно он был её собственным сыном: крепко обнимала, с порога окружила заботой и весь вечер не переставала говорить о том, какой он умный, воспитанный и красивый. Рики даже начал в шутку возмущаться и ревновать мать, театрально закатывая глаза. Они много смеялись, болтали обо всём на свете, и в эти несколько часов Сонхун чувствовал себя по-настоящему счастливым. Он был бесконечно благодарен Рики и его семье. Пусть его собственные биологические родители и не смогли дать ему настоящей любви, поддержки и тепла, семья Нишимура восполняла эту пустоту, даря ему драгоценное чувство настоящего дома. Попрощавшись, Сонхун ушел, разумеется, не с пустыми руками. Зная о том, что Пак брезгует уличной едой и фастфудом, госпожа Нишимура нагрузила его целым пакетом восхитительной домашней еды, заботливо упакованной в контейнеры, которые она приготовила специально для него. Сонхун возвращался домой с легкой, расслабленной улыбкой на губах. Впервые за долгое время внутри было так тепло и спокойно. Открыв дверь своей квартиры, он шагнул в привычный полумрак. Щелкнув выключателем, залившим прихожую холодным светом, Сонхун быстро разулся, поставил тяжелые пакеты с едой на стул у входа и направился в спальню, чтобы переодеться в домашнее. Он внимательно, по привычке, осмотрелся, но пока не заметил абсолютно никаких признаков присутствия своего сталкера. Квартира выглядела безупречно стерильной, точно такой же, какой он её оставил утром. Никаких чужих запахов, никаких сдвинутых вещей. Это не могло не радовать. На какую-то долю секунды Сонхуну даже захотелось поверить, что этот вечер останется таким же спокойным до самого конца, и он сможет просто заниматься своими делами в тишине и лечь спать. Сонхун вошел в спальню, на ходу расстегивая пуговицы офисной рубашки. Скинув пиджак на кресло, он подошел к шкафу, привычным движением достал оттуда свою удобную, мягкую домашнюю одежду и переоделся. Затем он направился в ванную комнату, чтобы тщательно умыться после долгого рабочего дня. Прохладная вода приятно освежила лицо, помогая окончательно смыть остатки дневного напряжения и гнетущие мысли о странном поведении Сону. Вернувшись на кухню, Сонхун с тихим, облегченным вздохом принялся за домашние дела, чувствуя, как внутри наконец воцаряется относительный покой. Он аккуратно, контейнер за контейнером, разобрал пакеты с аппетитной домашней едой, которую так заботливо передала госпожа Нишимура. Ароматы домашней выпечки и специй ненадолго вытеснили из мыслей удушливый запах белой лилии. Пак методично разложил всё по полкам холодильника, вытер столешницу и навел идеальный, привычный для него порядок. Каждое движение было выверенным и успокаивающим. Квартира казалась тихой, безопасной, отрезанной от внешнего безумия стенной толщей. Довольный тем, что вечер проходит без лишних потрясений, Сонхун решил немного расслабиться перед сном. Он налил себе стакан ледяной воды, спасаясь от фантомного жара, который всё еще иногда вспыхивал в груди, и опустился на диван. Включив экран телефона, он принялся лениво листать старые заметки, пытаясь занять мысли чем-то стерильным и обыденным. Вокруг царил долгожданный, убаюкивающий покой. Но Сонхун слишком хорошо знал правила этой извращенной игры, чтобы полностью ослабить хватку и потерять бдительность. Это затишье казалось слишком идеальным. Оно могло быть лишь временной передышкой перед очередным, еще более сокрушительным ходом его невидимого кукловода. Но затишье длилось слишком уж долго. Прошло целых три дня с того момента, как преследователь затаился. Ни одного звонка с незнакомого номера, ни одного вкрадчивого, лишающего воли сообщения в мессенджерах, и — что самое удивительное — в квартире больше не появлялись эти хреновы белые лилии. Пространство вокруг оставалось стерильным, нетронутым и до звона в ушах чистым. Сонхун аж начал дышать полной грудью, чувствуя, как невидимая, удушающая удавка на его шее наконец ослабла, позволяя сделать нормальный, глубокий вдох. Постепенно к нему возвращался прежний, педантично выверенный ритм жизни. Он даже ловил себя на глупой, но такой спасительной мысли, что начинает забывать этот липкий кошмар, медленно возвращаясь к тем беззаботным дням, когда вообще не знал о существовании сумасшедшего сталкера. Неужели поиграл и бросил? Нашел себе другую игрушку? Или просто испугался? — лениво крутилось в голове у Пака, пока он расслабленно перелистывал плотные страницы рабочего блокнота, сидя на своем диване. Мягкая домашняя одежда приятно прилегала к телу, а внутри крепла сладкая, упрямая надежда, что этот абсурдный, извращенный эпизод его жизни наконец-то остался позади, как дурной сон. Его тело было полностью расслаблено, разум чист, а в квартире царила блаженная, идеальная тишина. Но именно в такие моменты, когда жертва окончательно опускает щиты и поддается иллюзии безопасности, хищник обычно наносит свой самый точный, оглушительный удар.

***

Время перевалило глубоко за полночь, когда Сонхун, измотанный до потери чувствительности в мышцах, наконец дотащился до порога своей квартиры. Этот вечер обернулся для него изощрённой пыткой — обязательный к посещению корпоратив, бич любого интроверта. Пропустить его было непозволительной роскошью: статус строгого, безупречного профессионала обязывал присутствовать, да и высшее руководство явилось в полном, пугающе помпезном составе. Изначально Пак лелеял в голове свою классическую, проверенную годами схему: явиться точно к началу для галочки, мастерски разыграть холодную вежливость, обменяться парой выверенных, дежурных фраз с начальством и незаметно, как тень, слиться под шумок, пока все достаточно опьянеют. Но его идеальный план с треском провалился. Сону и остальные коллеги словно устроили на него безмолвную охоту — они буквально приклеились к нему и Рики, отрезая любые пути к отступлению. Сонхуна то и дело затягивало в водоворот дурацких, пустых разговоров, а в поле зрения постоянно возникали чужие руки, настойчиво пытающиеся всучить ему очередной бокал с липким, приторным алкоголем. Внутри себя Пак исходил глухой, леденящей яростью, мысленно мешая с грязью и изощрённо матеря каждого, кто осмеливался нарушить его личные границы. Корпоративный балаган в душной компании хмельных сотрудников — худшее место на земле для педантичного, любящего стерильную чистоту и тишину биолога. Весь этот хаос, чужие громкие голоса и фальшивый смех дико бесили, по капле высасывая последние резервы его терпения. И вот, наконец-то, этот социальный ад остался позади. Сонхун переступил порог своего убежища и с тихим, хриплым от изнеможения вздохом повернул замок. Тяжёлый, глухой щелчок двери окончательно отсек душный внешний мир с его шумом и запахами. Пак обессиленно привалился спиной к прохладному дереву, позволяя темноте и долгожданному одиночеству окутать его измученное тело. Даже не заботясь о том, чтобы сбросить тяжелые туфли или снять сковывающий движения пиджак, Сонхун прямиком из прихожей направился на темную, утопающую в ночной прохладе кухню. Шаги казались непривычно тяжелыми в этой звенящей тишине. Пак подошел к кухонному гарнитуру и рывком распахнул дверцу холодильника, бледный свет которого мгновенно выхватил из полумрака его уставшее лицо, а кожу обдало сухим искусственным холодом. Среди педантично расставленных контейнеров его пальцы сразу отыскали то, в чем истощенный организм нуждался сильнее всего — тяжелую, запотевшую стеклянную бутылку минеральной воды. Мелкие капли конденсата тут же увлажнили ладонь. Сонхун сорвал крышку и, не утруждая себя поисками стакана, жадно припал губами к стеклянному горлышку. Он сделал несколько крупных, поспешных глотков, с трудом сдерживая судорожный вздох. Ледяная жидкость, покалывая газами, мгновенно обожгла пересохшее, воспаленное от бесконечной пустой болтовни горло и резким, спасительным импульсом пролилась глубоко внутрь, охлаждая разгоряченное тело. Это был чистый, концентрированный кайф. Оторвавшись от бутылки, Пак со стоном облегчения прикрыл глаза и бессильно прислонился горячим лбом к прохладному металлическому корпусу дверцы. Стоя в полосе тусклого электрического света, он прислушивался к собственным ощущениям, чувствуя, как монотонный алкогольный гул в голове наконец-то начинает отступать, а скованные стрессом мышцы шеи и плеч медленно расслабляются после этого невыносимого, удушающего дня. Сонхун медленным, почти механическим шагом направился в спальню, мечтая лишь об одном — поскорее содрать с себя этот удушающий, сковывающий каждое движение костюм, который теперь казался ему настоящей удавкой. Но стоило ему переступить порог комнаты, как весь заготовленный уютный сценарий вечера разлетелся в щепки. Взгляд Пака тут же намертво зацепился за то, чего он, как наивно полагал, лишился последние несколько дней. На его безупречно заправленной кровати красовалась не одинокая, скромная лилия, как это бывало раньше. На этот раз там возвышался целый огромный, вызывающе роскошный букет из белоснежных лилий. Их плотный, тяжелый, приторно-сладковатый аромат уже успел буквально заполонить всё замкнутое пространство спальни, въедаясь в шторы и постельное бельё. Рядом с этим вопиющим великолепием на покрывале аккуратно расположилась матовая черная коробка, поверх которой зловещим акцентом лежала записка. Сонхун замер на мгновение, а затем медленно, шаг за шагом, приблизился к постели. Удивительно, но в этот раз вместо привычного леденящего ужаса он ощутил странное, глухое оцепенение. Похоже, эти три дня обманчивого спокойствия и ментальной передышки сработали парадоксальным образом: они помогли ему внутренне адаптироваться и принять всю извращенную абсурдность своего положения. Психика включила защитные механизмы — теперь он хотя бы не впадал в первобытную панику и не задыхался от страха каждый раз, когда замечал очередные явные признаки чужого, пугающе хозяйского присутствия в своем доме. Игра возобновилась, и ставки в ней явно выросли. Сонхун протянул руку и кончиками пальцев подцепил плотный, аккуратно сложенный листок бумаги. Развернув его, он вчитался в строки. Текст был выведен безупречным, очень красивым каллиграфическим почерком, в котором сквозила пугающая уверенность: «Надень это сегодняшней ночью, моя фарфоровая лилия». Сонхун нахмурился и вопросительно перевел взгляд на матовую черную коробку, которая теперь казалась ещё более зловещей. Что еще там могло быть? Внутри мгновенно поднялась волна липкого беспокойства. Неужели этот сумасшедший прислал какой-то извращенный, откровенный комплект одежды из тех вульгарных нарядов, что Сонхун мельком и с брезгливостью видел на витринах секс-шопов, когда случайно проходил мимо? Справившись с секундным внутренним сопротивлением, он всё же потянул за скользящую черную шелковую ленту. Крышка поддалась и с тихим шуршанием открылась. Пак замер, готовый увидеть худшее, но реальность заставила его удивленно приподнять брови. На дне коробки, аккуратно сложенная, покоилась новая белая шелковая пижама. Ткань мягко отливала благородным перламутровым блеском под светом люстры. Сонхун запустил руку внутрь и достал вещи, чтобы нормально их рассмотреть. К его огромному облегчению, это был самый обычный, классический комплект: свободный рубашечный верх на пуговицах и легкие, аккуратные шорты. Шелковистая ткань приятно скользнула по его пальцам, маня своей мягкостью. Что ж, по сравнению с его худшими, самыми жуткими и постыдными ожиданиями, этот подарок оказался вполне нормальным. Уж точно гораздо лучше и приличнее, чем те пошлые костюмы, которые только что так красочно и пугающе рисовало его собственное воспаленное воображение. Но с хуяли он вообще должен это надевать? Теперь этот повернутый ублюдок будет за него решать, в чём ему ходить и в чём ложиться спать? Сонхун раздраженно, едва сдерживая клокочущую внутри ярость, швырнул шелковую пижаму обратно в коробку, с глухим стуком накрыл её крышкой и бесцеремонно, едва ли не пинком, отставил на пол подальше от кровати. Каждое движение Пака сквозило чистым, незамутненным протестом. Развернувшись, он резким рывком настежь распахнул створки окна. В душную, отравленную спальню мгновенно ворвался резкий поток ночной прохлады, стремясь выветрить этот удушающий, приторный до тошноты запах белых лилий, который уже начинал давить на виски. Сонхун сделал глубокий вдох, пытаясь очистить легкие от чужого присутствия, и повернулся к шкафу. Он уже выудил со средней полки свои привычные, застиранные домашние вещи и собирался натянуть их, как вдруг мертвую тишину спальни буквально разрезал резкий, оглушительный звонок. Пак невольно вздрогнул всем телом, едва не выронив одежду из рук, а по сердцу полоснул мгновенный, инстинктивный укол паники. Сука. Походу, ему всё-таки нужно еще очень много времени, чтобы научиться полностью спокойно и хладнокровно реагировать на всё это дерьмо. Сжав зубы от злости на собственную слабость, он подошел к тумбочке и взял телефон в руку. На экране, перечеркивая всю его иллюзию безопасности, как и всегда, высветился тот самый несменяемый международный номер. Сонхун тяжело, обреченно выдохнул, нажал на кнопку приема и медленно поднес трубку к уху, приготовившись слушать. — Неужели читать не умеешь, Сонхун? — раздался в динамике знакомый, вкрадчивый голос. — Умею, — ледяным тоном ответил Сонхун. — Но где написано, что я обязан делать то, что прочитал? — Не провоцируй меня на шантаж, — спокойно, но с явным предупреждением отозвался тот. — Зачем тебе вообще это нужно? Что такого важного в этой пижаме? — прямо спросил Сонхун, теряя терпение. — Когда мы встретимся, я бы хотел увидеть тебя именно в ней, — ответил мужчина, и в его голосе отчетливо послышалась ухмылка. — Что? П-подожди… Ты… — Сонхун резко осекся. Слова попросту застряли в горле и не выходили наружу, а сердце бешено заколотило по ребрам. — Да, моя Лилия. Мы увидимся сегодня ночью, — припечатал преследователь. — Поэтому быстренько переоденься. В трубке раздались короткие гудки — тот отключился. Сонхун остался стоять посреди спальни в полном, парализующем ступоре, не в силах даже опустить руку с телефоном. В ушах всё ещё стояли короткие, бездушные гудки отбоя, а в груди глухо и часто, словно запертая птица, билось сердце. Неужели это действительно произойдет? Прямо сейчас? Неужели через считанные минуты он лицом к лицу столкнется со своим преследователем — с тем самым невидимым ублюдком, который методично, шаг за шагом, мучил, подчинял и ломал его прежнюю, такую понятную и безопасную жизнь все эти чёртовы недели? Сонхун перевёл дикий, расфокусированный взгляд на распахнутое окно, откуда в комнату лился ночной воздух, но легче не становилось. Воздуха катастрофически не хватало. Нет… Сонхун вдруг с отчётливой, леденящей ясностью осознал, что он ещё абсолютно, совершенно не готов к этому морально. Кичливая уверенность, которая грела его пару минут назад, рассыпалась в прах. Всё происходило слишком быстро, ошеломляюще стремительно, пусть даже с момента первого пугающего сообщения и прошло много дней. Все его мысленные заготовки, весь выстроенный в голове каркас хладнокровия — всё это оказалось лишь хрупким щитом из песка. Нет, он, чёрт возьми, до ужаса, до дрожи в коленях испугался. Паника — липкая, первобытная, удушающая — мгновенно, за один короткий удар пульса смыла всю его недавнюю смелость и напускной протест. Сонхун почувствовал, как пальцы, сжимающие мобильный, стали ледяными. Чужой ультиматум больше не был игрой на расстоянии. Монстр, обитавший в тени его квартиры, теперь шёл к нему открыто, и защититься от него было нечем. Сонхун сорвался с места, словно за ним уже гнались. Он мчался по тёмному коридору к прихожей, едва не снося косяки, и, подлетев к входной двери, принял судорожно, срывая ногти, запирать её на все возможные замки, обороты и верхние задвижки. Металл оглушительно лязгал в тишине, но этот звук не приносил спасительного облегчения. Тяжело, хрипло дыша, Пак развернулся и бросился обратно по комнатам. Он метался из угла в угол, намертво, с силой захлопывая каждое открытое окно и до упора поворачивая пластиковые ручки. В спальне он едва не повалил тумбочку, когда закрывал оконную створку, отсекая свежий ночной воздух. Каждое стекло теперь казалось ему хрупким, призрачным барьером. Но пока тело действовало на чистых, животных инстинктах самосохранения, внутри его воспалённого разума билась одна-единственная, леденящая и отрезвляющая мысль. Сонхун прекрасно, до тошноты знал, что сталкера всё это не остановит. Все эти замки, засовы и запертые окна были лишь жалкой, глупой иллюзией защиты. Ведь даже когда квартира была заперта снаружи и изнутри, этот ублюдок каким-то необъяснимым, мистическим образом всё равно пробирался внутрь, хозяйничал в его вещах и оставлял на кровати свои грёбаные белые лилии. Стены его собственного дома больше не принадлежали ему — они были прозрачными для того, кто устроил на него эту безжалостную охоту. И теперь этот невидимый кукловод шёл забирать свой приз. Холодный кафель ванной комнаты встретил Сонхуна звенящей, почти осязаемой тишиной, когда он в полузабытьи дошел до раковины и, открыв кран до упора, принялся исступленно, пригоршнями плескать в лицо ледяную воду, отчаянно пытаясь смыть липкое чувство подступающей паники и хоть как-то охладить горящую, воспаленную от дурных мыслей голову. Отсутствие четких временных рамок извращенно пытало его: это гнетущее неведение означало лишь то, что отныне каждая секунда превратится в медленный, изощренный ад, где ему придется содрогаться от любого шороха в ожидании чужого появления, и не было абсолютно никакой гарантии, что эта позорная, бьющая изнутри дрожь утихнет, когда преследователь наконец переступит порог. Мысли метались в замкнутом пространстве черепной коробки, порождая хаотичные, беспомощные вопросы: стоит ли сорвать трубку и набрать полицию, или, наскоро обувшись, сбежать в ночной город, растворившись среди чужих людей в каком-нибудь круглосуточном заведении? Однако суровая, отрезвляющая реальность быстро брала верх, ведь Сонхун отчетливо понимал, что этот безумный финал неизбежен, и если этот ублюдок так расчетливо и хладнокровно способен на шантаж, то любая попытка бегства лишь спровоцирует его, сделав последствия стократ хуже. До тех пор, пока чужие грязные руки удерживают невидимые нити над безмятежной жизнью семьи Нишимура, у Сонхуна просто не оставалось легитимного права на ошибку, а значит — оставался лишь один путь: принять этот вызов и безропотно играть по навязанным, извращенным правилам. Стремительно скинув одежду, он запрыгнул под струи обжигающе горячего душа, позволяя тяжелым каплям массировать напряженные плечи, смывать дневной пот и искусственно, силой расслаблять скованные судорогой мышцы, чтобы дать телу хотя бы иллюзию долгожданного покоя. Когда же с водными процедурами было покончено, Сонхун, с трудом переборов внутреннее омерзение и глухое сопротивление, натянул на себя эту чертову, присланную сталкером шелковую пижаму. Ему еще никогда в жизни не приходилось носить домашние комплекты с шортами, и это новое ощущение казалось до безумия странным, неуютным и каким-то порочным, поскольку легкая, почти невесомая ткань безжалостно обнажала его точеные, белоснежные бедра, заставляя чувствовать себя беззащитным и выставленным на всеобщее обозрение. Впрочем, Сонхун тут же горько ухмыльнулся собственным консервативным мыслям, мысленно одернув себя: глупо стыдиться открытых ног перед тем, кто уже бесстыдно и завороженно наблюдал за самым сокровенным — за его вынужденной, доводящей до безумия мастурбацией на диване. Спустившись на цыпочках на темную кухню, он безошибочно нащупал на подставке самый длинный и острый нож, после чего вернулся в спальню и сел на край кровати, намертво спрятав стальное оружие под складками тяжелого пледа, которым укутался по самую грудь. Чтобы хоть как-то заглушить оглушительный стук собственного сердца, он трясущимися пальцами разблокировал экран телефона и включил какой-то глупый, подчеркнуто веселый подкаст, чьи беззаботные голоса и фальшивый смех должны были послужить ментальным щитом, ведь для того, чтобы достойно встретить своего мучителя, Сонхуну жизненно необходимо было успокоиться. С его лицом, к счастью, проблем никогда не возникало — безупречная, словно высеченная из мрамора маска Пак Сонхуна не деформировалась даже от самого сильного страха, а темные глаза по-прежнему оставались непроницаемой, бездонной глубиной, где не читалось ни единой лишней эмоции. Однако тело, его собственное предательское тело, продолжало мелко и крупно дрожать, и парень отчаянно гипнотизировал взглядом стену, понимая: если сейчас, в эту самую минуту, ему понадобится резко вскочить, защищаться или бежать, мышцы ни в коем случае не должны окаменеть от ужаса — их нужно было унять во что бы то ни стало. Прошло чуть больше тридцати мучительных минут, которые Сонхун провел в состоянии абсолютной, звенящей готовности, вслушиваясь в каждый шорох и буквально ведя отсчет собственным вдохам, пока этот роковой, неизбежный момент наконец-то не наступил. В тишине пустой прихожей раздался показушный, издевательски громкий щелчок открывающегося замка, и входная дверь медленно, с тяжелым вздохом поддалась чужому нажиму. Услышав этот звук, Сонхун резко вздрогнул, чувствуя, как вся его напускная храбрость и тщательно выстроенные ментальные барьеры в одну секунду разлетелись к чертям, уступив место первобытному, парализующему ужасу. Ему было пиздец как страшно — никакими, даже самыми сильными и точными словами невозможно было передать то, как безумно, ранено и глухо билось его сердце, готовое в любой миг пробить грудную клетку. Дикое, запоздалое раскаяние захлестнуло его с головой: он уже тысячу раз пожалел о том, что не поддался первому порыву, не бросил всё и не ушел из этой проклятой квартиры, ставшей для него добровольным капканом. Сонхун боялся даже шевельнуться, боялся просто высвободить руки из-под плотного, тяжелого пледа, ставшего его хрупким убежищем, хотя пальцы до белизны в суставах сжимали холодную рукоять острого кухонного ножа. Чужие шаги в коридоре казались оглушительными, но в то же время издевательски медленными, размеренными и тяжелыми, будто незваный гость намеренно затягивал это шествие, играя со своей жертвой в кошки-мышки и заставляя Сонхуна содрогаться от крупной, неконтролируемой дрожи еще сильнее. И вот, эта пытка движением прекратилась — шаги затихли, остановившись прямо под дверью его спальни, заставляя весь воздух в комнате окончательно превратиться в лед.       Пожалуйста, пусть всё это окажется лишь гребаным, затянувшимся страшным сном... Да, пусть я и думал когда-то в порыве отчаяния о самоубийстве, но сейчас я правда, всем сердцем хочу жить. Я еще не успел сделать то, чего реально хочу от этой жизни, у меня ведь так много неисполненных целей, так много глупых, заветных мечты... Я не хочу умирать вот так, бесславно, ничего не сделав, — едва слышно, прерывистым шепотом лепетал Сонхун себе под нос, крепко, до боли зажмуривая глаза и словно обращаясь с этой безмолвной, отчаянной молитвой к самому Богу. В следующую секунду за дверью раздался негромкий, вежливый стук — тот, кто стоял там, даже не спешил врываться, упиваясь своей абсолютной властью над ситуацией. — Моя фарфоровая лилия, ты там? — сквозь тонкое дверное полотно отчетливо донесся глубокий, бархатный голос, который Сонхун до этого слышал только через динамик телефона.