Иллюзия фарфоровой лилии

Сонхун наконец-то, переступив через собственные сомнения, взял на работе официальный больничный. Стоило ему отправить заявление, как он всей грудью облегчённо выдохнул, сбрасывая с плеч огромный груз ответственности, и, как оказалось позже, начальство с искренней радостью его отпустило, напоследок тепло поздравляя его с долгожданными выходными. Сонхун даже невольно задумался: это как же нужно усердно и на износ работать все эти годы, чтобы руководство так открыто и счастливо улыбалось внезапным выходным своего сотрудника? Удивительно, но этот факт приятной исполнительности руководства немного поднял ему настроение. А после того кошмарного дня этот сталкер больше не заявлялся лично, лишь молча оставляя на пороге или столе свежие белые лилии — этот изящный, но пугающий символ своего незримого присутствия. Цветы появлялись всегда внезапно: либо когда Пака не было дома, либо глубокой ночью, пока он спал, либо в те моменты, когда он надолго уходил в душ. Но, несмотря на липкий страх от этих безмолвных подарков, Сонхун был искренне рад, что преследователь пока не предпринимает никаких радикальных действий и держит дистанцию. До наступления второго визита своего сталкера глазу на глаз, который бог знает когда наступит и к какому финалу приведёт, Сонхун должен был успеть хотя бы ментально восстановиться и укрепить свои внутренние границы. Он упрямо начал смотреть все те полезные видео и лекции, которые ему ежедневно пачками присылал заботливый Рики, и даже начал регулярные онлайн-сессии с профессиональным психологом. Вот только проводил он эти созвоны, конечно же, принципиально не дома, а в людных, шумных кафе, прячась за экраном ноутбука. Парень резонно опасался, что если сталкер как-то узнает, что его жертва ходит к психологу и пытается лечиться, то это может спровоцировать его и заставить давить на Сонхуна ещё сильнее. Конечно, это был далеко не факт, что в его собственном телефоне нет скрытого шпионского жучка или программы-трекера, но Сонхун в какой-то момент просто мысленно махнул на это рукой: хер с ним. Правда, во время этих сессий психологу он всё равно многого недоговаривал, сознательно умалчивая о существовании сталкера и его домогательствах. Попросту каждый раз какой-то тяжёлый, удушающий ком намертво вставал в его горле, стоило специалисту мягко спросить у него: «Что ещё, помимо общей усталости, может вас сейчас беспокоить?» Язык в эти секунды буквально прилипал к нёбу. Но Сонхун не винил себя за скрытность. Для него открыто говорить о своей психологической травме хоть кому-то, пускай и в общих чертах — это уже огромный, колоссальный подвиг, требующий невероятного мужества, поэтому пока для начала всё шло нормально.

***

Сонхун сидел на кухне, полностью погрузившись в просмотр познавательного видео в наушниках, которое на недавней сессии порекомендовал ему психолог для стабилизации состояния. Он медленно пил тёплый ромашковый чай, постепенно утопая в этой редкой, терапевтической атмосфере относительного покоя. Вдруг в тишине квартиры оглушительно заиграл звонок домофона. Сонхун резко вздрогнул, едва не пролив на себя горячий напиток, а его сердце мгновенно пустилось вскачь. Разумом он, конечно, прекрасно понимал, что там за дверью никак не может быть сталкер — ведь тот никогда даже не утруждает себя звонками, а молча и бесцеремонно заходит внутрь, когда ему вздумается. Но, несмотря на логику, любые незваные гости теперь вызывали у него волну удушающей тревоги. Он заставил себя подняться и пошёл к коридору, спокойно, монотонно повторяя про себя, что там, скорее всего, просто какой-то обычный знакомый. Этот поддерживающий внутренний голос, который теперь постепенно успокаивал его в моменты паники, как оказывается, был отличным защитным механизмом — и эту важную деталь о себе он тоже узнал лишь благодаря работе с психологом. Посмотрев на экран видеодомофона, чтобы узнать, кто там, парень искренне удивился: на пороге подъезда стоял его излишне тактильный и порой жутко надоедливый коллега по работе — Сону. Сонхун на секунду нахмурился, задаваясь логичным вопросом: откуда у него вообще взялся его домашний адрес? Впрочем, в их компании раздобыть подобную конфиденциальную информацию сейчас было проще простого: Сону мог без проблем выведать её у кадров или начальства. Ему достаточно было просто состроить свои фирменные милые глазки, улыбнуться — и всё, любая нужная информация, которой владеет руководство, уже у него в кармане. Сонхун тяжело выдохнул, справляясь с удивлением, и приоткрыл входную дверь, скрестив руки на груди. — Привет…С какими судьбами? — спросил Сонхун, внимательно разглядывая гостя. — Приветик, Сонхун-а! Я слышал, что ты взял больничный, поэтому решил навестить тебя, — лучезарно улыбнулся Сону, переминаясь с ноги на ногу и демонстрируя несколько объёмных пакетов в руках. — Эм… спасибо… заходи, — немного растерянно сказал Сонхун, отступая в сторону и впуская коллегу в дом. Сону от этой непривычной вежливости радостно улыбнулся во весь рот, будто в глубине души искренне ожидал, что суровый Пак прямо с порога пнёт его под жопу и грубо пошлёт нахуй. Но что странно: Сону вопреки обыкновению вообще не стал любопытно осматривать чужую прихожую. Он просто сразу, вежливо и довольно громко сказав: «Прошу прощения за беспокойство», уверенно зашагал прямиком в сторону кухни. Да, Сонхун не сказал бы, что его квартира какая-то огромная, но планировка была специфической: сразу, как только заходишь в дом, перед тобой стоят два чётких прохода — один ведёт на кухню, а другой открывает путь к остальным жилым комнатам. И Сону со всеми своими шуршащими пакетами на удивление удачно и безошибочно зашёл именно на кухню. Внутри Сонхуна на долю секунды снова шевельнулось липкое подозрение: может, у него уже развивается паранойя на почве пережитого? Он тряхнул организацией и молча пошел следом за коллегой. — Я рад, что ты наконец взял выходной. Ты его действительно заслужил, — озвучил Сону, аккуратно выставляя принесённые пакеты на край стола. — Спасибо, — коротко кивнул Сонхун, оперевшись о косяк. — Не удивительно, что твой дом такой же чистый и аккуратный, как твой рабочий кабинет, — снова искренне улыбнулся Сону, скользнув взглядом по безупречно прибранным кухонным поверхностям. — Что будешь: чай или кофе? — спросил Сонхун, пытаясь включить режим гостеприимного хозяина. — Чай. Любой, — непривередливо отозвался Сону, усаживаясь на стул. — Хорошо, — коротко кивнул Сонхун и повернулся к кухонному гарнитуру, начиная готовить для гостя горячий напиток и краем уха прислушиваясь к каждому движению за своей спиной. — Но что случилось? Раз ты взял больничный, — спросил Сону аккуратно, внимательно вглядываясь в лицо старшего, словно пытаясь прочесть между строк истинную причину его внезапного исчезновения с работы. — Ничего, просто устал работать, — сухо ответил Сонхун, бережно ставя горячий чай перед ним на стол и стараясь, чтобы его пальцы при этом не дрожали. — Да ладно. Чего секретничать, — хихикнул Сону, слегка наклонив голову набок и прищурив глаза. — Это правда, — твёрдо сказал Сонхун, внутренне сжимаясь от этого настойчивого допроса. — Ладно, сделаю вид, что верю, — улыбнулся Сону, но в его тоне проскользнула странная, едва уловимая интонация. Он говорил так, будто на самом деле знал абсолютно всё о нём, его жизни и о том, что с ним в реальности произошло что-то из ряда вон выходящее. Внутри Сонхуна поднялась новая волна глухого беспокойства. Ведь они с Сону никогда не были в близких отношениях, их даже обычными друзьями назвать было сложно — просто коллеги, делящие одно рабочее пространство. Обычно люди приходят навестить коллегу исключительно ради формальности, но даже так — Сону не был обязан делать это, тратить своё субботнее время и везти тяжёлые пакеты на другой конец города. И к этому всему он так упорно настаивает на подробностях случившегося, даже если Пак прямым текстом говорит ему, что ничего особенного не произошло. Зачем эта излишняя, подозрительная настойчивость? Сону ещё о чём-то без умолку болтал, делясь офисными сплетнями и новостями, а Сонхун лишь молча слушал его, кивая в нужных местах. Но именно в этой затянувшейся паузе парень вдруг отчётливо заметил одну пугающую деталь: Сону разговаривал с ним, практически вообще не отрывая зрительный контакт. Он всегда был таким? Раньше Сонхун не обращал на это внимания, но теперь эти его раскосые, лисьи глаза начали его немного пугать. В тусклом свете кухни Сону казался Сонхуну каким-то опасным, скрытным существом — будто он был редким ядовитым растением с невероятно красивой, притягательной оболочкой, которая манит к себе, но несёт в себе смертельную угрозу для каждого, кто прикоснётся. Спустя ещё полчаса гость наконец-то встал со стула, мягко объявив, что ему уже пора идти, и Сонхун внутренне облегчённо выдохнул, мысленно провожая его до двери. Но стоило им выйти в коридор, как Сону резко, без предупреждения шагнул вперёд и крепко, собственнически обнял Сонхуна. Паку, чьи личные границы и без того были варварски разрушены сталкером, потребовалось несколько мучительных секунд, чтобы просто ментально осознать, что этот человек сейчас делает с его телом. Вспышка паники едва не парализовала его. — Эм… Сону? — спросил он, чувствуя, как мышцы спины каменеют, и осторожно, но настойчиво отодвигая Сону от себя за плечи. — Прости, что так внезапно. Просто мне показалось, что ты выглядишь совсем одиноким, — сказал Сону немного с грустью, заглядывая ему в глаза с каким-то странным, почти сочувствующим выражением. — Все в порядке. Но в следующий раз не делай так, — холодно и веско сказал Сонхун, пытаясь вернуть себе остатки прежней ледяной гордости. Сону от этих слов лишь легко хихикнул, ничуть не обидившись на резкость, и, понимающе кивнув на прощание, наконец ушёл. Когда за ним закрылась дверь, Сонхун остался стоять в пустом коридоре, испытывая странное, необъяснимое чувство. Неужели он сейчас со стороны выглядит настолько жалко, одиноко и тотально раздавленным, что даже этот поверхностный, всегда зацикленный на себе коллега умудрился почувствовать его внутреннюю катастрофу и искренне пожалеть? Ну пиздец, конечно, приплыли. Это было совершенно не то, чего Пак всю жизнь так упрямо добивался; меньше всего на свете его гордости сейчас не хватало чужой, удушающей и унизительной жалости со стороны окружающих. Но… даже если отбросить в сторону уязвлённое эго и попытаться максимально спокойно, отстранённо посмотреть на эту нелепую ситуацию, это внезапное объятие Сону в коридоре было на удивление тёплым и по-человечески искренним. Настолько, что Сонхуну вопреки всей его паранойе в глубине души действительно немного полегчало, словно чужое физическое тепло на секунду разогнало сковавший его конечности холод. Может, этот парень на самом деле и не такой уж плохой человек, каким ему казался, и за его лисьей улыбкой скрывалось обычное сочувствие? Подумав об этом с едва заметным вздохом, Сонхун медленно повернулся и пошёл обратно вглубь тихой гостиной, чтобы наконец-то до конца досмотреть прерванное видео и закончить начатое дело, упорно пытаясь вернуть свою жизнь в привычное, безопасное русло. Ночь безжалостно наступила, окутывая город плотной темнотой, и Сонхун уже переоделся в чистую, свежую пижаму. А те шёлковые шорты, которые во время своего прошлого визита запятнал и «подарил» ему сталкер, он прямо на следующий же день безжалостно выкинул в мусорный бак, не желая хранить дома ни единой вещи, напоминающей о позоре. И вот теперь, пока он спокойно стоял перед зеркалом и послушно начал делать привычный ночной уход за кожей, пытаясь отвлечься, входная дверь в квартиру самостоятельно открылась с коротким, до боли знакомым и лёгким щелчком замка. Сонхун весь крупно вздрогнул, мгновенно замерев на месте с приподнятыми руками. Чужие, тяжёлые шаги начали медленно, уверенно ходить по коридору, судя по отчётливому звуку, парень понимал: этот человек расхаживается здесь так по-хозяйски, будто находится в своём собственном доме. Несколько томительных, бесконечно долгих секунд Сонхун пребывал в состоянии абсолютного, глухого ступора, сковавшего всё его существо; в его лихорадочно работающем, объятом паникой сознании билась лишь одна-единственная мысль — о том, где искать спасения и как избежать неминуемой угрозы. Спасительное, столь очевидное намерение попросту запереть массивную дверь ванной комнаты изнутри, отсекая себя от пугающего внешнего мира, пришло в его онемевшую, словно налитую свинцом голову далеко не так быстро, как того требовали обстоятельства. И в то самое мгновение, когда он, превозмогая сковывающий ужас, наконец протянул дрожащие, отчаянно ищущие опоры пальцы к холодному металлу дверной ручки, её уже бесцеремонно и властно повернули с обратной стороны. — Так ты здесь, моя Лилия, — с мягкой, хищной улыбкой на губах сказал сталкер, вырастая на пороге ванной во весь свой внушительный рост. В то же самое мгновение глаза Сонхуна дико, панически округлились, отражая весь первобытный, неописуемый ужас, который ледяной волной захлестнул его душу, и он, окончательно потеряв всякую опору под ногами, беспомощно опустился прямо на холодный, глянцевый кафельный пол. Собственные ноги, повинуясь какому-то внутреннему бессилию и вопреки его отчаянной воле, в один миг сделались абсолютно ватными, слабыми и безжизненными от парализующего, сковавшего каждую мышцу страха, наотрез отказываясь служить своему несчастному хозяину в эту роковую минуту. — Что с тобой? Не ушибся? — притянул к нему свою большую руку сталкер, всё так же мягко, почти заботливо улыбаясь сверху вниз и внимательно разглядывая распростёртого на полу парня. Сонхун с огромным, едва выносимым физическим трудом, превозмогая собственное бессилие, сумел сглотнуть удушающий, вставший поперёк дыхания ком в горле, в то время как его измученное сердце бешено, суматошно билось в грудную клетку, подобно безумному, запертому в тесной клетке дикому зверю, отчаянно ищущему выхода. Этот внезапный, кошмарный визит, бесцеремонно нарушивший глухую ночную тишину, заставлял всё его измождённое, ослабевшее тело мгновенно покрываться крупными, леденящими кровь мурашками от одного лишь отчётливого, парализующего осознания своей полной, абсолютной беззащитности перед лицом неминуемой угрозы. — Ты и дальше будешь сидеть? — с насмешливой усмешкой произнёс сталкер, глядя на то, как Сонхун отчаянно пытается совладать с собственным телом. Его забавляла эта реакция, он наслаждался каждой секундой чужого страха, превращая его в своеобразное развлечение. Сонхун, демонстративно и с явным презрением проигнорировав протянутую ему широкую ладонь, ценой невероятных, мучительных усилий всё же поднялся на ноги, тяжело и беспомощно опираясь спиной о холодную поверхность стены. Его измученное тело заметно шатало из стороны в сторону, словно в лихорадке, однако уязвлённая гордость и вспыхнувшее глубоко в душе достоинство категорически не позволяли ему принять даже малейшую помощь от того, кто являлся истинным виновником и безжалостным источником всех его нынешних бед. На этот безмолвный, но полный немого вызова жест ночной визитёр лишь снисходительно и понимающе улыбнулся; он явно не собирался прибегать к грубому давлению прямо сейчас, искренне предпочитая медленно, с изощрённым наслаждением затягивать невидимую ментальную петлю вокруг своей хрупкой, беззащитной Лилии. — В следующий раз не заявляйся ко мне в дом без предупреждения, — прошипел Сонхун, хотя голос его предательски дрожал. — Как хочешь, — легко согласился сталкер, словно давая Сонхуну иллюзию контроля. Он неспешно, пугающе размеренным шагом направился прямиком вглубь квартиры, в гостиную, и там с какой-то вальяжной, поистине зловещей небрежностью опустился на мягкий диван, ведя себя так уверенно и свободно, словно являлся полноправным хозяином этого уединённого пространства. Сонхун, ни на единое мгновение не сводя с незваного гостя своего пристального, полного затаённого ужаса взгляда, беззвучно двинулся следом за ним; наблюдая за тем, как этот чужой, опасный человек столь спокойно и безмятежно восседает на его собственной мебели, Пак отчётливо чувствовал, как внутри него с каждой ускользающей секундой закипает всё более яростное, удушливое и почти осязаемое желание задушить этого монстра своими собственными руками. — И с какой целью ты пришёл сегодня? — спросил Сонхун, вкладывая в голос максимум холода. Похоже, ему стоило бы продавать курсы о том, как опасно отвечать подобным образом, стоя лицом к лицу с реальной угрозой. Даже в такой момент он умудрялся огрызаться, совершенно не задумываясь о том, насколько тонко и непредсказуемо терпение этого ублюдка. — Хочу выпить с тобой, — коротко ответил гость. Этот обыденный, до ужаса лаконичный ответ прозвучал в полумраке комнаты столь противоестественно, что Сонхун на мгновение потерял дар речи, тщетно пытаясь отыскать в этих простых словах скрытый, зловещий подтекст. Ложное, обманчивое спокойствие, исходившее от ночного визитёра, пугало едва ли не сильнее открытой агрессии, заставляя Пака судорожно просчитывать в уме все возможные пути отступления, которых, увы, не было. — Зачем? У тебя нет друзей или что? — бросил Сонхун, пытаясь разгадать истинные мотивы этого безумия. — Не волнуйся, Сонхун, у меня друзей хватает. Чего не скажешь о тебе, — сталкер довольно усмехнулся, явно наслаждаясь тем, как удачно он задел больное место. — Но выпить хочу именно с тобой. — Спасибо, что напомнил, — фыркнул Сонхун, отворачиваясь, чтобы скрыть вспыхнувшее в глазах раздражение. Эта хлёсткая, безжалостная фраза попала в самую цель, заставив Сонхуна на мгновение задохнуться от острой, внезапно вспыхнувшей обиды, смешанной с горечью собственного одиночества, которое этот монстр столь бесцеремонно выставил напоказ. Горделиво вскинув подбородок, Пак поспешно отвёл взгляд в сторону, отчаянно пытаясь скрыть за маской холодного безразличия то глубокое, болезненное раздражение, что предательски отразилось в его расширившихся зрачках. — Мы всего лишь выпьем. Ничего больше, — добавил сталкер, словно обещая нечто невинное, что в устах такого человека звучало как злая насмешка. Сонхун устало, надрывно выдохнул, чувствуя, как его напряжённые плечи бессильно опускаются под невыносимой, почти физически осязаемой тяжестью этого затянувшегося ментального противостояния. Известие о том, что незваный гость желает лишь разделить с ним бутылку вина, принесло с собой некое подобие призрачного облегчения — по крайней мере, в эту минуту чудовище не пыталось коснуться его с грязными, порочными намерениями, — однако сама мысль о необходимости сидеть за одним столом и пить с этим человеком вызывала у Пака подступающую к горлу, непреодолимую физическую тошноту. — Ладно. Как хочешь, — сдался Сонхун и направился в сторону спальни, якобы чтобы найти телефон. На самом деле в его голове созрел отчаянный план: пока этот монстр занят, нужно было вызвать полицию. Добравшись до телефона, он лихорадочно набрал 112, но аппарат выдал ошибку. Он повторил попытку раз, другой, третий — сигнал не проходил, связь была глухая. Он не понимал, что происходит, пока прямо у самого уха, обжигая кожу горячим дыханием, не раздался тихий, вкрадчивый шёпот: — Не получается? — с дьявольской усмешкой прошептал голос. От этого вкрадчивого звука Сонхун резко вздрогнул, в ту же секунду застыв в каменном, безжизненном оцепенении, словно громом поражённый. Он, погружённый в свой лихорадочный, спасительный порыв, даже не заметил, как этот мужчина совершенно бесшумно, подобно бесплотному призраку, приблизился к нему со спины, буквально растворившись в густых полуночных тенях комнаты. Большая, сильная и пугающе тяжёлая рука уверенно, властно обвила его тонкую талию, безжалостно прижимая хрупкое, дрожащее тело парня вплотную к крепкому, горячему мужскому торсу. — Ты правда думаешь, что я настолько глуп? Или ты просто недооцениваешь меня? — вкрадчиво спросил он, медленно опуская подбородок на плечо Сонхуна и перекрывая ему любую возможность сбежать. — Походу, я и вправду недооценил тебя, — глухо выдохнул Сонхун, признавая своё сокрушительное поражение в этой безмолвной технологической схватке. На это горькое, вырвавшееся из самой глубины измученной души признание мужчина лишь бархатно, низко рассмеялся, и этот утробный, торжествующий звук отчётливой, пугающей вибрацией отозвался в грудной клетке Пака, заставляя всё его существо внутренне сжаться от непреодолимого отвращения и липкого, парализующего страха. В эту секунду преследователю безумно, до сладкой дрожи в пальцах хотелось уткнуться носом в беззащитно открытую, манящую бледность шеи Сонхуна, чтобы жадно вдохнуть его чистый, едва уловимый запах, однако он колоссальным усилием воли сдерживал свои порочные порывы, дабы раньше времени не спугнуть эту трепещущую добычу — ведь он, обладая звериной интуицией, прекрасно видел, что парень только-только начинает собирать по крупицам свою былую, растраченную в панике храбрость, и этот хрупкий, едва начавшийся процесс ни в коем случае нельзя было нарушать слишком грубым, преждевременным натиском. — Пойдем, выпивки готовы, — скомандовал тот, плавно ослабляя хватку на талии Пака, но всё ещё продолжая стоять непозволительно близко. Сонхун медленно, словно преодолевая невидимое физическое сопротивление, обернулся, и его измученный, полный тяжёлого, свинцового утомления взгляд скрестился с пронзительными, тёмными глазами мужчины. — Неужели ты заранее спланировал это, даже не думая, соглашусь ли я? — спросил Сонхун, и в его голосе вопреки всему снова прорезались едва заметные нотки язвительности. Эта робкая попытка защититься с помощью колкости, однако, ничуть не пошатнула ледяную уверенность его мучителя. — Не удивляйся так, Сонхун. Выбор — это роскошь, которой у тебя нет. И…не принимай мою доброту за слабость — это самая опасная ошибка, которую ты можешь совершить, — сказал он теперь уже гораздо более холодно, отстранённо, и окончательно разорвал их физический контакт. Эти веские, безжалостные слова, произнесённые ровным, лишенным каких-либо эмоций тоном, прозвучали в тишине замершей комнаты как самый настоящий, не подлежащий обжалованию приговор. Мужчина резко развернулся и уверенным, размеренным шагом пошёл по направлению к входной двери квартиры, оставляя Сонхуна наедине с гнетущим эхом своего предупреждения. Подойдя к порогу и открыв тяжёлую дверь, он неторопливо наклонился и взял в руки увесистый чёрный пакет, который, как оказалось теперь, был предусмотрительно и хладнокровно оставлен им у самого входа прямо перед тем, как бесцеремонно взломать замок и проникнуть в чужое, беззащитное жилище. А Сонхун так и остался стоять посреди погружённой в полумрак спальни, абсолютно неподвижный и безмолвный, словно в одно мгновение он действительно обратился в одну из тех изящных, но безжизненных фарфоровых статуэток, с безупречной и хрупкой красотой которых его столь часто любили сравнивать окружающие. Лихорадочно работающий разум Пака мучительно, вновь и вновь пережёвывал эти хлёсткие чужие слова, и в своём глубоком смятении юноша не находил в себе сил понять, как именно следовало отреагировать на столь откровенную, леденящую душу угрозу, так искусно и цинично замаскированную под обыденный житейский совет. По всему вероятию, в этой безвыходной, глубоко патовой ситуации, где абсолютно все пути к спасению были безжалостно перекрыты, а какая-либо связь с внешним миром — полностью и беспощадно отрезана, ему на весь этот бесконечный, кошмарный вечер оставалось лишь одно: окончательно смириться со своей неизбежной участью, покориться давлению рока и безропотно подчиниться чужим, навязанным ему правилам этой жестокой игры. И вот теперь Сонхун, безмолвный и бледный, сидел за собственным кухонным столом прямо напротив своего преследователя, который с пугающим, почти домашним и будничным спокойствием откупорил принесённую бутылку и принялся неторопливо, с какой-то изысканной неспешностью наливать дорогой тёмный виски в прозрачную стеклянную рюмку. Наблюдать за этими плавными, уверенными движениями рук, чётко прорисовывающимися в зловещем полумраке кухни, для Пака было пыткой, граничащей с физической, невыносимой болью, поскольку каждое действие незваного гостя подчёркивало его абсолютную, незыблемую власть над чужим пространством. — Я не смогу пить его, — тихо, но твёрдо сказал Сонхун, буравя взглядом янтарную жидкость. — Не волнуйся, это мне. А тебе я налью соджу, — мягко сказал сталкер, доставая из пакета другую, более лёгкую бутылку, словно он заранее просчитал все вкусы и физические возможности своей жертвы. Эта обманчивая, вкрадчивая мягкость, с которой были произнесены слова, полоснула по натянутым нервам Пака едва ли не сильнее, чем открытая угроза, а вид извлекаемого на свет зелёного стекла лишь подтвердил самые жуткие догадки: этот человек методично, шаг за шагом изучал его жизнь, его привычки и предпочтения, превращая интимные знания в изощрённое оружие подавления. «Ой, какая заботливая тварь», — мысленно, с ядовитым сарказмом подумал Сонхун, чувствуя, как внутри от этой фальшивой галантности закипает глухая ярость. Мужчина аккуратно, едва ли не благоговейно пододвинул к юноше его рюмку, после чего, взяв свою собственную, плавным, размеренным жестом приподнял её в воздухе, безмолвно, но безапелляционно намекая Сонхуну на необходимость разделить этот странный, кощунственный тост. Пак, отчётливо понимая, что любое сопротивление в сию минуту окажется не только абсолютно бесполезным, но и смертельно опасным, вынужденно, с тяжёлым сердцем поднял свою стопку в ответ, и в гнетущей, звенящей тишине кухни раздался короткий, чистый и пронзительный цокот соприкоснувшегося стекла. Вслед за этим они практически одновременно, подчиняясь какому-то невидимому, мрачному ритму, за один короткий глоток осушили свой алкоголь до самого дна. Сонхун тут же болезненно, судорожно зажмурился от резкого, обжигающего рецепторы вкуса крепкого спирта и, ища спасения от этого ощущения, поспешно потянулся дрожащей рукой к тарелке, дабы заесть неприятный привкус кусочком оставшегося, ещё хранившего домашнее тепло мяса, которое он столь безмятежно приготовил для себя сегодняшним вечером, ещё не ведая о грядущем кошмаре. А вот мужчина, сидевший напротив него, даже не поморщился, проявив пугающее, привычное хладнокровие, — он просто выпил свой крепкий виски и после спокойно, неторопливо сделал единственный глоток обычной чистой воды. Сонхун, глядя на чужую рюмку, невольно воскресил в памяти те далёкие дни, когда они точно так же пили виски вместе с Рики, и те воспоминания отозвались в нём глухой тоской: это было поистине ужасно, ибо его непривыкшее горло тогда сожгло дотла от одного только глотка в чистом, неразбавленном виде, без спасительного перемешивания с газировкой, а на следующее утро его ждало такое тяжёлое, раскалывающее голову похмелье, что он, измученный, принёс себе клятву больше никогда в жизни не прикасаться к этому коварному напитку. — О чем задумался? — вкрадчиво спросил тот, прерывая затянувшуюся паузу и внимательно изучая выражение лица Пака. — Ни о чем, — резко и хлёстко ответил Сонхун, мгновенно выплывая из своих воспоминаний. На эту торопливую грубость мужчина лишь снисходительно усмехнулся, ничуть не задетый отказом откровенничать. Эта внезапно обрушившаяся реплика безжалостно разорвала тонкую нить его мимолётных, уносивших прочь от реальности мыслей, заставив Сонхуна болезненно вздрогнуть и мгновенно выплыть из глубин своих недавних воспоминаний обратно в душную, пугающую атмосферу кухни. На эту торопливую, продиктованную чистым защитным рефлексом грубость его преследователь лишь снисходительно, едва заметно усмехнулся углом губ, оставаясь совершенно равнодушным и ничуть не задетым столь явным отказом юноши откровенничать перед ним. — Не будем же мы молча выпивать, верно? Давай немного поговорим, — спокойно сказал он, уже наливая Сонхуну вторую порцию соджу. — О чем? Я думаю, ты и так достаточно знаешь, следя за мной, — холодно процедил Сонхун, опёршись локтями о стол и прямо посмотрев в лицо своего ночного кошмара. — Верно. А ты? Ничего не хочешь узнать? — с лёгким вызовом спросил тот, подперев подбородок рукой и глядя на него с затаённым интересом. — Мне совершенно не интересно, к тому же у меня нет абсолютно никакой гарантии, что твои ответы окажутся искренними, — отрезал Сонхун, чей голос, вопреки сковывавшему грудь трепету, прозвучал на удивление твёрдо и непреклонно. Юноша категорически не желал втягиваться в эту навязанную, глубоко порочную игру, справедливо полагая, что любое лишнее слово лишь обнажит перед мучителем его собственную уязвимость и слабость. Вопросы о том, какая непреодолимая сила заставляет этого человека неотступно следовать за ним по пятам и почему роковой выбор пал именно на него, терзали Пака и прежде; однако теперь, посреди глухой ночи, к нему пришло горькое, трезвое осознание: даже если этот ублюдок соизволит снизойти до откровений, его ответы ни на йоту не изменят того ужасающего положения, в котором он очутился. Сонхун рассудил, что отныне гораздо благоразумнее и достойнее будет хранить ледяное, исполненное презрения молчание, нежели опускаться до бессмысленной и унизительной беседы со своим палачом. На это гордое и резкое заявление ночной визитёр вдруг искренне, негромко рассмеялся, едва заметно качая головой, словно упрямство Пака пробудило в его душе мимолётное, почти нежное снисхождение. В глазах преследователя этот отчаянный бунт выглядел по-своему трогательно и мило — так пойманная в силки птица тщетно и гордо бьёт крыльями, не желая признавать превосходства ловца. — Ты мог бы ради приличия осведомиться о моём имени, — промолвил тот, иронично изогнув бровь и с тонкой усмешкой вглядываясь в бледное лицо собеседника. — Забавно слышать от тебя разговоры о приличиях, — отчеканил Сонхун, и в этом коротком, хлёстком ответе сквозило всё накопленное им презрение. Но в самой потаённой, сокровенной глубине своей исстрадавшейся души юноша с горьким бессилием сознавал, что этот ублюдок, как ни прискорбно, был абсолютно прав. Ведь до этой самой роковой секунды Пак действительно не имел ни малейшего представления о том, какое имя носит человек, столь бесцеремонно и жестоко ворвавшийся в его уединённую жизнь, разрушив её до самого основания. За всем этим парализующим, непрекращающимся ужасом, за удушливыми приступами паники и судорожными, отчаянными попытками выжить он даже ни разу толком не задавался этим простым, казалось бы, вопросом. По всему вероятию, его истерзанному разуму в последние дни было банально не до чужого имени — слишком много ментальных сил, слишком много внутренних, духовных ресурсов уходило на то, чтобы просто удержаться на краю бездны и не сойти с ума от непрекращающегося, осязаемого кошмара, разворачивающегося вокруг. Этот ночной преследователь так и оставался для него зловещей, безликой, но оттого ещё более смертельно опасной угрозой, затаившейся в тенях его собственного дома. — Позволь узнать, ты со всеми столь невыносимо душен и суров, или же только я один удостоился подобного, исключительного отношения? — спросил он, с лёгким, едва уловимым вызовом наклонив голову набок и внимательно, с явным пристрастием разглядывая Пака сквозь безупречную хрустальную грань своей рюмки. — Я всегда такой, — угрюмо буркнул Сонхун, даже не пытаясь как-то оправдываться, подыскивать более мягкие слова или сглаживать острые углы этого вынужденного разговора. Его измученным существом в эти минуты владело лишь одно-единственное, страстное желание — чтобы этот страшный человек как можно скорее оставил его в покое; и было бы поистине великим благом, если бы это избавление случилось раз и навсегда. — В таком случае мне остаётся лишь искренне посочувствовать всем, кто обречён делить с тобою тяготы ежедневного общения. Впрочем, не всем… Пожалуй, лишь Нишимуре, — с тонкой, едва заметной усмешкой обронил сталкер, намеренно и хладнокровно вплетая в разговор имя его младшего, дабы в очередной раз прощупать почву и проследить за малейшим изменением в лице Сонхуна. Однако хмель, мягко и незаметно проникавший в кровь, уже начинал понемногу развязывать Паку язык, пробуждая в его утомлённом сознании ту опасную, язвительную смелость, которая столь часто граничит с безрассудством: — Судя по тому, что ты уже без малого месяц неотступно крутишься подле меня, моё общество не столь уж невыносимо, — хлёстко, словно наотмашь парировал Сонхун, впервые за этот вечер решительно и прямо посмотрев в глаза своего преследователя. Вот так, слово за словом, капля за каплей, между ними разгорелся этот странный, хаотичный и глубоко противоестественный спор. Ни Сонхун, ни его ночной преследователь не изъявляли ни малейшего желания остановиться; напротив, они с каким-то ожесточённым упорством подливали в рюмки новые порции хмельного зелья, ревностно цепляясь к каждому слову, к каждой брошенной фразе друг друга. Сонхун, без остатка увлёкшись этой яростной словесной перепалкой, в пылу момента даже не заметил, как под подспудным влиянием перенесённого за вечер колоссального стресса и стремительно опустевшей бутылки соджу чрезвычайно быстро и тяжело захмелел. Те немногие внутренние барьеры, что ещё удерживали его в рамках благоразумия, окончательно пали: юноша, отринув всякие фильтры и приличия, принялся громко, ожесточённо материться прямо в лицо своему мучителю, вкладывая в эти хлёсткие, грязные слова всю ту глухую, ядовитую ярость, что копилась в его душе на протяжении долгих дней преследования. А тому от этой явленой картины становилось лишь искренне, безумно и упоительно весело. Очаровательно покрасневшие от действия алкоголя бледные щёки и кончики аккуратных ушей, слегка сонные, подёрнутые туманной дымкой глаза делали пьяного Сонхуна в это мгновение невероятно, ослепительно и пугающе красивым — впрочем, в глазах сталкера этот юноша и прежде неизменно являл собой абсолютное, недосягаемое совершенство. Когда же Сонхун, окончательно поддавшись сокрушительной власти хмеля, принялся заплетающимся, непослушным языком во весь голос сокрушаться о том, как вся его прежняя, столь привычная и упорядоченная жизнь пошла по швам и обратилась в прах исключительно по вине этого стоящего пред ним ублюдка, — и при этом по-детски глупо надувал губы, обращая к нему обиженный, беззащитный взгляд, — мужчина мысленно принёс себе нерушимую клятву в том, что за всю свою сознательную жизнь он не созерцал абсолютно ничего более милого, пленительного и прекрасного, чем эта картина. — Ты… гнусный ублюдок, и вся эта чертовщина происходит исключительно по твоей вине! — громко, с трудом ворочая заплетающимся, непослушным языком, выдавил из себя Сонхун, сердито и бессильно тыча в крепкую грудь мужчины подрагивающим указательным пальцем. В ту же секунду, словно стремясь окончательно заглушить и испепелить последние, отчаянно цепляющиеся за реальность остатки разума, он импульсивным движением опрокинул в себя ещё одну рюмку соджу. — У меня, к твоему сведению, есть имя, — отозвался ночной визитёр удивительно спокойно, с мягкой, снисходительной полуулыбкой на губах; казалось, эти гневные, грязные оскорбления ничуть не ранили его самолюбие, а лишь забавляли, заставляя заворожённо, с неослабевающим упоением созерцать каждое хаотичное движение хмельного юноши. — Мне совершенно… решительно всё равно! Ты для меня всё равно останешься последним ублюдком, — упрямо и бесшабашно отрезал Сонхун, забавно, порывисто мотнув головой, словно этот жест мог помочь ему удержать двоящийся, уплывающий фокус на лице безмятежного собеседника. — Хисын. Зови меня Хисыном, — мягко, но с неизъяснимой, пугающей вескостью произнёс тот, наконец срывая завесу тайны со своей личности. И в то же мгновение он уверенным, мягким, но непреклонным движением отобрал полупустую зелёную бутылку прямо из ослабевших пальцев Сонхуна, поскольку его намётанный, проницательный взгляд отчётливо видел: Пак, ведомый слепой яростью и отчаянием, уже начинает откровенно и опасно перебарщивать с алкоголем. — Ублюдок ты, Хисын, вот ты кто! — в сердцах выпалил Сонхун, однако его гневная тирада осеклась на полуслове, едва лишь его затуманенный взор уловил, что мужчина хладнокровно и целенаправленно убирает соджу со стола подальше от греха. — Постой… нет, я ещё не всё! Я требую продолжения, я желаю выпить ещё! — обиженно, по-детски протянул он, капризно надув губы. Потеряв всякую осторожность, юноша резко, покачнувшись, встал со своего стула и в отчаянном порыве потянулся к сильной чужой руке, в которой Хисын столь невозмутимо удерживал заветный зелёный сосуд. — Довольно. На сегодня с тебя более чем достаточно, ты уже чрезмерно пьян, — ровным, лишенным каких-либо эмоций тоном изрёк Хисын, плавно и легко поднимая руку высоко над головой, дабы Сонхун, вопреки всему своему немалому росту, чисто физически не сумел до неё дотянуться. — Вовсе я не пьян! Я трезв… трезв как конь! — упрямо, с поразительным бесстыдством соврал Сонхун, сердито, шумно сопя носом и продолжая отчаянно тянуться вверх. Он даже встал на самые цыпочки, из последних сил стремясь достать до вожделенной цели, однако заветного расстояния всё равно катастрофически не хватало, а изрядно нарушенная координация движений безбожно и коварно подводила его на каждом сантиметре этого нелепого штурма. Хисын, тихо усмехнувшись этой детской, обезоруживающей настойчивости, хладнокровно поставил бутылку соджу на самый верх высокого кухонного шкафа, куда Сонхуну теперь было никак не добраться. После этого, аккуратно, но крепко перехватив Пака за тонкое, хрупкое запястье, он осторожно, шаг за шагом увлёк его прочь от кухонного стола по направлению к погружённой в полумрак гостиной. Сонхун, чьи силы были на исходе, продолжал лишь вяло и безрезультатно брыкаться, обиженно и бессвязно матеря своего спутника под нос; сильно шатаясь на внезапно ставших ватными, непослушных ногах, он послушно поплёлся вслед за ним, полностью растеряв в этот хмельной миг всю свою былую ледяную бдительность и гордую отстранённость. И вот, преодолев разделявшее их короткое расстояние, Хисын первым плавно и вальяжно опустился на мягкий диван, а после, так и не разжимая державших запястье пальцев, властным, истинно собственническим движением потянул захмелевшего, едва стоявшего на ногах Сонхуна вслед за собой. — Каковы же твои дальнейшие намерения, ублюдок Хисын? — с глубоким подозрением осведомился Сонхун, едва заметно сощурив затуманенные алкогольными парами глаза и тщетно пытаясь сфокусировать свой шатающийся, плывущий взгляд на безмятежном лице мужчины. — Ровным счётом ничего предосудительного. А какие мысли возникли в твоей очаровательной голове? — вопросом на вопрос ответил Хисын, мягко, едва уловимо улыбаясь и ни на мгновение не ослабляя хватки на его тонком запястье. — Врёшь… безбожно врёшь. Я ни за что не поверю, будто ты явился в мой дом посреди ночи ради обыкновенной выпивки и праздной беседы. Ты слишком хитёр и расчётлив для этого, — упрямо и горячо выдохнул Сонхун, подаваясь чуть вперёд. Но именно в этот самый миг резкий, дурманящий шлейф, исходящий от Хисына, внезапно и властно окутал всё его существо, окончательно вскружив и без того тяжёлую, хмельную голову. От этого человека веяло чем-то невероятно приятным, манящим и изысканно дорогим. Сонхун, ведомый необъяснимым пьяным импульсом и напрочь лишившийся воли, сам не заметил, как начал медленно, послушно подаваться вперёд, к самому источнику этого пленительного аромата. В конечном счёте, полностью утратив контроль, он мягко, с какой-то безотчётной, детской доверчивостью уткнулся носом прямо в тёплую шею Хисына. Мужчина, совершенно не ожидавший столь резкого и ошеломительного поворота событий, замер; он лишь удивлённо, заворожённо наблюдал за каждым движением юноши, боясь совершить малейший выдох, дабы неосторожным жестом не разрушить это хрупкое мгновение. И как можно было позабыть, что Сонхун, являя собой в обыденной жизни образец холодной, неприступной строгости, становился невероятно, пугающе тактильным в те редкие моменты, когда бывал сильно пьян? Хисын в своё время досконально изучил его повадки и разведал эту удивительную особенность, когда Пак изрядно выпил в компании Рики. Юноша после той памятной встречи буквально не отлипал от младшего ни на секунду, капризно и настойчиво требуя непрестанных объятий. Хисын ещё тогда, наблюдая со стороны, подметил, каким поразительно, обнажённо честным становился Сонхун в подобном состоянии: все внутренние фильтры и преграды полностью отключались, и он без утайки, с пленительной прямотой высказывал вслух абсолютно всё, что только приходило на его затуманенный ум. — Тебе нравится? — вкрадчиво, едва слышно осведомился Хисын своим низким, бархатным голосом, который, казалось, вибрировал в самой груди, пока его ладонь бережно, но властно приобнимала Сонхуна за тонкую талию. — Да… — едва различимо выдохнул Сонхун, окончательно покоряясь сладкому дурману и продолжая увлечённо, с каким-то болезненным наслаждением вдыхать этот глубокий, благородный аромат дорогого мужского парфюма. Отныне этот запах намертво, неразрывно ассоциировался в его сознании с парализующей опасностью и манящим, спасительным теплом одновременно. — И что же ещё тебе во мне нравится? — вновь спросил Хисын, хитро усмехаясь в полумраке гостиной; его пальцы принялись осторожно, убаюкивающе поглаживать юношу по спине, прощупывая податливую почву для новых, ещё более откровенных признаний. — Не скажу, — внезапно заупрямился Сонхун, забавно, по-детски насупившись и слегка отвернув лицо, словно пытаясь вернуть остатки былой гордости. — Если ты откроешь мне эту тайну, я, так и быть, позволю тебе выпить ещё соджу, — Хисын без капли стыда и зазрения совести прибег к откровенному обману, безжалостно пользуясь беспомощностью этого затуманенного алкоголем разума, дабы выудить из него самые сокровенные, тщательно оберегаемые мысли. — Обещаешь? — спросил Сонхун, нехотя, с явным сожалением отстраняясь от его тёплой шеи и заглядывая Хисыну прямо в глаза с той чистой, наивной надеждой, какая бывает лишь у беззащитных детей. — Да. Обещаю, — уверенно и твёрдо кивнул Хисын, с трудом сдерживая торжествующую, победную улыбку, готовую сорваться с его губ. — Мне нравится… Ах, нет! Мне невыносимо, до смерти стыдно! — вдруг воскликнул Сонхун, чьи бледные щёки в то же мгновение вспыхнули ещё более ярким, пунцовым румянцем. В порыве внезапного раскаяния юноша резко отвернулся в сторону, силясь спрятать своё горящее лицо в раскрытых ладонях. На эту очаровательную, смятенную реакцию Хисын лишь тепло, но как-то по-хищному улыбнулся. Он плавно, почти бесшумно приблизился к нему вплотную и с мягкой настойчивостью убрал ладони Пака от его лица, не позволяя закрыться. — Не нужно стесняться меня, Сонхун. Будь со мною до конца честным, — тихо, завораживающе произнёс Хисын, чьи слова звучали почти гипнотически, пока он заглядывал в самую глубь беззащитных, подёрнутых хмельной дымкой расширенных зрачков. — Твой голос… — послушно отозвался Сонхун, словно поддавшись этому властному внушению. — Ещё… мне весьма нравится твоё лицо. И этот запах. И… Юноша запнулся на полуслове и принялся задумчиво, затуманенным и блуждающим взглядом созерцать потолок гостиной, точно взвешивая на невидимых весах, позволительно ли вообще облекать в форму слов те дерзкие мысли, что крутились сейчас в его бедной голове. — И? — вкрадчиво переспросил Хисын, не сводя с него потемневших, вспыхнувших опасным блеском глаз и буквально затаив дыхание в ожидании развязки. — И то, как ты… ну… ласкаешь меня, — едва слышно, но вполне отчётливо промолвил Сонхун. Он густо, до самых корней волос покраснел и принялся смущённо, нервически теребить тонкими пальцами свободный край своей домашней пижамной кофты. — Ты… в самом деле поразительно, невероятно честен со мной, — бархатно усмехнулся Хисын. Эта обнажённая искренность казалась ему делом поистине удивительным, до крайности забавным и упоительным. Пьяный Сонхун прямо сейчас являл в его глазах самое настоящее, непостижимое чудо — чудо, которое добровольно и полностью лишилось своей привычной, ледяной и колючей брони. — Всё это… исключительно ради обещанного соджу! А в остальном ты мне совершенно, нисколько не нравишься! — тотчас предпринял отчаянную попытку защититься Сонхун, воинственно и гордо вздёрнув подбородок, хотя его сонные, подёрнутые хмельной пеленой глаза выдавали его истинное смятение с потрохами. — Вот оно как… Так ты у нас, оказывается, питаешь слабость к мужчинам, Сонхун? — с лукавой, многозначительной усмешкой осведомился Хисын, плавно и неумолимо сокращая между ними последнее разделяющее расстояние. — Что?! Ещё чего выдумал! Я вовсе не гей. И быть им в силу своей природы просто не могу! — обиженно, во весь голос воскликнул Сонхун, даже насупившись от столь вопиющей, по его мнению, несправедливости. — Да неужели? Что-то, совсем не похоже, — протянул Хисын, откровенно провоцируя юношу и безмерно забавляясь этой чистой, детской реакцией. — Как это — не похоже?! Я самый настоящий, чистокровный натурал! — изо всех сил упрямо силился доказать Сонхун, отчаянно и хаотично размахивая в воздухе руками в бесплодной попытке отстоять свою безупречную гетеросексуальность. Однако именно в это самое мгновение Хисын, хладнокровно воспользовавшись его полной дезориентацией в пространстве, резко и в то же время поразительно плавно навис всем своим телом над Сонхуном. Уверенным, властным движением он прижал его хрупкое, податливое тело спиной к мягким подушкам дивана, тем самым полностью и безвозвратно перекрывая несчастному любые пути к отступлению. Взгляд преследователя стал обжигающе, смертельно близким. — В таком случае, не угодно ли тебе заключить со мной пари? Поспорим, что ты возбудишься от одного-единственного поцелуя с мужчиной… точнее говоря, со мною? — с затаённым, опасным вызовом осведомился Хисын, умело и безжалостно манипулируя уязвимой хмельной гордостью Сонхуна и его окончательно отказавшими тормозами. — Что ж, поспорим! Я превосходно знаю самого себя и свои силы, — абсолютно уверенно, с безрассудной отвагой заявил Сонхун, смело и прямо взглянув в глаза своего мучителя, совершенно не сознавая, в какую изощрённую, искусно расставленную Хисыном ловушку он только что добровольно и опрометчиво шагнул. — Тогда открой ротик… быть может, ты и в самом деле не принадлежишь к числу тех, кто падок на мужчин? — тихо, с обжигающей, лукавой усмешкой прошептал Хисын, практически касаясь своим горячим дыханием его лица. И с этими словами он медленно, неумолимо приблизился к пухлым, доселе ласкаемым лишь в его собственных потаённых мыслях губам юноши. Сонхун, ведомый слепым пьяным упрямством и непоколебимой уверенностью в собственной правоте, напористо и уверенно приоткрыл их, будто на кону прямо сейчас стояла вся его уязвлённая мужская гордость, и плотно, до темноты в глазах закрыл веки, полностью и безропотно отдаваясь на волю этого рокового момента. А Хисын лишь победно, торжествующе усмехнулся про себя, искренне радуясь своему очередному хитроумному, безупречно сработавшему замыслу. В ту же секунду, более не сдерживая копившуюся страсть, он жадно, глубоко впился в эти манящие, пахнущие сладким хмелем губы, окончательно и безвозвратно стирая между ними последние границы. Поцелуй с самого первого мгновения своего проявления нимало не походил на то, что Сонхуну доводилось испытывать когда-либо прежде. Хисын действовал безжалостно, но с какой-то пугающей, ревностной и собственнической нежностью. Губы его, горячие и влажные, властно сминали податливые уста юноши, вынуждая Сонхуна исторгать из глубин груди глухие, едва различимые стоны, рождённые неведомым ему доселе, сокрушительным чувством. Хисын беспрепятственно проник в приоткрытый рот Пака, исследуя, дразня и полностью подчиняя себе его хмельной разум, который с каждой утекающей секундой всё глубже увязал в этом вязком, дурманящем омуте. Сонхун крепко зажмурил веки, ощущая, как земная твердь буквально уходит из-под его ног, оставляя во всей вселенной лишь это массивное, непреклонно нависшее над ним тело. В груди его бушевал настоящий пожар, и пламя это было далеко не следствием выпитого соджу. Юноша и помыслить не мог, что обыкновенное прикосновение уст способно даровать столь упоительное, сладостное волнение. Горячая волна, зародившаяся где-то в самых потаённых глубинах его существа, стремительно разлилась по венам, заставив тонкие пальцы судорожно сжаться в кулаки. В нём ещё теплилось слабое намерение оттолкнуть преследователя, дабы доказать собственную правоту в этом безумном споре, однако тело предательски обмякло, изъявляя полную, постыдную капитуляцию перед чужим напором. Этот человек владел искусством ласки в совершенстве. Его горячее дыхание даровало Паку столь невыразимое блаженство, что Сонхун более не желал прекращения этой пытки. Чувства его окончательно пробудились, и утомлённый разум, отринув гордость, возжелал большего. Хисын прервал этот удушающий поцелуй столь же внезапно, как и начал его. Он отстранился всего на несколько коротких сантиметров, тяжело, прерывисто дыша прямо в приоткрытые, заметно припухшие и влажные от чужих ласк губы Сонхуна. Взгляд старшего, потемневший от нахлынувшего вожделения и затуманенный торжеством, медленно, с особым пристрастием опустился ниже — туда, где мягкая ткань пижамных брюк Сонхуна стала отчётливо и заметно тесна из-за явного, неопровержимого физического возбуждения. — Ну и? — с тихой, поистине дьявольской усмешкой прошептал Хисын, обжигая кожу его лица своим горячим дыханием. — Что же ты скажешь мне теперь, мой непорочный поборник чистой природы? Кажется, ты с треском проиграл этот пари. — Это всё… всё из-за проклятого соджу! Это нечестно, так нельзя! — отчаянно, порывисто мотал головой Сонхун, упорно, с каким-то болезненным упрямством отказываясь признавать своё очевидное поражение, а уж тем более тот пугающий факт, что его плоть способна так предательски отзываться на мужчину. Хмель, бурлящий в крови, требовал стоять на своём до самого победного конца, даже в те минуты, когда собственное непослушное тело столь нагло и открыто свидетельствовало против него. — Хорошо. В таком случае я готов закрыть глаза на этот досадный проигрыш, но с одним условием: если мы поцелуемся ещё раз, — вкрадчиво, с неизъяснимым искушением предложил Хисын. В глубине его потемневших глаз вновь вспыхнул опасный, торжествующий огонёк. Он умело, с поистине гроссмейстерским расчётом подталкивал юношу к самому краю пропасти, милостиво протягивая ему столь удобное, фальшивое оправдание, за которое тот мог бы ухватиться. Сонхун на секунду задумался, его блуждающий, затуманенный взор с видимым усилием сфокусировался на лице мужчины. В его захмелевшем, дезориентированном разуме это предложение внезапно показалось идеальным, спасительным выходом, позволяющим разом сгладить поражение и сохранить хотя бы иллюзию собственной гордости. — Никому не смей говорить об этом. Слышишь? Это останется исключительно нашим секретом, ты понял меня? — потребовал Сонхун, строго, по-детски сердито насупив брови и тщетно пытаясь придать своему заплетающемуся голосу суровую серьёзность. — Разумеется. Это останется только между нами, — ухмыльнулся Хисын, мысленно ликуя от того, с каким поразительным, безропотным послушанием его хрупкая, беззащитная Лилия принимает правила этой порочной и обречённой игры. Сонхун лишь согласно кивнул, окончательно и безропотно сдаваясь на милость победителя. Хисын тут же, не теряя ни единого драгоценного мгновения, вновь впился в его горячие, припухшие от недавних ласк губы, вовлекая юношу в новый, ещё более глубокий, тягучий и властный поцелуй. Этот новый поцелуй мгновенно, без остатка лишил Сонхуна последних крох самообладания. Хисын отныне действовал ещё увереннее, с какой-то неоспоримой, пугающей авторитетностью: его горячий, влажный язык беспрепятственно скользнул внутрь приоткрытых уст, принимаясь медленно, тягуче и со знанием дела исследовать рот Сонхуна. Этот напористый, невероятно умелый язык хозяйничал в его владениях, заставляя и без того пьяную, тяжёлую голову Пака кружиться от какого-то совершенно дикого, ошеломляющего и незнакомого доселе наслаждения. Сонхун полностью потерялся в пространстве и времени: вся его вселенная сузилась до размеров этого мягкого дивана и обжигающего чужого рта. В какой-то момент, ведомый исключительно первобытными инстинктами и этим невыносимо приятным, убаюкивающим головокружением, Сонхун слабо, податливо потянулся навстречу своему мучителю. Его руки сами собой, словно чужие, поднялись вверх и мягко, но крепко обвили сильную шею Хисына. Тонкие пальцы запутались в прохладных волосах на затылке мужчины, отчаянно и слепо притягивая его ближе к себе, словно безмолвно требуя ещё больше этого дурманящего, спасительного тепла. Хисын от столь внезапной, ошеломительной отдачи победно ухмыльнулся прямо в поцелуй. На мгновение приоткрыв потемневшие глаза, он, не прерывая ласки, заворожённо созерцал, как Сонхун с плотно закрытыми веками и подрагивающими длинными ресницами покорно, беззащитно извивается под ним, полностью растворяясь в получаемом блаженстве. Внутри у мужчины вспыхнуло до жути свирепое, первобытное желание сорвать с этой хрупкой куклы последние покровы, подчинить её себе окончательно и обладать ею со всей страстью дикого, дорвавшегося до добычи зверя. Его даже пугало то, насколько слабо он контролировал собственный разум, стоило делу коснуться его прекрасной Лилии. Хисын чувствовал себя едва ли не неопытным юнцом, который впервые познал сладость плотского искушения и точно так же терял голову и возбуждался от одного-единственного прикосновения губ. До этого момента он никогда не испытывал столь сильного, удушающего волнения от банальной прелюдии, всегда оставаясь хладнокровным и предпочитая иные, более приземлённые удовольствия. Похоже, его хрупкая лилия оказывала на него поистине опасное, разрушительное воздействие, и Хисыну следовало проявить предельную осторожность, дабы самому не сгореть в этом пожаре. Его большая, тяжёлая ладонь плавно и уверенно скользнула вниз по подтянутому, хрупкому телу Пака, сминая мягкую ткань пижамы, и безжалостно, властно легла прямо на ощутимый, горячий бугорок на штанах Сонхуна. Мужчина начал медленно, дразняще поглаживать его через плотную ткань, слегка, с едва уловимым нажимом надавливая основанием ладони. От этого резкого, пронзительного разряда электрического удовольствия Сонхун весь крупно, судорожно вздрогнул. Из самой его груди вырвался тихий, надрывный, беспомощный стон, который эхом потонул глубоко в их непрекращающемся, мокром поцелуе. Кем бы он ни считал себя мгновение назад, но его собственное тело сейчас самым позорным, сокрушительным образом плавилось и сдавалось под этими профессиональными, уверенными руками сталкера. Хисын, в полной мере почувствовав эту безоговорочную, пьяную капитуляцию, лишь усилил свой напористый натиск. Его рука продолжала двигаться с размеренной, мучительной неторопливостью, через плотную ткань пижамы распаляя Сонхуна всё сильнее, доводя до опасной черты. Пак, окончательно запутавшись в собственных противоречивых ощущениях, густом алкогольном дурмане и этой обжигающей, запретной ласке, непроизвольно выгнулся навстречу мужской руке. Он неосознанно подался бёдрами вперёд, ища большего, спасительного трения, и ещё крепче вплел пальцы в волосы на затылке Хисына, цепляясь за него, как за единственный ориентир. В его затуманенном мозге сейчас не осталось ни привычного ледяного контроля, ни гордости, ни кричащих мыслей о том, что этот человек — опасный преследователь, разрушивший его жизнь. Остались только плавящий жар, гипнотический, сводящий с ума запах дорогого парфюма и этот порочный, бесконечно глубокий поцелуй. Когда кислорода в лёгких стало катастрофически мало, Хисын всё-таки нехотя, плавным движением разорвал этот удушающий, лихорадочный поцелуй. Между их покрасневшими, влажными губами на долю секунды натянулась и беззвучно порвалась тонкая, блестящая нить. Мужчина тяжело, прерывисто задышал, зависнув в каких-то паре сантиметров от лица своей беззащитной Лилии, разделяя с ним один воздух на двоих. Сонхун покоился под ним на диване в состоянии полного, абсолютного беспамятства. Его расфокусированный, подёрнутый туманной дымкой взор блуждал где-то в пустоте. Грудь юноши тяжело и рвано вздымалась, жадно хватая спасительную прохладу комнаты, а влажные уста оставались маняще приоткрытыми в каком-то безмолвном, отчаянном ожидании неизбежного продолжения. Он выглядел сейчас настолько уязвимым, податливым и окончательно сломленным этим греховным удовольствием, что у Хисына глубоко в груди всё сжалось от тёмного, хищного и чисто собственнического восторга. — Какой же ты красивый, когда не сопротивляешься мне, — предельно низко, с интимной хрипотцой прошептал Хисын, и его голос вибрировал от едва сдерживаемой страсти. Подушечкой большого пальца свободной руки он медленно, с каким-то почти благоговейным трепетом очертил контур припухшей нижней губы Сонхуна, бережно стирая выступившую влагу. В то же мгновение его вторая, тяжёлая ладонь, доселе покоящаяся на его бедре, намеренно замерла, в один миг прекратив свои мучительные, сладостные движения. От этой внезапной, болезненной потери столь желанного контакта Сонхун страдальчески свёл брови к переносице и издал тихий, жалобный, почти скулящий звук. Ведомый неосознанным, первобытным инстинктом, он непроизвольно толкнулся бёдрами вверх, тщетно пытаясь вернуть тепло остановившейся руки преследователя. Хисын издал тихий, бархатный смешок, и его потемневшие глаза довольно, торжествующе блеснули в густом полумраке гостиной. — Ну так что, мой упрямый натурал? — дразняще, с едва уловимым, порочным лукавством прошептал он, склоняясь к самому уху Сонхуна и обжигая чувствительную, покрывшуюся мурашками кожу своим горячим дыханием. — Если ты так дорожишь своей мнимой стойкостью… мы можем остановиться прямо сейчас. — Нет… не останавливайся… — едва слышно, совсем по-детски пробормотал Сонхун, окончательно теряя остатки гордости под воздействием алкоголя и невыносимого, плавящего жара внизу живота. Он зажмурился, не в силах выносить этот проницательный, торжествующий взгляд Хисына, и лишь сильнее прижался щекой к подушке дивана. Хисын довольно, низко зарычал от такого ответа. Этот тихий, беспомощный умоляющий шепот был для него самой сладкой победой. Он больше не стал томить свою Лилию ожиданием: его тяжёлая ладонь снова пришла в движение, но теперь уже гораздо увереннее и настойчивее. Он плавно, но крепко сжал горячий бугорок через пижамные брюки, задавая ритм, от которого у Сонхуна в ту же секунду перехватило дыхание. — А-ахх… — сорвался с влажных губ Пака резкий, звонкий стон, и он инстинктивно сильнее выгнулся в пояснице, полностью подчиняясь движениям чужой руки. В голове окончательно помутилось, превращаясь в сплошной цветной туман, где существовали только эти умелые, сильные пальцы, дарующие невероятное, граничащее с безумием наслаждение. Хисын, не прекращая своей мучительной ласки, снова припал к его лицу. На этот раз он принялся покрывать быстрыми, влажными поцелуями покрасневшую щеку Сонхуна, плавно и неумолимо спускаясь к четко очерченной линии челюсти и к той самой манящей, беззащитно открытой шее. Мужчина жадно, с какой-то первобытной страстью втягивал чувствительную кожу, оставляя после себя яркие, горящие багровые отметины. Каждое такое прикосновение заставляло Сонхуна судорожно цепляться пальцами за его широкие плечи и тихо, прерывисто всхлипывать, теряя последние силы. В следующее мгновение тяжелая ладонь Хисына скользнула под резинку пижамных штанов, избавляясь от лишних преград и касаясь обнаженной, до предела напряженной плоти. Ощутив прямое, обжигающее прикосновение горячей кожи к своей уязвимости, Сонхун громко, надрывно застонал. В этом глубоком пьяном беспамятстве он даже не задумывался о том, чтобы сдерживать свои постыдные, непристойные звуки. Но Хисын вовсе не был против — эти сладкие, хаотичные мелодии Пака лишь сильнее разжигали в нем хищный аппетит. Одним уверенным движением он освободил Сонхуна от тесных объятий ткани и медленно, со знанием дела начал дрочить. — Твоя мнимая невинность — это самый лучший вызов для меня. И поверь, я собираюсь принять его до конца, — хрипло, едва разборчиво проронил Хисын, слизывая выступающие капельки пота с горячей шеи Сонхуна. Где-то на периферии сознания Пак уже давно осознал, что руки этого человека обладают пугающим, почти гипнотическим опытом. Эти сильные пальцы доставляли ему куда больше острого, пронзительного удовольствия, чем он когда-либо испытывал в своей жизни, даже в те редкие моменты, что проводил с женщинами. Разум окончательно капитулировал перед каждым новым движением чужой руки. В порыве неосознанной благодарности за эту сладкую пытку Сонхун еще крепче обнял Хисына за шею, отчаянно притягивая его к себе. — Приятно… Господи, мне так х-хорошо… — бесстыдно стонал он прямо над ухом мужчины, полностью раздавленный накатившим экстазом. В ответ на это признание Хисын лишь ускорил темп, двигаясь еще быстрее и жестче, и окончательно теряя голову от близости своей порочной Лилии. Сонхун окончательно перестал отдавать себе отчёт в том, где он находится и с кем. Каждое скольжение длинных, поразительно умелых пальцев Хисына по обнажённой, до предела обнажённой и сверхчувствительной коже отзывалось в измученном теле парня оглушительным, парализующим восторгом. Голова кружилась так сильно, что Сонхуну казалось, будто он безвозвратно падает в какую-то бездонную пропасть, и единственной его опорой в этом пьяном, безумном хаосе оставался Хисын. Юношу больше не заботили вопросы гордости, уязвлённого самолюбия или ориентации — сладкий хмель и профессиональная, изощрённая ласка сталкера до основания выжгли все внутренние барьеры. Сонхун буквально плавился под этим прямым, нестерпимо интимным контактом, не в силах более сдерживать рвущиеся наружу, постыдные признания. — Ах… Хисын… — лихорадочно, задыхаясь от накатывающих волн удовольствия, выдыхал Сонхун, безвольно стоная чужое имя. Он лениво, в глубоком пьяном беспамятстве мотал головой по диванной подушке, полностью отдаваясь воле этих сумасшедших, граничащих с агонией ощущений. Чувствуя, как в самых потаённых глубинах существа с новой, сокрушительной силой закипает сладкий, тягучий спазм, знаменующий скорую развязку, Сонхун инстинктивно начал искать губы своего преследователя. Ему отчаянно, до болезненной дрожи во всём теле не хватало того дурманящего вкуса чужих уст, который так умело, так милосердно отключал все его страхи и сомнения. — Поцелуй…поцелуй меня… — беззащитно, с какой-то чистой детской мольбой попросил Сонхун, заглядывая Хисыну в глаза затуманенным, умоляющим взглядом и слегка приподнимаясь навстречу своему палачу. Мужчина от созерцания этой упоительной картины едва сдерживал торжествующий, чисто хищный рык, рвущийся из самой груди. Увидеть ледяного, всегда неприступного Пака в столь жалком, смятенном состоянии — умоляющим о ласке, ищущим тактильной близости и полностью, безраздельно зависимым от движений его пальцев — было для Хисына величайшей, самой желанной наградой в этой затянувшейся охоте. — Как пожелаешь, моя фарфоровая Лилия, — бархатно, с едва уловимой опасной нежностью прошептал Хисын. Он мгновенно наклонился к юноше и вновь глубоко, собственнически впился в его приоткрытые, влажные уста, полностью перекрывая рваные, судорожные вздохи. В то же самое мгновение его ладонь внизу значительно, безжалостно ускорила свой ритм, властно увлекая Пака к новому, сокрушительному и неизбежному пику. Этот ритм, заданный пальцами Хисына, сделался по-настоящему неистовым и беспощадным. Каждое уверенное, скользящее движение выбивало из Сонхуна последние крохи связных мыслей, окончательно превращая их поцелуй в хаотичное, безумное сплетение горячего дыхания, хмельного дурмана и влажных, прерывистых звуков, гаснущих в глубине чужого рта. Сонхун уже не контролировал себя: он отчаянно, с какой-то слепой обречённостью отвечал на этот поцелуй, практически вжимаясь в чужие губы, словно в последней надежде тщетно пытался спрятаться в них от той неистовой, оглушительной волны удовольствия, которая вновь стремительно поднималась из самых глубин его раскалённого тела. Долгожданная развязка настигла его с внезапной, сокрушительной стремительностью, оказавшись стократ ярче и неистовее всего, что ему доводилось испытывать прежде. Плотный, вязкий, почти болезненный жар в одно мгновение сковал всё естество Пака, заставив его тонкие пальцы судорожно, до белизны в костяшках вцепиться в крепкие плечи Хисына. Из самой глубины его горла, прямо в этот глубокий, удушающий поцелуй, вырвался сдавленный, хриплый крик — в ту самую секунду Сонхун резко, надломленно выгнулся в пояснице, всем телом содрогаясь от мощного, парализующего экстаза. Всё его изнурённое лаской тело крупно, лихорадочно задрожало, сокрушаемое финальными аккордами удовольствия. Горячая, непроницаемая пелена окончательно застелила его взор, лишая способности видеть, и юноша бессильно, словно сломанная кукла, рухнул обратно на диванные подушки, тяжело, рвано и жадно хватая ртом прохладный воздух. Его обнажённая плоть ещё слабо, судорожно пульсировала под испачканными пальцами Хисына, окончательно сдаваясь этой блаженной, изнурительной агонии. Хисын медленно, с плавной, кошачьей грацией отстранился от его лица. Тяжело дыша, он с нескрываемым, тёмным и хищным торжеством принялся детально разглядывать плоды своих изощрённых трудов. Сонхун покоился перед ним абсолютно беззащитный, раскрасневшийся от хмеля и страсти, с растрёпанными по подушке волосами и влажной от испарины кожей. На его бледной шее уже отчётливо и зловеще темнели свежие, налившиеся багровым цветом отметины — клеймо чужого обладания, — а сонные, затуманенные глаза едва удерживали фокус на лице мужчины. Едва ли этот мальчишка прямо сейчас вообще был способен вспомнить своё собственное имя. — Хочешь спать? — тихо, с неожиданной, почти убаюкивающей нежностью спросил Хисын. Он ласково, едва ощутимо повёл подушечками пальцев по горячей, раскрасневшейся щеке Сонхуна и бережно убрал влажную, растрёпанную чёлку с его лба. — Да… очень… — еле слышно, совсем сонно выдохнул Сонхун. Всё происходящее вокруг него окончательно превратилось в сплошную, вязкую дымку, лишающую способности мыслить. Совершенно не контролируя собственные действия и подчиняясь лишь пробудившемуся инстинкту, юноша едва-едва сумел поднять потяжелевшую руку. Он послушно, слепо обвил ею шею Хисына и крепко, доверчиво прижал мужчину к себе, утыкаясь носом куда-то в область его ключицы, словно ища защиты у своего же палача. — Такой тактильный, боже… — негромко, бархатно рассмеялся Хисын. Он почувствовал, как глубоко внутри разливается густая волна собственнического тепла от этой внезапной, рождённой пьяным беспамятством нежности. Стараясь действовать как можно аккуратнее, чтобы не спугнуть это хрупкое, почти призрачное мгновение, Хисын максимально удобно устроился рядом на узком пространстве дивана. Он плавно перелёг на бок, полностью смещая своё тело так, чтобы ни в коем случае не давить на Сонхуна своей тяжестью, но при этом позволяя разомлевшему парню оставаться в надёжном, кольцевом захвате чужих сильных рук. Сонхун лишь глубже, прерывисто вздохнул, улавливая успокаивающий, гипнотический аромат дорогого парфюма. Он ещё крепче, из последних сил обнял Хисына и начал стремительно, безвозвратно проваливаться в глубокий, беспамятный сон. Накатившая отключка и плотный алкогольный дурман полностью выжгли из его сознания любые остатки бдительности: засыпая, он уже совершенно не отдавал себе отчёта в том, кем на самом деле является этот мужчина и какую смертоносную опасность он представляет для его привычной, размеренной жизни. Для Сонхуна в эту минуту существовало лишь это непреодолимое, убаюкивающее тепло, забирающее его в свои объятия до самого утра.

***

Яркий утренний свет безжалостно резал воспалённые глаза сквозь неплотно задёрнутые шторы, возвещая о наступлении нового дня. Сонхун обнаружил себя в своей собственной кровати, однако это долгожданное возвращение в привычную реальность не принесло ему ни малейшего облегчения. Голова болела просто жёстко — внутри черепной коробки словно монотонно и безжалостно били в тяжёлый, набатный колокол, отзываясь тупой пульсацией в висках при каждом вдохе. Юноша крепко зажмурился, издав глухой, страдальческий стон, и предпринял отчаянную попытку по крупицам воссоздать события минувшего вечера. Пьяные воспоминания возвращались неохотно, разрозненными, пугающими обрывками: вот он на кухне, пустая бутылка соджу, удушающая злость… и этот ублюдок. Сонхун смутно, сквозь густую пелену помнил, как они ожесточённо ругались. Он точно, непоколебимо помнил, как яростно доказывал преследователю свою безупречную, чистую ориентацию. Но чем в итоге закончился этот безумный спор? Что они творили дальше? В его раскалывающейся голове крутилось огромное количество безответных вопросов, однако цена им была ровно ноль — аккурат после момента их столкновения память парня превратилась в абсолютно чистое, глухое и беспросветно чёрное пятно. Единственное, что в этой ситуации казалось по-настоящему странным и необъяснимым — его собственное тело. Несмотря на жуткое, изнуряющее похмелье, физически он чувствовал себя на удивление бодрым и лёгким: нигде в мышцах не было привычной ломоты, ничего не болело и не тянуло. Кое-как переборов подступающую слабость и тошноту, Сонхун, сильно шатаясь на ватных, непослушных ногах и судорожно держась за холодные стены коридора, поднялся с постели. Он направился прямиком в ванную комнату, мечтая лишь об одном — поскорее омыть лицо ледяной водой и хоть немного разогнать этот плотный туман. На автопилоте он приблизился к раковине, резким движением повернул кран и, с трудом подняв тяжёлый, воспалённый взгляд, посмотрел на своё отражение в зеркале. То, что он там увидел, мгновенно заставило последние остатки хмеля и сонливости бесследно выветриться из его головы. Сонхун замер на месте, округлив глаза от дикого, парализующего удивления. Он резко, порывисто шагнул вперёд, практически вплотную приближаясь к зеркальному стеклу и совершенно не веря собственным глазам. На его бледной, чувствительной коже шеи, отчётливо и ярко красовались тёмные, налившиеся багровым цветом следы. Ошибиться в их происхождении было абсолютно невозможно — это были самые настоящие, глубокие и пугающе свежие засосы. Пак судорожно, с явной дрожью коснулся пальцами горящей кожи, и в его мыслях в ту же секунду пронёсся настоящий, разрушительный вихрь паники. «Что я вчера, чёрт возьми, натворил?!» — мысленно закричал он, чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой. Сонхун судорожно, почти до боли вжал подушечки пальцев в один из багровых следов, словно отчаянно надеясь, что это всего лишь оптический обман, дурной сон или галлюцинация, вызванная похмельным бредом. Однако зеркало безжалостно и беспристрастно отражало реальность: отметины были чёткими, глубокими и тянулись от самого основания шеи почти до идеальной линии челюсти, нагло свидетельствуя о чьём-то чужом, хищном присутствии. Холодный пот мгновенно прошиб его спину, заставляя пижамную ткань неприятно липнуть к телу. Пак попытался силой, на пределе возможностей выудить из заблокированной памяти хотя бы секунду, хотя бы один смазанный, крошечный кадр того, что происходило вчера на том злосчастном диване. Но измученный алкоголем мозг выдавал лишь обрывки фраз, которые теперь звучали зловещим эхом: «...может ты и вправду не гей?..», «...поспорим...» — Нет, нет, нет, этого просто не может быть... — хрипло, едва слышно зашептал Сонхун, чувствуя, как к самому горлу внезапно подступает тяжёлая, удушливая тошнота, и на этот раз совсем не от выпитого алкоголя. Если на его шее во всей красе красуются такие недвусмысленные следы, значит, сталкер выиграл тот чёртов спор. Значит, этот ублюдок действительно прикасался к нему, чертил своими пальцами по его телу, целовал... От одной только мысли об этом Сонхуна бросило в жар. Но хуже всего было другое: судя по идеальному, почти стерильному порядку в комнате и тому, что сам он проснулся аккуратно уложенным в постель, тот ушёл совсем недавно. Или… он всё ещё здесь, прячется где-то в тени комнат? От этой кошмарной догадки сердце Сонхуна болезненно пропустило удар, а затем бешено, оглушительно заколотилось о рёбра. Стараясь ступать как можно тише, практически не дыша, несмотря на всё ещё покачивающееся, слабое тело, он медленно, сантиметр за сантиметром приоткрыл дверь ванной и испуганно прислушался к звенящей, гнетущей тишине пустой квартиры. Из гостиной не доносилось ни единого шороха, но в воздухе, словно в насмешку, всё ещё слабо, едва уловимо витал тот самый шлейф — глубокий, дурманящий аромат дорогого мужского парфюма. Запах, от которого вчера у Сонхуна так предательски, так позорно кружилась голова. Сжав кулаки до побеления костяшек и судорожно натянув воротник пижамы как можно выше, чтобы спрятать от самого себя эти позорные клейма, Сонхун осторожно двинулся по коридору в сторону кухни. Напряжение внутри него росло с каждым сделанным шагом, готовое в любой момент взорваться дикой паникой или слепой, сокрушительной яростью. Шаг за шагом Сонхун приближался к кухне, ведомый липким, удушающим страхом и одновременно диким, закипающим в груди гневом. Сердце его колотилось где-то у самого горла, совершая неритмичные, болезненные удары. Он резко завернул за угол, внутренне готовый увидеть там всё что угодно, встретиться лицом к лицу с любым кошмаром, однако кухня встретила его первозданной, почти стерильной чистотой. Никаких следов вчерашнего хаоса. Пустая бутылка из-под соджу бесследно исчезла, рюмки были аккуратно вымыты и перевернуты на сушилке, а на гладкой поверхности обеденного стола не осталось ни единой соринки. Его в квартире не было — этот человек ушёл, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Сонхун тяжело, со свистом выдохнул, чувствуя, как колени на секунду подкосились от этого мимолётного, обманчивого облегчения. Но оно тут же, без промедления, сменилось новой, ещё более сокрушительной волной паники. Взгляд парня намертво приковался к кухонному острову, посреди которого одиноко покоился небольшой листок плотной белой бумаги, издевательски придавленный сверху его собственным мобильным телефоном. Пак с трудом сглотнул вязкую, пересохшую слюну и на неслушающихся, словно налитых свинцом ногах подошел ближе. Дрожащими, ледяными пальцами он потянулся к столу и взял записку. На ней аккуратным, размашистым и сквозящим абсолютной уверенностью почерком Хисына было выведено всего несколько каллиграфических строк:       «Секреты, знаешь ли, удивительно сближают людей, Сонхун. Спи спокойно. Наш уговор всё ещё в силе — я никому не расскажу, как именно закончился тот спор. Отдыхай как следует, мой безупречно чистый натурал. :)» Сонхун перечитал записку раз, другой, и с каждым прочитанным словом его лицо бледнело всё сильнее, пока издевательские буквы не начали расплываться перед воспалённым взором в сплошное грязное пятно. Утраченные воспоминания так и не вернулись, но этот текст… эти каллиграфические строчки, пропитанные изощрённым ядом, подтверждали самый худший, самый позорный и немыслимый сценарий, который он только мог себе представить в кошмарных снах. Они действительно сделали это. Между ними что-то произошло. Но самым невыносимым, самым унизительным было то, что он совершенно не понимал, до какой черты они дошли. Как он вчера вел себя под воздействием алкоголя? Какие постыдные звуки издавал? Что он вообще натворил в этом беспамятстве, раз этот ублюдок теперь так открыто торжествует? Сдавленный, надрывный крик чистой, бессильной ярости вырвался из груди Пака, эхом ударившись о кафель стерильной кухни. В порыве дикого ослепления он судорожно скомкал листок в кулаке, превращая аккуратные строчки преследователя в крошечный, истерзанный бумажный шарик, и с силой швырнул его в противоположную стену. Его колотило крупной, неуправляемой дрожью, а к горлу вновь подкатывала удушливая тошнота. Ему до безумия хотелось прямо сейчас содрать с себя эту пижаму, разодрать ткань в клочья, смыть под ледяными струями душа даже самое призрачное воспоминание о невидимых прикосновениях чужих рук. Сонхун едва сдерживался, чтобы не расцарапать ногтями багровые отметины на шее, которые прямо сейчас горели нестерпимым, живым огнём, нагло напоминая о его абсолютной, сокрушительной капитуляции перед преследователем. — Я больше никогда не буду пить с этим ублюдком! — во весь голос, срываясь на хриплый, надрывный фальцет, закричал Сонхун на всю пустую квартиру.