Иллюзия фарфоровой лилии

Интерьер просторного отельного номера дышал той безмолвной, утонченной роскошью, которая не кричит о своем богатстве, но угадывается в каждой безупречной детали: в тяжелых складках портьер, едва пропускавших ночной свет, в благородном матовом отблеске темного дерева и в едва уловимом, едва различимом аромате дорогого парфюма и чистоты. Эта комната казалась уединенным, манящим оазисом, надежно укрытым от суеты внешнего мира, и Джеюн, поддавшись внезапному, почти мальчишескому порыву чистого восторга, оставил всякую напускную серьезность. С коротким, приглушенным выдохом он с разбегу опустился на необозримо огромную, королевских размеров кровать, позволяя мягкому, податливому матрасу принять вес своего тела, и с головой зарылся в прохладную, хрустящую белизну свежих простыней, наслаждаясь этим мимолетным мгновением абсолютного блаженства. Однако минутная слабость уступила место нетерпению, стоило ему бросить взгляд на циферблат: стрелки часов безжалостно перешагнули за полночь, безмолвно свидетельствуя, что пошел уже первый час ночи — то самое урочное время, когда согласно их строгому, выверенному до секунд расписанию, в дверях должен был показаться силуэт Ли. Не желая терять ни единого драгоценного мгновения в томительном ожидании, Джеюн порывисто поднялся с постели, легким, пружинящим шагом пересек комнату и направился прямиком в ванную. В объятиях горячей воды и густого пара он провел добрых сорок минут, отдавая дань своему неискоренимому, почти упоительному самолюбию. Этот неисправимый, очаровательный в своем эгоцентризме мужчина просто физически не мог отказать себе в изысканном удовольствии лишний раз предаться самолюбованию. Он подолгу задерживал взгляд на собственном отражении в огромном, медленно запотевающем зеркале, бережно стирая ладонью влажную дымку, чтобы детально рассмотреть безупречные черты великолепного лица и точеные, идеальные линии подтянутого тела. Его тихое, беззаботное мурлыканье — обрывки каких-то веселых, привязавшихся за день мотивов — разносилось под сводами ванной комнаты, служа лучшим доказательством того, насколько искренне и глубоко он был влюблен в собственную персону. Но стоило ему наконец выйти обратно, окутанному плотным облаком влажного, теплого пара и едва прикрытому мягким махровым полотенцем, как радостное воодушевление внутри него пошатнулось. Жилая зона встретила его глубокой, давящей тишиной, нарушаемой лишь едва слышным гулом кондиционера. Пространство оставалось нетронутым, постель — пустующей, а лидера все еще не было, и эта затянувшаяся пустота ночи начинала медленно, но верно заполнять комнату тревожным ожиданием. — И где его только носит? Почему он вечно опаздывает? — недовольно проворчал Джеюн, и этот глухой, раздраженный ропот разорвал гнетущее безмолвие номера. Он бросил на настенные часы колючий, полный искреннего возмущения взгляд, словно пытаясь силой мысли заставить застывшие стрелки двигаться вспять. Минуты текли подобно густой, вязкой смоле, складываясь в томительные отрезки времени. Прошел еще целый час — бесконечный, наполненный тихим шорохом простыней и нарастающим внутренним нетерпением, — прежде чем в безжизненной тишине коридора наконец раздался едва уловимый звук. В электронном замке приглушенно, но отчетливо щелкнул ключ-карта, и тяжелая, массивная дверь неторопливо, словно нехотя, отворилась, впуская в комнату прохладу внешнего мира и долгожданного гостя. Джеюн среагировал мгновенно: он грациозно, с безупречной пластикой хищника и намеренно подчеркнутым, напускным спокойствием поднялся со своего импровизированного ложа. Медленно скрестив руки на груди, он замер посреди роскошного интерьера, выпрямив спину и смерив вошедшего откровенно придирчивым, ледяным и колючим взглядом, в котором сквозило уязвленное самолюбие. — Я начинаю всерьёз подозревать, что пунктуальность для тебя — это какой-то миф из разряда ненаучной фантастики, — язвительно, растягивая каждое слово с утонченным высокомерием, протянул Джеюн, выразительно вскинув одну бровь и не меняя своей царственной позы. — Прости, прости. Сам не думал, что так сильно задержусь, — отозвался Хисын. Голос его звучал глухо, в нем сквозила тяжелая, изнуряющая усталость, однако на дне этих темных глаз и в уголках губ все же притаилась легкая, едва заметная усмешка. Он небрежно сбросил обувь у порога, явно не стремясь оправдываться, но признавая свою вину с тем особым, присущим только ему снисходительным изяществом. — Ну и где тебя носило? — Джеюн сделал медленный, расчетливый шаг навстречу, сокращая расстояние между ними и опасно, почти угрожающе сузив глаза, в которых вспыхнули недобрые огоньки. — Очень надеюсь, Ли Хисын, что причина твоего столь циничного опоздания действительно стоила того, чтобы заставить меня ждать. Иначе твое красивое личико сегодня рискует серьезно пострадать. — У Сонхуна я был, — на выдохе произнес Хисын, устало проходя в глубь роскошного номера и игнорируя нависшую угрозу. Ленивым, привычным движением длинных пальцев он на ходу расстегнул верхние пуговицы своей рубашки, освобождая шею и позволяя воротнику небрежно распахнуться. В этот момент на его лице, доселе утомленном, заиграла странная, двусмысленная и какая-то особенно темная, порочная ухмылка. — Зашел к нему, называется, просто выпить… В итоге мало того что подрочил парню, так под конец еще и всю квартиру за собой драил, как примерная домохозяйка. Ну пиздец, честное слово. Джеюн от души, искренне рассмеялся, и этот чистый, заливистый звук, лишенный всякой прежней чопорности, живым эхом разнесся по роскошному гостиничному номеру, мгновенно разрушив остатки натянутого напряжения. Вдоволь отсмеявшись и утерев выступившие на ресницах слезинки, он взглянул на Ли с неподдельным, почти озорным любопытством, лукаво сощурив свои щенячьи глаза. — Боже, ты реально ненормальный… И до каких пор ты собираешься быть его личной секс-игрушкой? — с мягкой усмешкой спросил он, скрестив пальцы на груди и всем своим видом демонстрируя явное удовольствие от услышанной абсурдной истории. — Мне строго-настрого запретили заниматься с ним сексом, — с наигранным, преувеличенно тяжелым вздохом ответил Хисын, картинно разведя руками в стороны, хотя на самом дне его потемневших глаз в этот момент блеснул опасный, хищный огонёк азарта, выдававший его истинное отношение к любым табу. — Надо же, какая драма. И с каких это пор чужие запреты стали для тебя хоть сколько-нибудь ощутимой проблемой? — ухмыльнулся Джеюн, и в его голосе проскользнули вкрадчивые, искушающие нотки. В ту же секунду его тонкие пальцы неторопливо, с издевательской, дразнящей медлительностью легли на тугой узел шелкового халата. Одним плавным, отточенным движением, не сводя с Хисына прямого, гипнотического взгляда, он потянул за атласные края, заставляя пояс послушно подчиниться и скользнуть вниз. — И вправду, — хмыкнул Хисын. Его голос заметно сел, став более глухим и тяжелым. Он завороженно, не отрывая взгляда, следил за каждым сантиметром обнажающегося тела Джеюна, пока мягкая, невесомая ткань халата окончательно не соскользнула с плеч, с тихим шелестом упав на безупречно чистый, дорогой паркет. — У меня уже созрел отличный план. Осталось только проявить немного терпения. — Что ж, в таком случае желаю тебе удачи в твоих изощренных играх, — порочно, маняще улыбнулся Джеюн, делая уверенный, плавный шаг вперед и окончательно уничтожая разделявшее их пространство. Он бесстыдно, всем своим гибким, источающим жар после ванной телом прижался вплотную к Хисыну, заставив того едва заметно повести плечами от контраста температур. Джеюн смело обвил руками его шею, запуская пальцы в темные пряди на затылке, и заглянул в самые зрачки мужчины, в которых уже разгоралось знакомое пламя. — А теперь давай наконец потрахаемся. Я слишком долго тебя ждал, и мое терпение, в отличие от твоего, уже полностью на исходе. Хисын лишь низко, гортанно усмехнулся в ответ на этот дерзкий, не терпящий возражений призыв — звук этот, вибрирующий под самой кожей, прозвучал зловеще и одновременно многообещающе. В следующее же мгновение, не оставляя партнеру ни единого шанса на отступление, он властно перехватил Джеюна за податливую талию, рванул на себя, намертво притискивая к собственному крепкому телу, и резко, с хищной неотвратимостью припал к его обнаженной, еще влажной после ванны шее. Он безжалостно, почти ожесточенно впился зубами в чувствительную кожу, заставляя Джеюна судорожно выдохнуть и издать глухой, надрывный стон, в котором смешались острая боль и мгновенно вспыхнувшее наслаждение. Прямо сейчас, в эту самую секунду, Ли вымещал на этом податливом, роскошном теле весь тот удушающий, первобытный голод, всю ту неистовую, сдерживаемую колоссальным усилием воли бурю, которую он только что — там, в чужой квартире — не мог и не смел позволить себе выплеснуть на хрупкого, неприкосновенного Сонхуна. Хисын крепко зажмурил глаза, позволяя хмельному дурману, алкоголю и собственному порочному, воспаленному воображению завершить эту безумную, сладостную подмену. В его мыслях, плотным саваном застилая реальность гостиничного номера, то и дело ослепительными вспышками возникал образ совершенно другого человека — ледяного, неприступного Пака, который в его фантазиях беззащитно выгибался на диване, ловя губами воздух и глядя на него затуманенным, умоляющим о пощаде взглядом. Эгоистично проецируя этот желанный, но пока еще недосягаемый образ целомудренной Лилии на своего опытного, готового ко всему секс-партнера, Хисын с особой, изощренной страстью обрушил на Джеюна всю накопившуюся лавину сдерживаемого возбуждения. Он собирался взять от этой ночи абсолютный, сумасшедший максимум, превращая податливое тело в инструмент для утоления собственной жажды и даруя им обоим — себе и так вовремя, так удачно оказавшемуся под рукой Джеюну — по-настоящему блаженную, незабываемую ночь, до самого основания пропитанную греховным, исступленным экстазом. И когда-нибудь — Хисын знал это с абсолютной, непоколебимой уверенностью — это обязательно, неизбежно случится наяву. Он по-настоящему, безраздельно, грубо и властно возьмет своего истинного, законного объекта влечения, подчинит его своей воле до самого последнего, сорванного вздоха, сломает этот лед… но сейчас… сейчас для столь радикального шага было слишком рано. Плоду, сочному и запретному, нужно было дать время созреть, напитаться страхом и неизбежностью. Для начала Хисыну необходимо было временно избавиться от того непредсказуемого, опасного психа по имени Ким Сону, который вечно, как назойливое насекомое, следил за ним и требовал отчета за каждый его шаг. А после Хисын решит, что именно ему сделать с Нишимурой Рики. Этот мальчишка, сам того не ведая, оказывал Сонхуну неоценимую услугу: он чертовски хорошо вдохновлял и успокаивал Пака, заставляя того становиться смелым, дерзким и уверенным, словно Сонхун умудрялся набирать эту ментальную силу прямо из воздуха. А Хисыну, как истинному хищнику, этот контраст был только на руку. Ему до безумия нравилось, когда Сонхун сначала отчаянно сопротивляется, скалится и дерзит, обнажая свои клыки, но после, ломаясь под его весом, как испуганный кролик принимает неизбежное и в конечном счете сам начинает требовать большего. Так что Рики пока был нужен — как идеальный триггер, поддерживающий в Паке этот внутренний огонь. Ли просто устроит для Сонхуна такой безупречный, капканный план, чтобы в конечном итоге заточить этого парня в свою постель. Хисыну нужно было лишь немного времени, всего немного терпения, чтобы расставить все фигуры на этой шахматной доске. И тогда он наконец возьмет свое, окончательно и безраздельно поимев это прекрасное, девственное тело, не оставив Сонхуну ни единого шанса на спасение.

***

После того памятного, перевернувшего всё сознание вечера Сонхун больше не слышал о своём преследователе ни единого живого слова. И это расплывчатое, туманное воспоминание, вспыхнувшее в гаснущем сознании Сонхуна, окончательно расставило всё по своим местам: этого ублюдка звали Хисын. Он словно растворился в зыбком ночном воздухе, обратился в бесплотный призрак, оставив после себя лишь одну неизменную, леденящую душу деталь — свежие, безупречно белые лилии, которые с пугающей, почти математической регулярностью продолжали появляться на прежних местах, точно безмолвные метки его невидимого присутствия. В остальном же вокруг парня воцарилась оглушительная, звенящая тишина: навязчивые, полные скрытых угроз сообщения, внезапные ночные звонки, заставлявшие сердце испуганно замирать, и дерзкие, оскверняющие личные границы проникновения в квартиру без разрешения прекратились в одночасье. — Ну и к лучшему, — отрешённо, с какой-то вымученной, защитной апатией думал Сонхун, изо всех сил стараясь не копаться в истинных причинах этого внезапного затишья и не бередить едва затянувшиеся раны на измученной душе. Ему нужно было во что бы то ни стало ловить этот благословенный момент передышки. Сонхун твёрдо решил полностью сосредоточиться на собственной безопасности и наконец радикально заняться решением главной, отравляющей жизнь проблемы. Долгими часами перерывая просторы интернета в каждую свободную минуту, он лихорадочно просматривал объявления о продаже квартир в новых, современных жилых комплексах — подбирал варианты исключительно с закрытой, недоступной для посторонних территорией, строгой многоуровневой пропускной системой, бдительными консьержами и круглосуточной профессиональной охраной. Ему было жизненно, физически необходимо раз и навсегда избавиться от этого наглого придурка как можно скорее, а кардинальная смена жилья казалась самым логичным, непреложным шагом на пути к обретению долгожданной свободы. Однако стоило одной беде, ненадолго насытившись, отступить в тень, как на её место тут же, словно по закону злого рока, пришла другая, не менее изощрённая. К негласному, изматывающему преследованию парадоксальным, совершенно необъяснимым образом присоединился Ким Сону. Этот парень, казавшийся прежде лишь мимолётным знакомым, начал писать Сонхуну на удивление, до странности часто. Экран телефона то и дело вспыхивал тревожным светом, а корпус аппарата вибрировал от непрекращающихся уведомлений, в которых Сону с какой-то маниакальной, удушающей и неестественной заботой ежечасно интересовался его физическим самочувствием, переменами в настроении и тем, как по минутам прошёл его день. Да что там говорить — даже Рики, преданный лучший друг, деливший с ним все невзгоды, никогда не написывал так дотошно и навязчиво, как эта новоявленная, глубоко засевшая под кожу заноза в заднице. Сонхун, верный своей новой, выстраданной тактике абсолютного хладнокровия, отвечал на эти лавины сообщений максимально сухо, односложно и ледяно. Он выстраивал между ними глухую стену из вежливого безразличия, искренне и наивно надеясь, что Ким в конце концов поймёт этот безмолвный намёк без лишних слов, остудит свой непонятный пыл и просто навсегда от него отстанет. Но Сону, казалось, пребывал в некоем собственном, изолированном от реальности мире и совершенно не воспринимал даже самые очевидные намеки. Он либо с поистине иезуитским изяществом игнорировал демонстративную, граничащую с грубостью холодность Пака, либо был до безобразия, непрошибаемо глуп, продолжая с неизменным, пугающим упорством заваливать его нескончаемыми лавинами бессмысленных сообщений. Да, что со мной, черт возьми, не так? С глухим, клокочущим в груди раздражением думал Сонхун, резким, почти яростным движением блокируя экран смартфона после очередного приторно-сопливого вопроса от Сону. Я что, какой-то проклятый магнит для разного рода ненормальных? Внутри него крепло и разрасталось стойкое, горькое ощущение, будто он на протяжении всей своей жизни притягивал к себе исключительно людей-пиявок, питающихся чужими эмоциями. Стоило одному мучителю, пресытившись, немного ослабить свою удушающую хватку и отступить на шаг назад, как тут же, словно из ниоткуда, объявлялся другой — готовый с еще большим остервенением намертво вцепиться в его израненную душу и медленно, по капле пить кровь, напрочь, с каким-то особым цинизмом игнорируя любые, даже самые священные личные границы. Медленно, но неотвратимо пролетели еще две недели — срок, за который Сонхун успел проделать колоссальную, изнурительную внутреннюю работу. За это время он успел плотно, не щадя собственных сил, поработать с еще двумя высококлассными психологами и совершить тот самый долгожданный, огромный шаг вперед в ментальной борьбе с самим собой. Результаты терапии, казавшиеся поначалу зыбкими и эфемерными, наконец-то стали осязаемыми, плотными, возвращая ему то благословенное, почти забытое чувство тотального контроля над собственной ускользающей жизнью. В один из дней он с удивлением поймал себя на поразительной мысли: его тело больше не сковывал судорожный спазм, и он не вздрагивал всем своим существом от внезапных, резких звонков телефона или глухого стука в дверь. Постепенно, слой за слоем, уходил и тот липкий, первобытный, парализующий страх перед ночной темнотой. Теперь Сонхун мог поймать себя на том, что совершенно спокойно выходит в поздний час на пустынную улицу, хотя еще совсем недавно из-за этого проклятого, затаившегося в тенях преследователя он не смел и носа высунуть из квартиры, стоило лишь багровому солнцу скрыться за линией горизонта. Опытные специалисты обучили его нескольким по-настоящему эффективным дыхательным и заземляющим техникам; эти ментальные якоря помогали в считанные секунды подавить подступающую к горлу удушливую тревогу и вернуть мыслям кристальную, холодную трезвость. Жизнь медленно, но верно, словно тяжело нагруженный состав, возвращалась в свою привычную, безопасную колею. Сонхун заново, с чистого листа переписал свои планы на ближайшие месяцы и даже нашел в себе силы железной волей заставить себя бегать по утрам, разгоняя застоявшуюся кровь и сбрасывая накопившийся в мышцах стресс. Кроме того, он ввел для себя непреложное, не подлежащее обсуждению правило: регулярно, строго раз в три дня, выбираться с Рики на долгие, неторопливые прогулки. Психолог настойчиво, из сессии в сессию утверждал, что для полноценного эмоционального восстановления и гармоничного развития израненной психики ему как воздух необходима здоровая, безопасная и предсказуемая коммуникация с близким человеком. Правда, на одной из последних встреч один из врачей осторожно, прощупывая почву, заикнулся о том, что для окончательного закрытия всех болезненных гештальтов и глубинной проработки детских травм Сонхуну неплохо было бы встретиться с родителями и откровенно, без утайки поговорить с ними по душам. Но на этот благородный медицинский совет Сонхун мысленно положил огромный, тяжелый и жирный хуй. Ещё чего не хватало. С приливом резкого, обжигающего раздражения думал он, свирепо ускоряя шаг на очередной утренней пробежке и заставляя легкие гореть от холодного воздуха. Идти на поклон к людям, от которых он за всю свою жизнь не видел ни капли искренней, бескорыстной поддержки? Это было бы верхом безумия. Они всё равно ничего не поймут, по своему обыкновению вывернут любую его израненную мысль наизнанку, цинично обесценят все его глубокие переживания и в конечном итоге сделают только больнее, сыпнув соли на незажившие шрамы. Прошлого, горького опыта ему хватило с лихвой, чтобы выучить этот урок назубок. Сонхун был свято намерен справляться со всем исключительно сам, в одиночку, не подпуская к своей едва затягивающейся броне тех самых людей, кто когда-то в прошлом эту броню с легкостью и пробил. Своих проблем в лице притаившегося в засаде Хисына и маниакально гиперактивного Сону ему и без семейных драм хватало с головой.

***

Сегодняшний день, вопреки всем мрачным предчувствиям, выдался на редкость, упоительно прекрасным. Сонхун успел без лишней суеты переделать целую кучу запланированных дел, и это давно забытое, пьянящее чувство собственной продуктивности и возвращенного контроля над реальностью искренне его радовало, согревая изнутри. Он как раз только-только вышел из окутанной паром душевой кабины и совершенно спокойно, размеренными движениями протирал влажные, темные волосы мягким полотенцем, когда в тишине прихожей раздался настойчивый, требовательный стук в дверь. Пак даже не вздрогнул — терапия и долгие часы тренировок над собственной психикой принесли свои долгожданные плоды. Совершенно невозмутимо, сохраняя абсолютное хладнокровие, он неторопливым шагом подошел к жидкокристаллическому экрану видеодомофона, бросил беглый взгляд на мерцающее изображение и удивленно приподнял безупречно очерченные брови: на пороге его квартиры, переминаяс с ноги на ногу, стоял Рики. Сонхун поспешно, не раздумывая, нажал на кнопку и повернул замок. — Рики? — искренне удивился он, шире распахивая тяжелую дверь и пропуская взъерошенного парня внутрь своего убежища. — Ты чего без предупреждения, как снег на голову? — Ебать, Сонхун! Ты тут, значит, чистенький, благоухающий лежишь и отдыхаешь в свое удовольствие, а я там на работе пахаю как гребаный конь в три смены! — прямо с порога, вместо приветствия, громко завозмущался Рики, недовольно и шумно разуваясь и без лишнего приглашения проходя вглубь просторной, залитой мягким светом квартиры. — Завидно? — с тонкой, едва заметной усмешкой отозвался Сонхун, небрежно вешая влажное полотенце на плечи и с мягкой иронией наблюдая за праведным гневом младшего. — Очень! Просто до безумия! — безапелляционно и громко заявил Рики, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Поэтому у меня к тебе встречное, не терпящее возражений предложение: мы немедленно собираемся, идем в клуб и отрываемся там по полной, самой жесткой программе, чтобы выбить из душ всю эту накопившуюся дурь. — Эй, я же, кажется, человеческим языком просил тебя раз и навсегда завязывать со своими этими спонтанными планами. Или, в крайнем случае, развлекаться без моего скромного участия, — Сонхун заметно нахмурился, его идеальная осанка стала более жесткой, а руки привычным защитным жестом скрестились на груди. — В моем расписании на сегодняшний вечер нет и не предвидится такого сомнительного пункта, так что я отказываюсь. — Я, по-твоему, перся сюда через весь город ради того, чтобы покорно выслушивать твои занудные отказы? Ты часом не ахуел, мистер Идеальность? — Рики картинно, с присущим ему юношеским драматизмом возмутился и, не теряя ни единой драгоценной секунды на пустые пререкания, мертвой хваткой ухватил Сонхуна за запястье, бесцеремонно и сильно дергая его на себя, заставляя нарушить равновесие. — Ты пойдешь со мной сегодня, и точка! Обсуждению не подлежит! — Ха… Вот ведь приставучая пиявка, — Сонхун предпринял вялую, скорее для проформы, попытку высвободить руку из этого железного захвата, но, разумеется, потерпел полное и сокрушительное поражение, хватка младшего была непреклонной. — У тебя же в контактах числится целая куча самых разных друзей, Рики. Позвони им, иди развлекайся с ними, они только рады будут. — Нет! — упрямо, с какой-то особенной, твердой отсечкой отрезал тот, преданно и в то же время непреклонно заглядывая старшему в самые глаза. — Я хочу пойти именно с тобой! Сонхун тяжело, обречённо выдохнул, и этот звук потонул в уютной тишине его собственной прихожей. И вправду, он по самой своей глубокой, неизменной природе парадоксальным образом притягивал к себе людей-пиявок, которые попросту не имели в своём лексиконе понятия о чужом личном пространстве и не умели принимать твёрдое, осознанное слово «нет». Но была в этом уравнении и другая, куда более скрытая, интимная и оттого по-настоящему пугающая деталь, которую Сонхун только сейчас, поддавшись этому бесцеремонному давлению, начал смутно осознавать. Он, похоже, на каком-то подсознательном, ментальном уровне имел непреодолимую, пагубную слабость к высоким, статным красавцам, обладающим низкими, вибрирующими бархатистыми голосами. Что Рики — этот упрямый, наглый мальчишка, что тот расчётливый ублюдок Хисын — обоим им Сонхун с пугающей регулярностью позволял бесстыдно нарушать свои тщательно выстроенные границы, нагло вторгаться на охраняемую территорию и, по сути, пользоваться собой. Почему он был так в этом уверен? Всё просто: Сону он мог отказать без малейших колебаний. В нём не было ни одного из тех качеств, о которых шла речь. Сонхун даже сам не заметил, в какой именно момент его хвалёная железная воля дала сокрушительную трещину и он безвольно поддался этому яростному напору. Прошло всего каких-то пару часов, а он, полностью изменив своим строгим вечерним планам, уже сидел на кожаном диване за столиком на втором этаже полумрачного, оглушительно грохочущего тяжёлыми басами ночного клуба. В подобных заведениях Сонхун не был, казалось, целую вечность. И, если быть до конца честным перед самим собой, все его прошлые редкие визиты в подобные места оставили в памяти шлейф не самых приятных, глубоко травмирующих воспоминаний. Он даже думать об этом сейчас не хотелось — слишком больно, цинично и унизительно эти неоновые стены напоминали ему о тех позорных моментах из прошлого, когда у него попросту, вопреки всем законам природы, не вставал во время секса с девушками. Осечка за осечкой, удушающий стыд и медленное, по кирпичику, разрушение мужского эго. А вот с тем ублюдком Хисыном... встал как миленький, без лишних вопросов. Сонхун судорожно, до побелевших костяшек пальцев сжал в руке запотевший бокал с алкогольным напитком. Это был полный, абсолютный бред. Он что, реально окончательно и бесповоротно ебанулся на отличненько, пока бегал свои утренние дистанции и заземлял дыхание? Или где-то там, на самом дне его израненного подсознания, всё это время мирно спал какой-то скрытый, извращённый мазохизм, который пробуждался исключительно от чужой грубой физической силы, подавления и тотального доминирования? И что мне теперь, блять, делать с этим потрясающим открытием? Искать себе какую-нибудь бабу-доминанта, которая будет ломать меня через колено и подчинять своей воле? Сонхун мысленно схватился за голову. Ну пиздец. Он верный своим незыблемым привычкам и бережному отношению к едва восстановившемуся ментальному балансу, заказал себе легкий, освежающий напиток с минимальным содержанием алкоголя. Рики, вопреки своему первоначальному бунтарскому настрою, охотно поддержал этот выбор — ни один из них на самом деле не планировал сегодня бездумно накидываться в хлам, рискуя превратить утро следующего дня в сплошную головную боль. И, вопреки всем изначальным опасениям Пака, этот неоновый вечер действительно с самого начала был на их стороне. Клубное пространство словно только и ждало появления двух статных, породистых и притягательных мужчин, резко выделявшихся своей утонченной аурой на фоне остальной толпы: вокруг их уединенного столика на втором этаже стремительно, точно по законам гравитации, образовалась теплая, оживленная компания. Очаровательные, модно одетые девушки и даже заинтересованные парни то и дело подходили ближе, вежливо и с легкой улыбкой интересовались, свободны ли места рядом, и с явным удовольствием подсаживались к ним, завязывая непринужденную, искрящуюся легким флиртом беседу. Сонхун, по-прежнему сохраняя дистанцию, лишь изредка поддерживал этот коллективный гул вежливыми, царственными кивками и короткими репликами, в то время как Рики, наконец-то дорвавшийся до заслуженного, легального отдыха, увлекся процессом на полную мощность и болтал без остановки, очаровывая присутствующих своей непосредственностью. В какой-то момент, аккуратно лавируя между гостями, прямо на диван рядом с Сонхуном присела невероятно изящная, очаровательная девушка. В плотной, шумной толпе полумрачного зала она мягко, почти невесомо прижалась своим плечом к его руке, не вызывая при этом у юноши привычного отторжения или желания немедленно отодвинуться. — От вас просто потрясающе пахнет, — негромко, но отчетливо произнесла она, чуть придвинувшись к его уху, чтобы звуковая волна от бьющих по перепонкам басов не заглушила ее слова. Ее голос оказался удивительно нежным, чистым и певучим — он прозвучал настолько контрастно по отношению к грохочущему вокруг хаосу, что мгновенно отозвался внутри Сонхуна глубоким, на удивление успокаивающим и убаюкивающим теплом. — Спасибо, — Сонхун медленно повернул к ней голову, позволяя своей бдительной защитной броне немного разойтись, и подарил незнакомке слабую, но совершенно искреннюю, лишенную напускного холода улыбку. — Могу я узнать, как зовут моего прекрасного соседа? — спросила она, завороженно разглядывая его безупречный, словно высеченный из дорогого мрамора точеный профиль в скользящих неоновых сполохах фиолетового света. — Сонхун. А вас? — Хэйли, — представилась она, чуть склонив голову набок, отчего пара темных локонов послушно упала ей на лицо. Заметив по тонким чертам и распахнутому взгляду, насколько молодо и свежо она выглядит, Сонхун не без любопытства поинтересовался ее возрастом. Слово за словом, фраза за фразой — и их общение плавно, без малейших усилий потекло в правильное, удивительно комфортное русло, лишенное пошлости или давления. Пак с удивлением и робкой радостью поймал себя на непривычной мысли: ему по-настоящему, искренне приятно находиться здесь и сейчас, ведя этот простой, ни к чему не обязывающий диалог с милой девушкой. До тех пор, пока эту хрупкую, едва зародившуюся идиллию не нарушила резкая, настойчивая вибрация телефона, бесцеремонно забившегося в кармане его строгих брюк. Сонхун неохотно, ощущая, как внутри мгновенно натягивается невидимая струна, достал смартфон из кармана. Едва его взгляд упал на мерцающий экран, по которому бежали цифры незнакомого международного номера, юноша на секунду замер, словно пораженный внезапным разрядом. Ему до безумия, до скрежета зубовного не хотелось отвечать. Не хотелось собственными руками рушить это эфемерное, с таким трудом обретенное хорошее настроение и благодатное тепло. Однако здравый смысл, вовремя подал отчетливый сигнал тревоги: с этим сумасшедшим, расчетливым кукловодом нельзя играть в прятки и прятать голову в песок. Кто знает, какую очередную безумную, опасную карту выкинет этот выживший из ума этот ублюдок, если прямо сейчас проигнорировать его вызов. Проведя подрагивающим пальцем по сенсорному стеклу, Сонхун медленно, переламывая внутреннее сопротивление, прижал трубку к уху. — Что? — сухо и ледяно бросил он в динамик, стараясь, чтобы грохочущая музыка на заднем плане замаскировала его участившееся дыхание. — Она слишком близко к тебе сидит, — раздался в трубке вкрадчивый, опасно тихий, вибрирующий до самых глубин сознания голос Хисына, от которого по спине мгновенно продрал мороз. Сонхун против воли судорожно вздрогнул всем телом, чувствуя, как нежная ткань чужого плеча рядом вдруг стала обжигающе чужой. Сердце внутри грудной клетки испуганно пропустило удар, а расширившиеся глаза помимо его собственной воли начали лихорадочно, слепо сканировать густой полумрак второго этажа и колышущуюся, безликую массу людей внизу на танцполе. — Не оглядывайся. Меня ты всё равно не найдёшь, — тихо, со знанием дела усмехнулся преследователь на том конце провода, с пугающей точностью просчитав каждую его физическую реакцию на расстоянии. — Что тебе надо? — сквозь плотно сжатые зубы процедил Сонхун, чувствуя, как на смену первому испугу внутри него мощной, спасительной волной закипает трезвая, злая и кристально чистая ярость. — Иди домой, Лилия. Тебе совершенно незачем здесь сидеть, — в обманчиво мягком тоне Хисына без всякого стеснения проскользнули тяжелые, собственнические, не терпящие возражений приказные нотки хозяина, распоряжающегося своей вещью. — Еще чего. Мне теперь, по-твоему, и развлекаться запрещено? — Сонхун раздражённо, с вызовом вскинул бровь. — Если бы ты только попросил, — в динамике послышался низкий, бархатистый и глубокий смешок, от которого у Сонхуна на мгновение перехватило горло, — я бы устроил тебе такое развлечение, котёнок, что потом ты с трудом смог бы стоять на ногах. — Не льсти себе, — жёстко, как удар гильотины, отрезал Сонхун, сжимая пластиковый корпус телефона до хруста и побелевших костяшек пальцев. — Я бы не попросил тебя ни о чём, даже если бы ты остался последним выжившим человеком на всей этой грёбаной земле. Не желая больше слушать ни единого отравленного слова и не дожидаясь неизбежного ответа, Сонхун резким, рубящим движением нажал на красную кнопку отбоя и мгновенно заблокировал потемневший экран, обрывая эту призрачную, удушающую нить. Хватит. С него, черт возьми, довольно. Острый, упрямый внутренний протест эхом отозвался в каждой клеточке его существа: из принципа, наперекор всему он никуда не уйдет. Хэйли была ему искренне, человечески симпатична, ее легкое, непринужденное общество спасительной стеной отвлекало от давящих, мрачных мыслей, и уж тем более Сонхун не собирался малодушно бросать здесь Рики, оставляя друга в разгар веселья из-за безумной прихоти одного зажравшегося, возомнившего себя богом извращенца. Сонхун останется здесь, за этим самым столиком. Он будет неторопливо пить свой прохладный напиток и продолжит развлекаться так, как считает нужным. Хватит бегать от теней — он больше никогда не позволит этому ублюдку управлять его жизнью, дергать за невидимые ниточки и диктовать свои больные, извращенные правила. Спустя всего пару минут экран смартфона в глубине его кармана коротко, беззвучно мигнул, оповещая о пришедшем новом уведомлении. Текст, высветившийся на стекле, дышал ледяной, расчетливой угрозой:       «Я дал тебе свободу не для того, чтобы ты стал таким смелым. Если тебе не понравится то, что будет дальше, не перекладывай ответственность на меня» Однако Сонхун даже не заметил, как на экран пришло это зловещее послание. Музыка в переполненном клубе грохотала настолько неистово, плотно и оглушающе, что короткая, мимолетная вибрация в плотной ткани кармана брюк просто безвозвратно утонула в бьющих по ушам тяжелых басах. Телефон остался лежать в темноте, зажатый между тканью и бедром, а Сонхун, так и не увидев этого безмолвного предупреждения, продолжил наслаждаться ускользающим вечером. Он окончательно, впервые за долгие недели расслабился, позволив теплой волне покоя разлиться по телу, и снова переключил все свое внимание на Хэйли. Девушка с милой, живой улыбкой рассказывала какую-то забавную, легкую историю из своей студенческой жизни. Её глаза весело, искрясь, блестели в переменчивых сполохах фиолетового и синего неонового света, а мягкий, удивительно нежный голос, пробивавшийся сквозь гул, заставлял окончательно позабыть обо всех удушающих тревогах последних недель. Сонхун сделал очередной медленный глоток прохладного, терпкого коктейля и искренне, открыто улыбнулся в ответ на ее очередную шутку. В это благословенное мгновение ему на секунду показалось, что он наконец-то, вопреки всему, вернулся в ту прежнюю, нормальную и чистую жизнь, где не было места параноидальному страху, изнуряющим ночным кошмарам и безумным, преследующим по пятам сталкерам. Рядом, полностью отдавшись моменту, вовсю развлекался Рики — младший уже вовсю, без капли стеснения флиртовал с кем-то из их новой, шумной компании, то и дело взрываясь громким смехом. Окружающая атмосфера всеобщего безудержного веселья, спасительный полумрак, скрывающий лица, и легкий, едва ощутимый алкоголь медленно, но верно делали свое коварное дело — выстраданная, выверенная долгими днями бдительность Сонхуна была полностью, окончательно усыплена. Пак окончательно потерял всякий счет бегущему времени, полностью, без остатка погрузившись в умиротворяющий разговор с Хэйли. К его глубокому, искреннему удивлению, эта девушка оказалась страстной, преданной поклонницей фигурного катания — того самого изящного и жестокого вида спорта, которым сам Сонхун мечтал заниматься с раннего детства, но из-за родителей так и не смог встать на лёд. Когда выяснилось, что они оба до безумия фанатеют от программ одного и того же знаменитого фигуриста, эта неожиданная общая тема мгновенно, точно по волшебству, стерла между ними последние, едва уловимые остатки сковывающей неловкости. Их беседа текла на удивление легко и плавно, подобно чистому ручью. Хэйли обладала редким, бесценным для Сонхуна качеством: она совершенно не давила на него, когда он по своей давней, укоренившейся привычке надолго задумывался перед очередным ответом, тщательно и бережно подбирая каждое слово. И, что поражало юношу еще больше, она ни капли не обижалась, когда Сонхун поначалу непонимающе, отрешенно зависал, молча глядя на ее лицо. Девушка иногда игриво, по-детски надувала губы, в шутку демонстрируя собеседнику свое притворное недовольство, но Паку, который под руководством терапевтов только-только заново учился считывать чужую мимику и эмоции, поначалу было чертовски трудно правильно реагировать на такие чисто женские, завуалированные намеки. Хэйли, заметив эту его особенность, не раздражалась — она лишь мягко, ободряюще улыбалась, давая ему время. С ней действительно, впервые за долгие месяцы, было по-настоящему, безопасно комфортно. Наконец, Хэйли чуть придвинулась ближе, обдав его едва уловимым шлейфом сладковатых духов, и с лукавой улыбкой спросила: — Ты пришёл сюда один? — Нет, я пришёл со своим другом... — Сонхун уверенно качнул головой, собираясь привычным жестом указать рукой на сидевшего по правую руку приятеля, но его ладонь так и замерла в воздухе, не закончив движения. Кожаное сиденье рядом с ним пустовало, сохранив лишь едва заметную вмятину. Сонхун растерянно, с нарастающим недоумением осмотрелся по сторонам, напряженно сканируя взглядом густой полумрак второго этажа, но долговязой, приметной фигуры Рики нигде не было видно. Пак быстро скользнул глазами ниже — ни у подсвеченной барной стойки, ни на широкой кованой лестнице младший не мелькал. Неужели этот наглец уже нашёл себе очаровательную спутницу на ночь, окончательно потерял голову и тихо смотал удочки? Первой в сознание пришла привычная, циничная мысль, но Сонхун тут же внутренне нахмурился, чувствуя, как расслабленность улетучивается. — Кажется, он куда-то отошел, — удивлённо и уже гораздо менее уверенно произнёс Сонхун, медленно повернувшись обратно к девушке. — Вот как… — понимающе, с легкой ноткой разочарования протянула Хэйли, заметив, как резко переменился в лице её красивый собеседник. Однако внутри у Сонхуна неприятно, до боли заскребло. Какое-то липкое, дурное и необъяснимое предчувствие ледяной иголкой кольнуло глубоко под ребрами, заставив дыхание перехватить. Рики бывал ветреным, импульсивным и порывистым, это правда, но он никогда, ни при каких обстоятельствах не принадлежал к числу тех бесчестных людей, кто способен молча бросить своего друга в переполненном ночном клубе, даже не скинув на ходу короткого, предупреждающего сообщения. В этой внезапной пустоте ночи явно, отчетливо было что-то не так. Сонхун поспешно достал мобильник из кармана брюк, лихорадочно зашёл в контакты и нервно, почти слепо ткнул на номер друга. Потянулись длинные, гулкие гудки, каждый из которых отдавался в его висках глухими, болезненными ударами сердца. Вызов приняли лишь спустя невыносимые пятнадцать секунд, за которые Сонхун успел мысленно перебрать десяток самых жутких сценариев. — Рики, ты где? Какого чёрта? — быстро, задыхаясь от нахлынувшего предчувствия беды, спросил Сонхун, изо всей силы прижимая трубку к уху. — Он со мной, — раздался в динамике до ужаса знакомый, низкий, бархатистый голос, от которого по спине Пака мгновенно продрал ледяной, парализующий пот. Этот голос принадлежал кому угодно, но только не Рики. Это был Хисын — и его интонации сочились абсолютным, торжествующим превосходством. — Ты… Ублюдок… — Сонхун почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, а воздух в легких превращается в жидкое стекло. Дыхание перехватило от бешеной, удушающей и беспомощной ярости. — Что ты задумал?! Пак рявкнул это, почти срываясь на безумный крик, и резко, одним слитным, резким движением подскочил с дивана. Он сделал это настолько внезапно и агрессивно, что сидевшая рядом Хэйли испуганно вздрогнула, отшатнувшись в сторону и уставившись на него круглыми от удивления глазами. — Угадай, — вкрадчиво, растягивая гласные с явным, садистским удовольствием, протянул Хисын на том конце провода, наслаждаясь произведенным эффектом. — Поехавший придурок! Ты совсем с ума сошёл?! — Сонхун уже не контролировал ни свой голос, ни собственное тело. Окончательно бросив Хэйли, которая так и осталась сидеть на диване в полном шоке и оцепенении, он спешно кинулся прочь от столика, расталкивая попадавшихся на пути людей. Сердце колотилось где-то в районе горла, а в ушах шумело сильнее, чем от разрывающихся клубных колонок. Он бежал к выходу, перепрыгивая через ступени кованой лестницы. — Если бы я не вмешался, ничего бы в твоей упрямой голове не изменилось, — как ни в чём не бывало, с обманчивым спокойствием продолжал преследователь, и в его ровном тоне слышалась пугающая, монументальная расчётливость хищника, загнавшего жертву в угол. — Ты бы так и продолжал сидеть там, улыбаться ей, тратить свое время на чужих людей... Теперь ты понимаешь, о чём я? — Где ты, грёбаный ублюдок?! И что ты сделал с Рики? — Сонхун на ходу мертвой хваткой вцепился в кованые перила второго этажа и опасно перегнулся через них, диким, загнанным взглядом судорожно прочесывая всё необъятное, пульсирующее пространство клуба: беснующуюся толпу на танцполе, подсвеченные неоном барные стойки, дальние выходы. Охрана внизу у подножия лестницы по-прежнему сохраняла каменные лица и никого не пускала на верхний ярус, и от этого внезапного, острого осознания безупречно захлопнувшейся ловушки к горлу подкатывала тошнота. — Зачем тебе знать? — лениво хмыкнул Хисын. — Мы с твоим другом и без твоего занудного присутствия отлично проведём это время. А ты лучше вернись за столик и удели внимание своей очаровательной спутнице. Судя по тому, с каким восторгом ты вокруг неё крутишься, планы на эту ночь у вас уже созрели. — Эй! Хватит играть в свои больные, изощренные игры! — Сонхун почти физически задыхался от подступающей к груди паники, которая лавой перемешивалась с бессильной яростью. Он стиснул корпус телефона с такой силой, что по пальцам пробежали судороги, и перешел на глухой, вибрирующий от гнева шепот: — Если ты сделаешь с Рики хоть что-то… если с его головы упадет хотя бы один волос, клянусь, я тебя убью. На пару секунд в трубке повисла зловещая, осязаемая тишина, прерываемая лишь ровным дыханием Ли, а затем Хисын низко, издевательски и раскатисто рассмеялся. Этот искренний, леденящий душу смех заставил волоски на коже Сонхуна встать дыбом, а по позвоночнику пустил новую волну первобытного ужаса. — Убьёшь? — с явным, смакующим наслаждением переспросил Ли, словно примеряя это слово на себя, как дорогой костюм. — Как же забавно слышать подобные угрозы от человека, который в своей жизни даже обычным ножом пользоваться толком не умеет. Если уж ты действительно решил меня запугать, будь добр, котёнок, выбери способ поубедительнее. Пока, признаться, у тебя получается только до слез рассмешить меня. Слова Хисына ледяным, ошпаривающим душем окатили Сонхуна, погружая его в состояние полнейшего, безвыходного ступора. Парень мертвой хваткой застыл посреди гулкого, залитого неоном коридора второго этажа, чувствуя, как внутри всё сжимается от дикого, парализующего страха, сковывающего мышцы подобно цепям. Он действительно, впервые в жизни, абсолютно не знал, что делать. Рики — его единственный, преданный друг, который вытащил его сегодня из дома ради спасительной прогулки, — прямо сейчас находился в смертельной опасности. Стоило Сонхуну на секунду вызвать в памяти воспоминания о том, как искусно, с какой пугающей, профессиональной легкостью этот психопат орудовал ножом во время их прошлых кошмарных столкновений в квартире, как к горлу непреодолимой волной подступила удушливая тошнота. Блядь. Зачем, ну зачем я вообще согласился пойти в этот чёртов клуб? Зачем не послушался его сразу после первого звонка, зачем решил поиграть в гордость? Мысленно, с глухой яростью избивал себя Сонхун, готовый разорвать собственную грудь от бессилия. Он ведь прекрасно, до мельчайших деталей знал, что у Ли напрочь, окончательно сорвана крышка, что за этой маской лоска скрывается безжалостный хищник. Неужели за какие-то две недели относительного, обманчивого спокойствия он умудрился настолько расслабиться и глупо забыть, с каким чудовищем имеет дело? Какой же он, боже, беспросветный дурак. Вся та хвалёная, выстроенная на сессиях психотерапии гордость Пака испарилась в одно мгновение, уступая место чистой, первобытной панике за жизнь самого близкого человека. Все барьеры рухнули. — Пожалуйста...отпусти его, прошу… — едва слышно, ломая собственный голос, выдавил из себя Сонхун, чувствуя, как в мгновение ока пересыхает в горле, превращая дыхание в хрип. Голос предательски, позорно дрожал, выдавая его тотальное поражение. — Я... я сделаю... всё. Всё, что ты хочешь. Только не трогай его… — Вот теперь ты заговорил именно так, как мне нравится, Лилия, — вкрадчиво, с тихим торжеством ухмыльнулся Хисын на том конце провода, даже через бездушный экран смартфона транслируя свою тяжелую, подавляющую и тёмную энергетику абсолютного триумфатора. — Так где вы? — глухо, едва удерживаясь на ногах, спросил Сонхун, готовый прямо сейчас бежать, ползти, подчиняться любому приказу, лишь бы успеть. — Рядом с тобой, чуть правее, стоит блондин. Внимательно посмотри на него. Просто без лишних вопросов и шума иди за ним, — ледяным тоном скомандовал Хисын, и в ту же секунду в трубке раздались короткие, безжалостные гудки отбоя. В ловушке захлопнулась последняя щель. Сонхун резко обернулся, едва не потеряв равновесие, и действительно наткнулся взглядом на парня, стоявшего всего в нескольких шагах от него. Тот был блондином, ростом заметно пониже самого Пака, и со стороны его облик казался обманчиво, почти вызывающе безобидным — в его позе сквозила какая-то услужливая, покорная готовность, делавшая его похожим на преданную, хорошо дрессированную собачку, ждущую знака от хозяина. Заметив на себе испуганный и одновременно дикий взгляд Сонхуна, незнакомец мягко, почти приторно улыбнулся одними губами и выразительным, понимающим кивком головы показал следовать за ним. У Сонхуна не было выбора — петля на его шее затянулась слишком туго. Он послушно, словно безвольная кукла, двинулся следом. Блондин уверенным, бесшумным шагом повел его прочь от грохочущего, безумного зала, безжалостно увлекая вглубь лабиринтов длинных, полумрачных и душных коридоров закрытой VIP-зоны. Они миновали одну за другой тяжелые, глухие двери приватных комнат, предназначенных для тех уединенных ночных встреч и порочных утех, о которых не принято говорить при свете дня. Наконец, у самого конца коридора, парень остановился перед очередной дверью, обитой темной кожей. — Заходи, Пак Сонхун, — улыбнулся проводник, вежливо, с легким шутовским поклоном отступая в сторону и открывая перед ним проход. Сонхун на секунду замер и смерил его подозрительным, колючим взглядом, в котором сквозило ледяное отвращение. Откуда этот скользкий тип вообще знает его настоящее имя? Впрочем, в той дерьмовой ситуации, в которой он очутился по собственной глупости, этот вопрос должен был волновать его в самую последнюю очередь. Собрав остатки мужества, Сонхун медленно толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь. Комната, в которой он очутился, оказалась огромной, пропитанной интимной, давящей и почти удушающей атмосферой густого бордового полумрака. На роскошном кожаном диване, расположенном в самом центре этого порочного оазиса, вальяжно и абсолютно по-хозяйски сидел Хисын. Его длинные пальцы лениво покачивали бокал, в котором тускло поблескивала янтарная жидкость, похожая на дорогой виски. А сразу за его спиной, в глубине помещения, располагалась массивная, королевских размеров кровать, на которой зловещим изломом неподвижно лежало чьё-то тело. Узнав в этой безжизненной фигуре знакомые очертания Рики, Сонхун напрочь позабыл о всяком самообладании, осторожности и хваленом контроле, которому его учили психологи. Сердце его оборвалось, и он диким зверем бросился прямиком к постели, игнорируя сидящего на диване мужчину. — Рики! Рики, слышишь меня?! Вставай! Что с тобой?! — Сонхун упал перед кроватью на колени и судорожно, до хруста в пальцах принялся трясти младшего за плечо, молясь всем богам, чтобы тот открыл глаза. Но Рики никак не реагировал. Его тело оставалось пугающе, неестественно обмякшим, голова безвольно откинулась на подушки, а дыхание было едва уловимым. В ответ на все отчаянные попытки Пака докричаться до друга в роскошной комнате стояла лишь глухая, звенящая тишина, нарушаемая тихим стуком льда в бокале Хисына. — Он спит. Не паникуй понапрасну, — подал голос Хисын. Этот ровный, пугающе спокойный баритон разрезал удушливую тишину комнаты, точно острый скальпель. Мужчина плавно, с ленивой грацией хищника поднялся со своего места и небрежным жестом поставил бокал с недопитым виски на низкий столик. На дне хрусталя глухо звякнул подтаявший лед. — Ты подсыпал ему снотворное?! — Сонхун резко, всем корпусом развернулся к мужчине, тяжело, прерывисто дыша от едва сдерживаемого, рвущегося наружу раздражения и дикой злости. Пальцы его всё еще судорожно сжимали ткань рубашки безмятежно спящего друга. — Тебе знать подобные тонкости совершенно не обязательно. Пойдём, — отрезал Хисын. Он полностью, с абсолютным холодным цинизмом проигнорировал чужой праведный гнев и неторопливым, размеренным шагом направился прямиком к выходу. — Куда?! А как же Рики?.. Я не оставлю его здесь одного! — Сонхун сделал порывистый шаг вперед, готовый загородить собой постель. — С ним останется Джеюн, — бросил Хисын через плечо, едва заметным, царственным кивком указав на замершего у порога блондина. Тот с мягкой, кошачьей пластикой он прошёл вглубь просторной комнаты и с полным комфортом устроился на кожаном диване. — Не бойся, я не кусаюсь, — с лёгкой, едва заметной усмешкой произнёс Джеюн, поймав на себе затравленный, полный глубокого испуга взгляд Сонхуна. В его глазах блеснул странный, оценивающий огонек. — Я честно присмотрю за твоим юным другом, и ни один волосок с его головы сегодня не упадёт. А ты лучше о себе позаботься, Пак. Тебе это сейчас нужнее. Сонхун до боли в челюсти сцепил зубы, чувствуя, как внутри всё буквально выгорает от осознания собственного тотального бессилия. Он понимал, что любые споры, крики или попытки устроить драку здесь бесполезны — правила игры устанавливал не он. Сдержанно, превозмогая дрожь в коленях, он развернулся, покинул комнату и последовал за Хисыном, который уже ждал его в пустом, залитом тусклым светом коридоре. Пройдя буквально несколько метров вдоль ковровой дорожки, скрадывающей звуки шагов, Ли остановился и уверенным движением руки открыл дверь соседних апартаментов. Эта комната, предназначенная для них, была точно такой же, как и предыдущая: та же огромная, манящая кровать в центре, тот же интимный, давящий на сознание бордовый полумрак и удушающая, звенящая тишина. Хисын сделал едва уловимый приглашающий жест, галантно пропуская Сонхуна вперёд, словно желанного и дорогого гостя. Но стоило Паку, пересилив себя, переступить этот проклятый порог, как за его спиной мгновенно раздался сухой, щелкающий и безжалостный звук закрывшегося автоматического замка. Отрезая им обоим любой, даже самый призрачный путь назад. Хисын медленно, пугающе размеренно сокращал разделявшее их расстояние, неумолимо надвигаясь на замершего Сонхуна и ни на мгновение не сводя с него своего тяжелого, почти гипнотизирующего, лишающего всякой воли взгляда. Пак почувствовал, как в горле мгновенно встал сухой, удушливый ком, и против собственной воли начал пятиться назад, тщетно пытаясь отыскать хоть какую-то опору в этом чужом пространстве. Шаг, еще один короткий, неверный шаг — и Хисын хладнокровно, с расчетливой грацией дикого хищника на затянувшейся охоте загнал его прямо к изножью массивной кровати. В ту самую секунду, когда подкосившиеся колени Сонхуна уперлись в жесткий край высокого, обтянутого дорогой тканью матраса, он окончательно потерял равновесие и тяжело, бессильно присел на самый край, в полной мере ощущая свое катастрофическое, парализующее одиночество перед лицом этой силы. Ли тут же, не теряя ни единой драгоценной секунды, свел их личное пространство к минимуму, наклоняясь ниже и полностью перекрывая своими широкими плечами вид на дверь. Его наглые, длинные и пугающе холодные пальцы уверенно коснулись бледной, покрывшейся мурашками кожи лица Пака, принимаясь медленно, с какой-то извращенной, тягучей нежностью поглаживать его точеную щеку, что вступало в чудовищный резонанс с общей леденящей атмосферой бордовых апартаментов. Хисын буквально, не отрываясь, пожирал его своим темным взглядом: созерцать этого внезапно притихшего, загнанного в глухой угол Сонхуна сверху вниз, методично ломать его хваленую волю и видеть этот страх в расширенных зрачках было для него чистым, ни с чем не сравнимым, почти осязаемым удовольствием. — Почему ты каждый раз с таким упорством заставляешь меня так поступать с тобой, м? — тихо, с опасной, царапающей слух хрипотой в низком голосе спросил Хисын, и от этого интимного, обжигающего шёпота у Сонхуна по коже продрал мороз. Сонхун лишь плотнее, до болезненного скрежета сжал челюсти, упрямо набрав в легкие воздуха и решив не отвечать ни единым словом. Ему действительно нечего было сказать этому расчетливому безумцу, в чьих холеных руках прямо сейчас, за тонкой стеной, находилась жизнь и безопасность его лучшего друга, пока внутри самого Пака отчаянно боролись унизительный, липкий страх за Рики и глухая, удушающая, но пока совершенно беспомощная ярость. — Почему я всякий раз должен с точностью использовать твои самые уязвимые места, давить на самые болезненные точки только ради того, чтобы ты наконец-то соизволил меня послушать? — продолжал свой тихий, размеренный допрос Ли, плавно скользя подушечками пальцев чуть ниже, очерчивая линию челюсти и спускаясь к беззащитно открытой, судорожно дергающейся шее, заставляя юношу внутренне сжаться от этого непрошеного прикосновения. Сонхун упорно продолжал безмолвствовать, насупившись и глядя на своего мучителя исподлобья, изо всех сил отказываясь дарить преследователю те яркие, панические эмоции, которых тот так жаждал. — Почему ты не можешь просто, как красивая, послушная кукла в моих руках, безропотно делать то, что я хочу? — выдохнул Хисын, окончательно стирая границы и произнося эти слова почти в самые губы Сонхуна, обдавая его шлейфом дорогого парфюма и крепкого алкоголя. — Потому что я не кукла, — сквозь зубы процедил Сонхун, наконец не выдержав этого затянувшегося, психологического давления, от которого стены комнаты, казалось, сжимались вокруг него. Его собственный голос прозвучал глухо, надломленно, но в этой хрипоте все еще отчетливо теплились упрямые, отчаянные остатки его прежней, не сломленной до конца гордости. В ту же секунду, стоило этой дерзкой фразе сорваться с губ младшего, ладонь Хисына мертвой, железной хваткой вцепилась в подбородок Сонхуна, и его сильные пальцы сжали кость с такой разрушительной силой, словно намеревались оставить на безупречном лице глубокие, наливающиеся багровым цветом синяки, заставляя Пака беспрекословно подчиниться чужой воле. Мужчина резким, коротким движением притянул искаженное от боли лицо парня почти вплотную к своему, вынуждая его смотреть прямо в свои темные, лишенные всякой жалости глаза. — Ответ неверный, — ледяным, не терпящим возражений тоном отрезал Хисын, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то по-настоящему жуткое. Одним мощным, грубым и резким толчком руки он откинул Сонхуна назад, заставляя его тело навзничь повалиться на тяжелое, скользкое шёлковое покрывало огромной кровати. И не давая дезориентированному парню ни единой секунды на то, чтобы опомниться, перевести дух или попытаться подняться, Ли медленно выпрямился во весь свой немалый рост и уверенными, привычными до автоматизма движениями принялся одну за другой расстёгивать пуговицы своей строгой чёрной рубашки, безжалостно сбрасывая дорогую ткань прямо на пол и оставаясь в густом бордовом полумраке комнаты с обнажённым, подтянутым торсом, на который зловещими штрихами ложились кровавые отсветы неонового сияния. Сонхун словно завороженный змеей кролик, смотрел на медленно расходящиеся в стороны полы плотной чёрной рубашки, обнажающие рельефный, подтянутый торс Хисына, и в эту самую секунду глубоко внутри у него всё окончательно, безвозвратно леденело. Разум Пака, обостренный до предела накатывающим адреналином, слишком отчетливо, безжалостно транслировал одну-единственную, удушающую мысль: на этот раз банальной, быстрой мастурбацией, которой ему парадоксальным образом удавалось отделаться во время их прошлых, судорожных столкновений, этот ублюдок явно не ограничится. Этот искушенный хищник пришёл в эти бордовые апартаменты за чем-то гораздо более весомым, интимным и разрушительным для чужого эго. Пальцы Сонхуна судорожно, до тупой боли в суставах сжали скользкую, прохладную шёлковую простыню под собой, с хрустом сминая дорогую ткань в кулаках в безрезультатной попытке обрести хотя бы иллюзию контроля над собственным телом. Ли, никуда не торопясь и наслаждаясь каждым мгновением своего триумфа, плавно забрался на постель, уперевшись крепкими коленями в матрас по обе стороны от напряженных бёдер Пака, отрезая ему любые пути к бегству. Спасительное пространство между ними стремительно, с каждым ударом сердца сокращалось до критического минимума. Хисын медленно, монументальной тенью навис над Сонхуном, упираясь своей широкой, тяжелой ладонью прямо в его грудь и непреклонно, с нарастающей силой давя вниз, заставляя парня окончательно распластаться на лопатках и послушно замереть под чужим подавляющим весом. — Сонхун, если ты действительно хочешь, чтобы я был с тобой сегодня нежным, просто будь со мной предельно честен, — Хисын вглядывался в его испуганно расширенные, подрагивающие зрачки, и его низкий голос в этой удушливой тишине звучал пугающе спокойно, ровно, сопрягаясь с почти родительской, извращенной заботой. — Это единственное и самое простое условие, которое от тебя требуется сейчас. Пак с огромным трудом перевёл прерывистое дыхание, отчетливо чувствуя, как чужая, горячая ладонь на его грудной клетке властно контролирует каждый его вдох и выдох, словно заново переписывая ритмы его жизни. Будучи полностью отрезанным от реальности, запертым в этом зловещем бордовом полумраке, он, поддавшись глупой, детской надежде, предпринял отчаянную попытку прощупать почву и найти лазейку в этой безупречной ловушке. — Я… я разве не могу просто попросить у тебя прощения за свое…ну, непослушание и… эм, уйти домой?.. — совсем тихо, едва слышно спросил Сонхун, намеренно невинно глядя на Хисына снизу вверх и отчаянно надеясь на какое-то невозможное, фантастическое чудо. — Не можешь, Лилия, — на порочных губах Хисына заиграла ленивая, холодная и оттого еще более опасная улыбка, обнажившая ровный ряд зубов. Он опустил голову еще ниже к постели, шумно, с наслаждением втянув воздух возле самого лица Пака. — Мне, помимо всего прочего, еще нужно избавиться от этого приторного, удушливого запаха дешёвых женских духов, которым от твоей кожи до сих пор отчетливо несёт после той девочки. — Но я могу прямо сейчас принять душ! — Сонхун мгновенно ухватился за эту случайную мысль, как утопающий хватается за спасительную соломинку, судорожно и лихорадочно ища любые легальные, безопасные способы оттянуть неизбежный финал или хотя бы на пару минут выйти из этой душной комнаты. — Или... или я могу просто побрызгать свой собственный парфюм... смыть с себя всё это, если тебе так неприятно... Хисын на секунду замер, словно пораженный невиданной наивностью этого детского лепета, а затем низко, раскатисто и совершенно искренне рассмеялся. Этот бархатистый, глубокий смех прозвучал в удушливой тишине бордовых апартаментов издевательски громко, безжалостно разбивая вдребезги последнюю, судорожную надежду Пака на спасение. Не давая юноше возможности даже шевельнуться, мужчина молниеносным, отточенным движением поймал тонкие запястья Сонхуна и одним властным, сокрушительным рывком прижал их к матрасу над его головой, окончательно фиксируя его хрупкое тело на шелковых простынях. — Даже не пытайся так глупо сбежать от меня, Сонхун, — отсмеявшись, ледяным тоном обрубил Хисын, и его взгляд мгновенно потемнел, наливаясь тяжелой, свинцовой серьезностью и превращаясь в два непроницаемых, пугающих омута. — Ты никуда из этой комнаты не уйдёшь, пока я сам не посчитаю нужным тебя отпустить. — Ты…реально собираешься со мной…потрахаться? — напрямую, наотмашь, без жалких увёрток и метафор спросил Сонхун, собрав в кулак остатки своего угасающего мужества, хотя в эту самую секунду всё внутри него болезненно, до судорог сжималось от одного только звука этого грязного, необратимого слова. — Да, — коротко, веско и без тени малейшего сомнения ответил Хисын, и в его ровном голосе прозвучал окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Но мы оба мужчины, — Пак судорожно, в полнейшем отчаянии попытался ухватиться за это последнее, очевидное логическое препятствие, словно возводя прозрачную стену из социальных норм между собой и нависшим над ним хищником. — Или... если тебе так нужно, я могу, ну…прямо сейчас найти тебе девушку на одну ночь. Любую, какую только пальцем ткнешь. Только скажи… — Так ведь ты по мужчинам, Сонхун. И я, как видишь, тоже. В чём же тогда проблема? — Хисын лениво, с изящным превосходством приподнял идеальную бровь, глядя на прижатого к постели юношу с откровенной, неприкрытой издёвкой кукловода. — Я не по мужчинам. Я натурал, — упрямо, сквозь плотно сжатые зубы, почти со звенящей яростью отрезал Сонхун. — Да? Неужели? — Хисын низко, утробно хмыкнул, наклоняясь ещё ближе, так что его горячее, пахнущее дорогим алкоголем дыхание опалило дрожащие губы Пака. — Но тогда будь так добр, Лилия, объясни мне одну маленькую деталь: как парень, который раз за разом позорно никак не реагировал на обнаженные женские тела, умудрился кончить, просто завороженно глядя на гей-порно? А когда я ласкал тебя в твоей же собственной квартире, прижав к стене? Даже не смей сейчас лгать мне в лицо, будто ты тогда громко стонал, просто отчаянно прося о помощи. — Я… Эм… Нет! Это просто… — Сонхун испуганно запнулся на полуслове, чувствуя, как в его голове мгновенно воцарился полнейший, неконтролируемый хаос, а последние иррациональные мысли и лихорадочные, глупые оправдания путались и разбивались друг о друга, не позволяя выстроить ни одной мало-мальски убедительной фразы. — Да, наверное, это чертовски тяжело — всю свою сознательную жизнь искренне считать себя стопроцентным натуралом, а потом в один-единственный момент беспощадно осознать, что всё это время ты лгал самому себе, — мягко, с вкрадчивым, напускным сочувствием протянул Хисын, неторопливо обводя кончиком указательного пальца дрожащий контур его искусанных губ. — В такое разрушение иллюзий действительно сложно поверить с первого раза. Но ты ведь уже далеко не маленький, наивный ребёнок, Сонхун. Пора наконец набраться смелости и принять эту реальность. И заодно — свое истинное, подавленное влечение к парням. — Н-нет… Такое просто не может… не может быть правдой… — едва слышно прошептал Сонхун, задыхаясь под тяжестью чужого тела и чувствуя, как его сознание, точно зеркало под ударом молота, окончательно рассыпается на мелкие, острые части. Он просто не мог быть геем. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах. Подобное признание в одночасье ломало, перечёркивало и превращало в пепел всю его привычную, выверенную годами картину мира. Пак всю жизнь рос в абсолютной уверенности, что его, как и всех вокруг, привлекают исключительно женщины. Он упрямо, раз за разом пытался заводить с ними отношения, пытался спать с ними — пусть даже каждая такая постыдная попытка неизбежно заканчивалась унизительными, выбивающими почву из-под ног осечками. Пак искренне, свято верил, что вся проблема кроется в какой-то глубокой временной психологической травме, скрытом блоке или затяжной болезни, из-за которой его мужской организм просто временно дает сбой. Он отчаянно надеялся, что рано или поздно, с помощью врачей или правильного человека, он обязательно «выздоровеет» и станет точно таким же, как все остальные нормальные, здоровые и понятные мужчины вокруг. Но принять такую чудовищную, вывернутую наизнанку реальность? Принять то безжалостное откровение, что его собственное тело с самого начала бунтовало лишь потому, что требовало совершенно, кардинально другого? Это осознание было слишком разрушительным, слишком болезненным для его израненного эго. — Тебе совершенно незачем так много и мучительно думать, Сонхун, — ласково, почти гипнотизирующе, проникая этим звуком под самую корку сознания, прошептал Хисын. Мужчина медленно, не разрывая удушающего зрительного контакта, перехватил свободную ладонь Сонхуна, которая до этого мгновения судорожно, до побелевших костяшек сжимала измятую простыню, и настойчиво, палец за пальцем, переплёл свои длинные, горячие пальцы с его холодными руками. — Просто доверься мне и позволь ненадолго избавить тебя от всего этого давящего ментального мусора. Я обещаю тебе, котёнок: сегодня ночью ты напрочь забудешь обо всех своих мнимых проблемах и страхах. Сонхун сквозь пелену едва выступивших на глазах слёз посмотрел на их намертво переплетённые, зафиксированные на шёлке руки, отчетливо чувствуя, как чужое, властное тепло непоправимо проникает глубоко под его кожу. Последние защитные барьеры и ментальные стены, которые он так усердно, по крупицам выстраивал эти недели, рушились прямо сейчас с оглушительным, похоронным треском. — Я, наверное, окончательно сошёл с ума, если соглашусь на такое дерьмо, — глухо, с едва различимой, горькой и обреченной усмешкой выдавил он, бессильно закрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от нависшего над ним кошмара. — Иногда лучший способ расслабиться — просто ненадолго напрочь забыть о существовании здравого смысла, — вкрадчиво ответил Хисын, и его тихий голос, пропитанный ядом искушения, заструился над самым лицом парня. На самом деле, будь на то исключительная, абсолютная воля Ли, он бы ни за что в жизни не стал тратить столько драгоценного времени и ментальных сил лишь ради того, чтобы часами переубеждать этого глупого, упрямого мальчишку и утонченно уговаривать его наконец покорно лечь под себя. В любой другой, привычной для него ситуации он бы уже давно взял всё, что хочет, жестко и стремительно, наплевав с высокой колокольни на любые истошные протесты, сопротивление и горькие слёзы. Но какое-то странное, глубокое и необъяснимое чувство внутри Хисына упорно удерживало его от привычной, первобытной грубости. Он и сам до конца не был способен осознать, что это за глупый, иррациональный порыв. Может быть, жалкие остатки извращённой, похороненной под слоями цинизма совести не позволяли ему прямо сейчас просто взять и окончательно, с мясом растоптать этого хрупкого, невинного и чистого ангела? Да хрен его знает. Но прямо сейчас, в этот самый интимный момент, ему до дрожи в суставах хотелось, чтобы Сонхун сломался сам. Добровольно. Сдался на милость победителя, признавая свое тотальное поражение. — Ты ведь всё равно не собираешься меня отпускать, тогда в чём вообще смысл этой твоей приторной, лживой речи? — глухо, превозмогая сковавший тело страх, спросил Сонхун и, распахнув веки, прямо, с отчаянным вызовом посмотрел в тёмные, непроницаемые глаза над собой. Хисын на секунду замер, словно наткнувшись на острую грань чужого упрямства. Холеное лицо его на мгновение хищно ожесточилось, разглаживая маску напускного дружелюбия, а в бордовом, удушливом полумраке апартаментов с новой силой повисла тяжёлая, звенящая до боли в ушах тишина. — Ты и вправду порой невыносимо, до зубовного скрежета раздражаешь, Лилия, — со звучным, коротким и тяжёлым вздохом произнёс Хисын, раздраженно качнув головой. Его недавний ласковый, гипнотизирующий и усыпляющий бдительность тон тут же, без следа слетел, обнажая скрывающуюся под ним привычную, прагматичную и беспощадную жёсткость доминатора. — Я трахну тебя в любом случае, и тебе это прекрасно известно. Просто переступи через свою дурацкую гордость и считай меня очередной шлюхой, которая пришла сегодня ночью лишь для того, чтобы тебя ублажать. И всё. Сонхун резко, осекшись на полувдохе, замолчал, словно на полной скорости наткнулся на невидимую, монолитную бетонную стену. Циничные, хлесткие слова этого ублюдка наотмашь, до кровавых ссадин ударили по его уязвимому мужскому самолюбию, но ещё сильнее, отрезвляюще подействовало то, как длинные пальцы Хисына, всё ещё намертво переплетённые с его собственными, вдруг до глухого хруста сжали его холодную ладонь. Сильно, грубо, абсолютно собственнически, причиняя ощутимую физическую боль и без слов давая понять: отсчет пошел на секунды, и пощады больше не будет. Сонхун отчаянно, до рези в глазах всматривался в безупречно точёное лицо мужчины, нависшего над ним, в последней, глубоко затаённой надежде считать хоть какую-то искреннюю, человеческую эмоцию за этой непроницаемой циничной маской, но всё было абсолютно тщетно. Для Сонхуна, который только-только, буквально наощупь учился понимать и трактовать чужие чувства, эта ментальная задача оказывалась слишком трудной, практически невыполнимой. Настоящие психопаты не умеют раскаиваться по определению, и Хисын в эту самую секунду явно, глубоко злился лишь на то, что его тонкая, красивая игра в изящное соблазнение была так грубо, безжалостно разрушена прямой и неприглядной правдой. Пак лишь тяжело, обречённо сглотнул вязкую слюну, отчётливо чувствуя, как по напряжённой спине пробежал новый, контролируемый, но оттого не менее ощутимый трепет первобытного страха. Где-то глубоко в подсознании он ведь с самого начала их кошмарного знакомства прекрасно понимал: этот ублюдок рано или поздно непременно захочет получить нечто гораздо большее, чем просто вынужденные, горькие поцелуи и судорожная, быстрая мастурбация в тесных штанах. Сонхун знал это. Осознавал всем своим существом. Но этот проклятый день наступил так чертовски скоро, так безжалостно застав его врасплох прямо посреди удушливого пространства чужого ночного клуба, что скрывать подступающий к самому горлу липкий страх становилось уже почти невозможно. И раз уж ему пришлось в эту ночь окончательно разменять призрачную свободу Рики и свою собственную, выпестованную гордость на этот бордовый вечер — назад дороги больше не было. — Ты реально…ебанутый. Просто сделай то, что так сильно хотел, и наконец оставь меня в покое! — в сердцах, ломая собственный голос, бросил Сонхун, чувствуя, как от невыносимого сокрушительного бессилия к горлу подступает горячий, злой ком невыплаканных слёз. С огромным трудом, превозмогая сопротивление, он вывернул онемевшую ладонь из железной хватки Хисына и упрямо, дерзко отвернул голову в сторону, уставившись невидящим взглядом в глухую тёмную стену. Смотреть на этого порочного придурка и уж тем более воочию наблюдать за тем, как этот безумный болван собирается хладнокровно порвать ему задницу, ломая его физиологию, у Пака не возникло ни малейшего желания. Каждое выплюнутое слово давалось ему с невероятным физическим трудом, а внутри всё буквально разрывалось и кричало от удушающей несправедливости происходящего. А Хисын на эту отчаянную вспышку лишь тихо, разочаровывающе снисходительно усмехнулся, обнажая кончики зубов. Его совершенно, ни капли не задели эти яростные чужие оскорбления — скорее наоборот, вынужденная, выстраданная покорность Сонхуна, пусть и приправленная этой детской, бессильной злостью, его тёмное эго полностью и абсолютно устраивала. Не теряя больше ни единой секунды на пустые, бессмысленные разговоры, окончательно потерявшие всякий вес, мужчина без колебаний взялся за дело. Его длинные, сильные пальцы, привыкшие к абсолютному контролю, действовали удивительно сноровисто, выверено и пугающе спокойно. Сонхун даже пикнуть не успел, как Хисын точными, уверенными движениями стянул с него плотные джинсы и футболку, буквально за какую-то ничтожную минуту оставив беззащитного парня на скользком шёлковом покрывале в одних лишь боксерах. От хлынувшего прохладного воздуха кондиционированной VIP-комнаты по бледной, обнажённой коже Пака мгновенно побежали крупные, болезненные мурашки, заставляя его судорожно, инстинктивно сжаться всем телом. Сонхун лежал неподвижно, словно каменное изваяние, намертво уставившись остекленевшим взглядом в одну-единственную, случайную точку на темной стене, и испуганно, смущённо бормотал себе под нос всё, что хаотично роилось в его воспаленном сознании: об этой унизительной ситуации, о безмятежно спящем за стеной Рики, о своей окончательно разрушенной жизни и о самом Ли. Губы Пака едва заметно, лихорадочно шевелились в полумраке, выдавая его крайнюю, пограничную степень нервозности и ментального срыва. Однако Хисын, монументально нависая сверху и с неослабевающим, почти хирургическим интересом наблюдая за каждым мимическим движением на лице младшего, по всей видимости, за долгие недели своей маниакальной слежки научился безупречно читать по чужим губам. Он безошибочно, с полуслова улавливал каждое тихое, матерное и полное отчаяния слово, которое Сонхун тщетно пытался скрыть в складках шёлка, и это бессильное сопротивление лишь искренне забавляло искушенного преследователя, разжигая внутри его груди ещё более темный, азартный огонь. Хисын начал свое неторопливое восхождение с беззащитной шеи. Его горячий, влажный язык медленно, с намеренным нажимом скользнул по чувствительной, натянутой до предела коже, заставляя Сонхуна против воли, в судорожном спазме вздрогнуть всем своим телом. Ли жадно, до хрипа в легких втягивал носом воздух у самой его ключицы, улавливая свой самый любимый, до безумия родной аромат Пака — ту самую неповторимую, чистую смесь белого мускуса и едва уловимой, сладковатой ванили. Но к ним по-прежнему, острой занозой примешивалась та самая чужая, легкая цветочная нотка парфюма девочки, и это осязаемое, вещественное напоминание о том, что еще полчаса назад Сонхун мягко улыбался кому-то другому, по-настоящему, дико бесило Хисына, ломая его хваленое самообладание. Словно пытаясь начисто перекрыть, физически выжечь этот проклятый чужой запах из пор его тела, Ли стал грубо, глубоко и болезненно засасывать нежную белоснежную кожу. Он оставлял один за другим яркие, наливающиеся багровой кровью следы, которые уже завтра утром станут для Сонхуна несмываемым, позорным клеймом чужой абсолютной власти. Одной рукой Хисын медленно, весомо и жестко оглаживал парня по худым рёбрам, заставляя его судорожно, в невольном физиологическом отклике выгибаться навстречу этим пылающим касаниям, а второй ладонью уверенно удерживал собственный немалый вес на локте, полностью и безраздельно контролируя каждое мимолетное положение их сплетенных тел. Маленьким, но неизменно самым сильным, почти маниакальным фетишем Хисына всегда были ключицы. Он питал непреодолимую слабость к утончённым, хрупким линиям человеческого тела, и у Сонхуна этот анатомический рельеф был просто идеальным — острым, точёным, словно высеченным искусным скульптором из дорогого, холодного мрамора. Мужчина переместился чуть ниже и резко, ощутимо, до багрового следа укусил Пака за самую выступающую, беззащитную косточку. Из упрямо отвёрнутых, плотно сжатых уст Сонхуна тут же, против его воли, вырвался тяжёлый, рваный выдох, мгновенно смешавшийся с глухим стоном чистой физической боли. Пак до рези в веках зажмурил глаза, по-прежнему отчаянно отказываясь смотреть на своего мучителя, но его собственное тело, окончательно предав своего хозяина и его ментальные барьеры, уже начинало медленно, необратимо плавиться под этими уверенными, собственническими и удушающими ласками. Горячий, влажный язык Хисына медленно, смакуя каждый миллиметр кожи, спускался всё ниже по бледной, судорожно вздымающейся груди, оставляя за собой блестящую мокрую дорожку, тускло поблескивавшую в бордовом полумраке апартаментов, пока наконец не остановился у аккуратных розовых сосков. Мужчина сперва лишь слегка, дразняще, на пробу облизнул один из них, проверяя, насколько чутко и глубоко Сонхун отреагирует на столь интимное прикосновение. Оказалось — пугающе, феноменально чувствительно. Пак рвано, со свистом вдохнул ртом воздух, а под его кожей пронеслась мелкая, неудержимая дрожь. Хисын самодовольно, с полным осознанием своего превосходства ухмыльнулся прямо в его грудь. За свою насыщенную жизнь он спал со многими партнерами, и его богатый, изощренный опыт позволял безошибочно заставить таять и умолять о пощаде даже самую холодную, демонстративно нечувствительную кожу. Он начал методично, со знанием дела оглаживать сосок круговыми движениями языка, заставляя нежно-розовый бусинку стремительно сжиматься и твердеть от невольного возбуждения. Сонхун до крови закусил изнутри нижнюю губу, из последних сил пытаясь сдержать рвущиеся наружу постыдные звуки. Странные, совершенно незнакомые, щекотливые импульсы сладкой судорогой затапливали его грудную клетку, напрочь мешая здраво мыслить и выстраивать логические цепочки. А когда Хисын подключил к этой пытке свободную руку, начиная одновременно играть со вторым соском — мягко оттягивая его подушечками пальцев и плавно, весомо массируя у основания, — Сонхун зажмурился так сильно, что под его веками поплыли ломаные цветные круги. Он отчаянно, изо всех сил, каждой клеточкой своего существа не хотел чувствовать этот обжигающий, постыдный и противоестественный для него жар, но его собственное тело предательски шло на поводу у чужих профессиональных ласк, полностью и цинично игнорируя любые безмолвные протесты разума. Хисын, разумеется, с жадным, хирургическим вниманием замечал каждую из этих подсознательных реакций: и этот судорожный, застрявший в горле вздох, и то, как Пак в бессильной попытке спрятаться от самого себя всё сильнее вдавливался затылком в прохладные шёлковые подушки. Мужчина никуда не спешил, упиваясь своей абсолютной властью. Он спокойно, с хищным и расчетливым терпением ждал того самого переломного момента, когда Сонхуну этих изощренных ласк станет мало, когда физиология окончательно сокрушит ментальные барьеры. Похоть — один из самых коварных и опасных врагов человеческой природы. Она страшна далеко не сама по себе, а тем, что умеет за считанные секунды напрочь, без следа заглушать любой, даже самый стойкий, тренированный разум. Она способна сокрушить, растоптать и поставить на колени даже самого гордого, упрямого и неприступного человека, превращая его в безвольного раба собственных рецепторов. И сегодняшней беззащитной жертвой этой всепоглощающей, темной похоти суждено было стать именно Сонхуну. Парню, который до этого рокового момента ещё ни разу в своей жизни не сталкивался с настоящим, диким и первобытным животным влечением и понятия не имел, как пугающе легко оно способно затмить, стереть в порошок всё его хвалёное, выстроенное годами «я». Хисын прекрасно, до мельчайших нюансов знал эту психологию: стоит Сонхуну лишь однажды осязаемо, до глубины подсознания прочувствовать этот обжигающий вкус, сойти с ума от чистой, незамутненной физиологии под его опытными руками — и он больше никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет оторваться от этого порочного источника. — Глядя на тебя сейчас, я, признаться, начинаю искренне верить в какие-то высшие силы. Потому что создать столь безупречное тело — это чистое, неоспоримое божественное искусство, — тихо, с глубоким, опаляющим придыханием произнёс Хисын, нехотя, словно преодолевая внутреннее сопротивление, отстраняясь от его тяжело вздымающейся груди. Ли в эту секунду был готов без колебаний поставить всё своё колоссальное состояние, все свои элитные дома, счета и теневой бизнес на то, что ни один парень, с которым он трахался до этого знаменательного дня, даже близко не стоял рядом с Сонхуном. В Паке в этот бордовый полумрак всё казалось запредельно идеальным: от фарфоровой, светящейся в неоне кожи до утончённых, чистых и благородных линий силуэта. И одно только осознание того, что прямо сейчас, в этих закрытых апартаментах, он может творить с этим безупречным, беззащитным телом всё, что ему вздумается, заставляло его собственный холодный, расчётливый разум отключаться, уступая место дикому, голодному и не знающему жалости животному инстинкту доминирования. — Можешь… просто молча делать свои дела? — едва слышно, сквозь нарастающий гул в ушах выдавил Сонхун. Чтобы хоть как-то заглушить собственное рваное, предательское дыхание и силой удержать внутри подступающие к горлу постыдные стоны, он упрямо, до глубоких следов от зубов закусил костяшку собственного указательного пальца, презирая себя за минутную слабость. — Конечно же, нет, — Хисын низко, утробно хмыкнул, плавно скользнув своими тяжелыми, горячими ладонями ниже по его телу, очерчивая рельеф узких бёдер и заставляя Сонхуна внутренне вздрогнуть от этого жеста. — Обычно я терпеть не могу разговоры во время секса. Но ради тебя, котёнок, и уж тем более ради твоей тщательно скрываемой любви к моему голосу, я, пожалуй, сегодня сделаю исключение из своих железных правил. Мужчина, не разрывая этого тактильного контакта, медленно опустился еще ниже и запечатлел долгий, влажный и обжигающий поцелуй прямо в самый центр подтянутого, идеального живота Сонхуна, заставляя того прерывисто, судорожно выдохнуть и еще сильнее, до предела втянуть воздух в легкие. — И кто… кто тебе вообще сказал, что мне якобы нравится твой голос? — окончательно не выдержав этого издевательского давления, Сонхун резко, порывисто повернул голову обратно и в упор, со звенящим вызовом посмотрел на Хисына. И сделал он это, как оказалось в ту же секунду, абсолютно зря. В этом густом бордовом полумраке приватных апартаментов, со взъерошенными тёмными волосами и хищным, окончательно потемневшим от первобытного вожделения взглядом, этот мужчина выглядел слишком, непозволительно и пугающе сексуально. Прямой, не замутненный барьерами зрительный контакт подействовал на дезориентированного Сонхуна как мощный, сокрушительный разряд электрического тока — приятная, горячая и тягучая волна мгновенно прошила весь его позвоночник сверху вниз и ощутимо ударила прямиком в пах. Внутри, в самом низу живота, всё сладко, истомно заныло, требуя совершенно не того, о чем упрямо твердил разум. — Ты сам и сказал, — Хисын самодовольно, с ленивым торжеством ухмыльнулся, мгновенно, с полувзгляда заметив, как испуганно расширились зрачки Пака от этого близкого визуального контакта. — Когда набрался в полный хлам в мою самую первую ночь в твоей квартире. Неужели ты умудрился так глупо забыть об этом, Лилия? — Бред… Полнейший бред… Мне не нравится твой голос, поэтому просто заткнись мать твою, — испугавшись собственной мгновенной, бесконтрольной телесной реакции, которая выбивала из-под ног последнюю почву, поспешно буркнул Сонхун, вновь пытаясь спрятаться за маской безразличия. — Ты в целом мне не нравишься. Ни единой деталью. Сонхун снова упрямо, с болезненным ожесточением отвернулся к темной стене, отчетливо чувствуя, как предательски и нестерпимо горят его уши в этом бордовом полумраке. Он отчаянно, из последних ментальных сил пытался судорожно убедить себя в своей глубокой, абсолютной ненависти к этому порочному человеку, пока сильные, тяжелые руки Хисына медленно, но пугающе уверенно ложились прямо на плотную резинку его боксеров, готовые безжалостно избавить его от этой последней, жалкой преграды. — Конечно, котёнок, как скажешь, — Хисын лишь снисходительно, с тихим превосходством ухмыльнулся на его очередные детские, наивные попытки отгородиться от неизбежного финала. Мужчина по-прежнему принципиально не стал торопиться, смакуя каждую секунду чужого падения. Он принялся дразняще, с издевательской медлительностью играть с резинкой нижнего белья Сонхуна, то слегка, до предела оттягивая её пальцами, то с тихим хлопком отпуская обратно на бледную кожу. Его горячие ладони плавно, весомо скользили по внутренней, самой чувствительной стороне бёдер юноши, оставляя после себя ощутимые багровые следы на мягкой коже и изредка прикусывая зубами эту нежную плоть. Длинные стройные ноги Сонхуна едва заметно, но непрерывно подрагивали — Пак волновался и паниковал так сильно, что это густое физическое напряжение, казалось, буквально передавалось по воздуху, делая атмосферу в комнате почти осязаемой. Но Ли это ничуть не смущало и не останавливало. Напротив, благодаря своему опыту, он прекрасно знал, как именно нужно обращаться с испуганными, растерянными девственниками в этом интимном деле, чтобы они в конечном итоге полностью, без остатка потеряли над собой всякий контроль. Одним точным, слитным и резким движением Хисын окончательно стянул с него боксеры и, даже не взглянув, небрежно швырнул их куда-то в темноту на ковровый пол. Возбужденная плоть Сонхуна к этому моменту уже была весьма ощутимо напряжена от одного лишь контраста температур и прикосновений, но ещё далеко не полностью — и Хисын вознамерился немедленно, со всем присущим ему мастерством это исправить. — Сонхун, скажи, тебе когда-нибудь делали минет? — низким, интимным полушёпотом, от которого вибрировал воздух, спросил Хисын, плавно смещаясь по матрасу вниз и нависая над самым его пахом. — Зачем тебе… знать? — сквозь плотно, до белизны сжатые зубы выдавил Сонхун, упрямо отказываясь опускать взгляд и смотреть на то, что происходит внизу. — Так делали или нет? — с тяжелым, властным нажимом повторил свой вопрос Хисын, и его широкий большой палец требовательно, дразняще надавил на самую чувствительную головку члена, заставляя парня судорожно вздрогнуть всем телом. — Делали… — тяжело, рвано и надломленно выдохнул Сонхун, понимая, что отпираться глупо. От этого одного-единственного, мимолетного прикосновения по его изголодавшемуся телу уже разлилось опасное, слишком сладкое и лишающее воли тепло. Хисын довольно, с кошачьим изяществом прикрыл глаза, упиваясь своей безоговорочной победой над чужим целомудрием. Мужчина плавно опустился ещё ниже к раскинувшемуся на простынях телу и начал с самого основания, медленно, с тягучим нажимом проводя горячим, влажным языком вверх, вдоль натянутой до предела плоти, до самой чувствительной головки. Сонхун в ту же секунду судорожно, ломаясь в костях, выгнулся в пояснице, безвольно вжимаясь лопатками в податливый матрас и теряя остатки контроля. Зафиксировав этот первый всплеск чистой физиологии, Ли аккуратно взял в рот только самую верхушку, слегка, дразняще посасывая её и прощупывая скрытые пределы чужой уязвимости, а после, не давая парню опомниться, стал заглатывать член всё глубже и глубже, задавая размеренный, уверенный и сокрушительный в своей точности темп. — М-мха… — первый по-настоящему громкий, несдерживаемый и порочный стон сорвался с искусанных губ Сонхуна, когда его сознание окончательно, безвозвратно окутало этой невероятной, удушающей и лишающей рассудка эйфорией. Он снова отчаянно, почти до крови закусил костяшку пальца, тщетно пытаясь сдержать себя и вернуть остатки хваленого самообладания, но предательские, полные животного наслаждения звуки всё равно рвались наружу, эхом разлетаясь по комнате вопреки всей его упрямой гордости. Хисын делал это слишком кайфово, слишком профессионально — у этого ублюдка в этом деле был просто ебаный, неоспоримый талант. Каждый влажный толчок его языка, каждое плотное движение губ были выверены до ничтожного миллиметра, заставляя рецепторы Сонхуна буквально взрываться. Ли действительно был чертовски, до безумия хорош абсолютно во всех сферах и проявлениях секса. Разумеется, за единственным и принципиальным исключением роли пассива — здесь, на этой территории, он всегда оставался непреклонным, авторитарным доминантом. За свою насыщенную жизнь он обожал пробовать самые разные, порой весьма искушенные вещи, никогда не ограничивая свои темные фантазии рамками общественных приличий: от изысканных, дорогих секс-игрушек и шелкового белья до сложных психологических манипуляций и глубоких ролевых игр. Он изучил чужую анатомию удовольствия от и до, превратив секс в осязаемую науку власти. Именно поэтому его сексуальный опыт был в сотни раз больше, изощрённее и богаче, чем у всех прошлых, неопытных партнёров Сонхуна вместе взятых. И прямо сейчас Пак на собственной шкуре, сквозь пелену подступающего оргазма, отчетливо ощущал, каково это — оказаться игрушкой в руках абсолютного, не знающего жалости мастера. Хисын действовал с такой поразительной точностью, словно перед его мысленным взором была разложена детальная, безупречно изученная анатомическая карта тела Сонхуна. Его горячий, подвижный язык искусно обвивал налившиеся напряжённые вены, точечно надавливая и посасывая плоть с такой выверенной силой, что Пак едва не терял сознание от накатывающих одна за другой сокрушительных волн удовольствия. Член Сонхуна под этим натиском стал ещё больше, полностью, до предела заполняя чужой влажный рот. Хисын, мастерски и уверенно подавляя собственный рвотный рефлекс, явно намеренно заглатывал всё глубже, с каждым разом стремясь к тому, чтобы пульсирующая головка упёрлась прямо ему в глотку, доводя Пака до ментального безумия. Сонхун в глухом беспамятстве закатывал глаза, судорожно хватая ртом воздух. В его голове действительно не осталось ни единой связной, логической мысли — всё вымело начисто, стерло в порошок этим диким катарсисом рецепторов. Перед внутренним взором изредка, с каждым глубоким толчком, вспыхивали яркие белые сполохи, а вся вселенная сузилась до бордовых стен приватной комнаты и умопомрачительного, плавящего кости жара между ног. Разум окончательно затуманился, уступая место чистым, первобытным животным инстинктам. Сонхуну в этот момент до безумия, до болезненной дрожи в напряженных пальцах хотелось запустить руку в эти густые русые волосы Хисына, властно прижать его к своему паху, чтобы ускорить темп, но он застыл в полнейшей нерешительности. А можно ли мне это делать? Вдруг это разозлит его, нарушит его правила? Что если этот расчетливый ублюдок прямо сейчас поднимется и просто уйдёт, оставив меня на этой мучительной грани? Этот внезапный, удушающий и постыдный страх остаться без чужих ласк заставил Пака судорожно сдержаться, окончательно ломая остатки его упрямой воли. Заметив это мимолетное внутреннее метание и то, как дернулись чужие ладони на шелке, Хисын на секунду отстранился от испускающей жар плоти, оставляя на влажной коже блестящую дорожку слюны, и хищно, самодовольно ухмыльнулся, глядя на Пака снизу вверх: — Котёнок, ты так и будешь продолжать смотреть по сторонам? — его низкий, вибрирующий отголосками страсти голос заставил Сонхуна судорожно сжать бёдра. — Думаю, всё самое интересное для тебя сейчас происходит как раз между твоих ног. Сонхун отчаянно, до последнего патрона не хотел признавать своего поражения перед этим человеком, но скрывать очевидное, кричащее физиологическое влечение было уже окончательно глупо: ему до безумия, до глухой темноты в глазах и звона в ушах хотелось воочию увидеть это порочное зрелище. Пересилив остатки упрямого стыда и ломая собственное «я», он медленно, тяжело повернул голову на шёлковой подушке и посмотрел вниз, на свой пах. Прямо на него снизу вверх, сквозь пелену русых прядей, уставились прожигающие, властные и абсолютно тёмные глаза Хисына, в которых метались искры опасного торжества. Мужчина, зафиксировав этот чужой, ломающийся взгляд и не разрывая гипнотического зрительного контакта, дразняще, медленно и игриво лизнул самый кончик его сочащейся плоти. Увидев это мгновенно вспыхнувшее, дикое и голодное нетерпение в расширенных зрачках своей Лилии, Хисын самодовольно, утробно усмехнулся. Он уверенно перехватил свободную, подрагивающую руку Сонхуна, которой тот всё ещё тщетно пытался зажимать собственный рот, сдерживая постыдные звуки, и с силой потянул её вверх, настойчиво укладывая его раскрытую ладонь прямо на свои взъерошенные волосы. — Не сдерживайся Сонхун, и просто сделай то, что ты так отчаянно хочешь, — вкрадчиво, с явным, непоколебимым превосходством хищника прошептал Хисын, обжигая чувствительный пах Пака своим горячим, прерывистым дыханием. — Я слишком отчетливо вижу в твоих глазах это первобытное вожделение. Вижу, как тебе не терпится сорваться с поводка и протолкнуть свой член мне в глотку как можно глубже. Ну же, смелее. С этими хлёсткими, выбивающими воздух словами Ли снова плотно взял его пульсирующий член в рот, продолжая неотрывно, прицельно и тяжело смотреть Сонхуну прямо в самую душу, выжигая там любые воспоминания о прошлой жизни. Сонхун заворожённо, словно околдованный зловещей магией, смотрел вниз, будучи абсолютно не в силах отвести затуманенный взгляд от того, как его собственная, горячая плоть раз за разом плавно исчезает и вновь появляется в мокром кольце губ этой мужчины. Вкус этого запретного, отравленного плода в одно мгновение сорвал последние ментальные тормоза и барьеры. Пальцы Сонхуна судорожно, до боли в суставах сжались, глубоко зарываясь в густые, удивительно мягкие русые волосы Хисына, и он, окончательно ведомый чистым инстинктом, начал самостоятельно, рвано направлять чужие движения. Стоило Ли в очередном пассаже взять недостаточно глубоко, лишь оглаживая губами ствол, как Сонхун, поддавшись неосознанному животному импульсу, с силой надавил ладонью на его затылок, заставляя принять себя до самого эластичного основания. И Хисын, к его глубокому шоку, беспрекословно подчинился этой внезапной грубости, послушно принимая каждый глубокий, отчаянный толчок в свою глотку и лишь утробно, удовлетворенно рыча где-то в самой глубине зажатого горла. Сонхуну дали этот долгожданный, кружащий голову вкус власти, и от этого призрачного, обманчивого контроля он просто пьянел, окончательно и безвозвратно теряя всякую связь с окружающей реальностью. Его глаза то и дело блаженно, бессильно закатывались под веки, но дикое, неодолимое желание воочию видеть, как его глубоко и покорно берут, заставляло снова и снова фокусировать затуманенный взгляд на Хисыне. Громкие, рваные и откровенные стоны один за другим беспрепятственно вылетали из его груди — теперь никакие укусы собственных пальцев или губ не способны были удержать ту колоссальную эйфорию, которая затапливала его сознание до самых краёв. Финальная разрядка неотвратимо приближалась с каждым новым, глубоким толчком. Сонхун отчаянно, из последних сил не хотел кончать так позорно быстро, отчетливо чувствуя, как сладостная, тягучая судорога уже горячей волной подступает к самому низу живота, но и приказать Хисыну остановиться у него попросту не было ментальных сил. Впрочем, искушенный мужчина сам всё прекрасно понял по изменившейся анатомии. Почувствовав, как чужая плоть во рту сильно напряглась, увеличилась и рвано запульсировала, Ли плавно, без лишней спешки отстранился. Напоследок он дразняще, смачно мазнул мокрыми губами по самой головке и посмотрел сверху вниз на тяжело дышащего, раскрасневшегося Пака. — Потерпи еще немного, котёнок, — тихо, с обжигающим придыханием выдохнул он. Хисын плавно потянулся к прикроватной тумбочке, и Сонхун против собственной воли жалобно, по-детски разочарованно заскулил, когда его внезапно лишили этого обжигающего, спасительного влажного тепла. Ли уверенным движением достал баночку смазки и лаконичную упаковку презервативов. С тихим звуком щёлкнула крышка, и мужчина обильно налил прохладный прозрачный гель себе на ладонь, несколько секунд методично растирая его между пальцами, чтобы согреть до температуры тела. А затем его тяжелая рука скользнула обратно между подрагивающих бёдер Пака, и скользкие пальцы впервые коснулись колечка напряженно сжавшихся мышц. — Так… сразу? Туда?.. — испуганно, со свистом выдохнул Сонхун, мгновенно каменея в пояснице и предпринимая попытку свести ноги. — Нет, конечно же, нет, — успокаивающе, баюкающе отозвался Хисын, пресекая любое сопротивление весом своего торса. Он тут же переместился выше, начиная покрывать шею и чувствительную зону за ухом Сонхуна быстрыми, глубокими и отвлекающими поцелуями, сознательно стремясь переключить всё его паническое внимание со своего паха на эти интимные ласки. — П-подожди… Мне реально… чертовски не по себе, — надломленно пробормотал Сонхун, тщетно пытаясь упереться ладонями в широкие плечи Ли и хоть немного отстраниться. Сама мысль о том, что в его тело, в это скрытое от посторонних глаз место сейчас будут насильно проникать, вызывала внутри дикую, удушающую смесь жгучего мужского стыда и, что было бессмысленно скрывать, самого настоящего, первобытного страха. Это было слишком ново, слишком чуждо и необратимо. — Сонхун, сколько раз мне нужно повторять? Не забивай свою голову лишними, ненужными мыслями, — Хисын мягко, ощутимо укусил его за горячую мочку уха, заставляя судорожно вздохнуть. — Я пытаюсь… вообще-то, — Сонхун снова зажмурился до цветных кругов под веками, чувствуя, как палец, густо покрытый лубрикантом, нажимом надавил на самый вход. — Тогда, может, поцелуемся? — Хисын на мгновение отстранился от его шеи и заглянул в эти затуманенные, полные паники глаза со странной, мягкой и почти нежной улыбкой. — Обещаю тебе, мой язык поможет тебе напрочь забыть обо всём, что сейчас не даёт тебе покоя. — Манипулятор чёртов… — сквозь зубы процедил Сонхун, чувствуя, как внутри от пальца всё сильнее распирает непривычным жаром, но сам же первый порывисто протянул руки вверх, перехватывая Хисына пальцами за четкую линию челюсти и отчаянно притягивая к себе для спасительного поцелуя. Этому ублюдку действительно чертовски, непозволительно повезло с его порочной внешностью и этим низким, бархатным голосом, от вибраций которого внутри всё переворачивалось. Не будь у Ли этого неоспоримого, бьющего наотмашь визуального и аудиального преимущества, Сонхун ненавидел бы его со всей первозданной чистотой своего израненного сердца. Хотя он и сейчас его, безусловно, ненавидел, просто… теперь это чувство стало каким-то размытым, сложным, уже не таким кристально сильным и однозначным, как ему самому отчаянно хотелось бы. Раз уж Хисын сам, своими собственными губами предложил использовать его сегодня как шлюху для чужого ублажения — что ж, почему бы и нет? Сонхун в свои двадцать семь лет ещё ни разу в жизни не испытывал по-настоящему удачного, сносящего крышу и выжигающего лёгкие секса, после которого хотелось бы до хрипоты кричать от животного кайфа. И раз уж судьба в этой бордовой клетке подкинула ему такого искушённого, готового на всё добровольца, было бы верхом глупости не использовать этот шанс на полную катушку. То, что он на самом деле оказался латентным геем, Пак до конца принимать своим консервативным разумом по-прежнему отказывался, но конкретно на этот безумный вечер решил просто позволить себе плыть по течению, отключив внутреннего цензора. Их губы впились друг в друга с неистовой, сокрушительной и голодной силой, словно два столкнувшихся в темноте поезда. В самые первые секунды этого глубокого поцелуя Сонхун упрямо, из последних сил держал глаза открытыми, отчаянно и слепо цепляясь за эти жалкие остатки ментального контроля — он ни за что на свете не хотел добровольно показывать этому ублюдку свою тотальную уязвимость. Хисын тоже не закрывал глаз, но совсем по другой, гораздо более пугающей причине: он с откровенным, хищным и маниакальным наслаждением впитывал каждую мимическую деталь лица Сонхуна, буквально смакуя его внутреннее сопротивление и чувствуя, как под его напором ломается чужой хребет. Однако долго сдерживать этот профессиональный, лавинообразный натиск Ли было выше любых человеческих сил. Горячий язык Хисына сплетался с его собственным так искусно, тягуче и глубоко, что это интимное прикосновение мгновенно отозвалось во всём теле неземным, сокрушительным удовольствием, отдавая пульсацией в самый пах. Мягкие, но в то же время требовательные губы старшего и обжигающий жар его рта шаг за шагом беспощадно выбивали у Сонхуна последнюю почву из-под ног, окончательно сводя его рецепторы с ума. В какой-то переломный момент выстроенные барьеры Пака рухнули с похоронным треском. Веки сами собой тяжело, бессильно закрылись, погружая его в беспамятное, густое и удушающее блаженство. Разум окончательно заволокло сладким, липким туманом, и Сонхун, полностью потерявшись в этих новых ощущениях и напрочь забыв о своей напускной, защитной ненависти, инстинктивно подался всем торсом навстречу чужому телу. Он в угаре оргазменного предвкушения даже не заметил, как его пальцы, до этого судорожно сжимавшие челюсть Хисына, расслабились, перетекая в совершенно иную форму тактильности, и он начал неосознанно, мягко и нежно поглаживать подушечкой большого пальца чужую точёную скулу, ведомый лишь чистым, оголённым и признавшим свое поражение инстинктом. Хисын отчётливо почувствовал это мягкое, неосознанное прикосновение к своей скуле, и его ухмылка в глубине поцелуя стала ещё более довольной, сытой и торжествующей. Он плавно замедлил сумасшедший темп их губ, переходя на дразнящие, ласкающие покусывания — то за верхнюю, то за нижнюю пухлую губу Сонхуна, деликатно и глубоко посасывая его податливый язык и заставляя Пака беспомощно плавиться в его руках. В то же время его длинные пальцы, густо покрытые прозрачной смазкой, продолжали терпеливо, мягко оглаживать колечко мышц Пака, подготавливая его к большему. Хисын и сам ловил себя на странной, совершенно непривычной для его циничной натуры мысли: ему почему-то до безумия, до зуда под кожей нравилось приносить удовольствие именно Сонхуну. Ли всегда думал исключительно о собственном эгоистичном наслаждении. До сегодняшнего дня он всегда брал то, что хотел, грубо и прямо, заботясь лишь о своем эго. Но сейчас он парадоксально не торопился, растягивая каждую секунду. Ему хотелось шаг за шагом, бережно и одновременно властно открыть для этого упрямого мальчишки весь скрытый, сносящий крышу кайф правильного секса. Когда Сонхун, окончательно разомлев от этих убаюкивающих ласк и тяжелого веса чужого тела, начал нетерпеливо, ведомый чистой физиологией ёрзать по скользкому шёлковому покрывалу и тихо, приглушённо постанывать прямо в мокрый поцелуй, Хисын безупречно подловил нужный момент. Одним плавным, но абсолютно уверенным, точным движением он продвинул первый палец внутрь на всю фалангу. Сонхун резко, всем телом вздрогнул, его бёдра инстинктивно напряглись, а затуманенные глаза распахнулись, в упор уставившись на Хисына с немым, испуганным и беспомощным вопросом. Однако старший полностью, хладнокровно проигнорировал этот панический взгляд. Не давая Паку опомниться, отстраниться и окончательно запаниковать, он лишь крепче, по-хозяйски перехватил его ладонью за затылок, запутывая пальцы в волосах, и жестко продолжил глубокий, собственнический поцелуй. Странное, совершенно новое и доселе неизведанное чувство до краёв наполнило тело Сонхуна. К его глубокому удивлению, это не было дико больно, как он панически и красочно представлял себе в кошмарах. Скорее, внутри появилось давящее, распирающее и непривычное ощущение осязаемой наполненности. Пак тщетно попытался напомнить своему бьющемуся в экстазе разуму, что это всего лишь один палец и расслабляться ещё слишком рано, но настойчивый, интенсивный язык Хисына просто не оставлял его аналитическому мышлению ни единого шанса. Мужчина целовал его так тягуче, горячо и порочно, закручивая внутри такой вихрь чистой, концентрированной химии, что уже через несколько секунд Сонхун, окончательно забыл о пальце, который медленно, плавно и аккуратно начал растягивать его изнутри. Сонхун даже толком не зафиксировал тот переломный момент, когда рядом с первым пальцем плавно протиснулся второй. Точнее, его изголодавшееся тело, конечно, чутко уловило это новое, ощутимо давящее чувство распирания, но воспалённый, дезориентированный мозг просто отказался обрабатывать поступающую информацию — абсолютно все мысли до единой капли были заняты этим одурманивающим, бесконечным и лишающим воли поцелуем. Хисын тем временем действовал предельно аккуратно, но с пугающей мужской уверенностью. Его длинные пальцы внутри медленно, планомерно раздвигались «ножницами», растягивая горячие, невероятно тугие и отзывчивые стенки Пака. Он целенаправленно, словно профессиональный хирург, прощупывал каждый миллиметр чужого нутра, ведя деликатный, искусный поиск той самой заветной точки — средоточия всех латентных нервных окончаний. И спустя пару секунд цель была безошибочно достигнута. Стоило мягкой подушечке пальца вскользь коснуться нужного места, как Сонхун резко дёрнулся всем телом, шумно, со свистом втянув воздух, и распахнул удивлённые, окончательно затуманенные глаза. Хисын тут же неохотно отстранился от его влажных губ, давая обоим сделать глоток спасительного кислорода, но пальцы изнутри не вынул, продолжая фиксировать чужую анатомию. — Эй… с-стой… подожди… — жалобно, почти умоляюще промычал Сонхун, силясь совладать с бешено колотящимся в грудную клетку сердцем. — Почему? Тебе разве не нравится, котёнок? — с хитрой, хищной ухмылкой спросил Хисын, с откровенным наслаждением наблюдая за его яркой реакцией. — Нет… я просто… чувствую что-то слишком странное… — надломленно выдохнул Сонхун, будучи совершенно не в силах подобрать правильное, цензурное слово для этого пугающего, но до безумия приятного ощущения, переворачивающего всё внутри. — Вот это? — вкрадчиво, на грани слышимости уточнил Ли и уже чуть более грубо, целенаправленно и весомо надавил на ту же самую точку. — А-ахх!.. Хисын!.. — Сонхун резко запрокинул голову назад, выгибаясь в пояснице так сильно, что его лопатки едва не оторвались от шёлкового матраса. По всему его телу в ту же микросекунду пронёсся мощнейший, ослепляющий разряд чистого, концентрированного удовольствия. Бледную кожу мгновенно обсыпало крупными мурашками, а дыхание сбилось окончательно, превращаясь в рваные всхлипы. Пак впервые в своей жизни испытывал такое мощное физиологическое потрясение. Это было похоже на затяжное, контролируемое падение в глубокую пропасть абсолютного блаженства, откуда уже физически, ментально невозможно вернуться назад, к прежнему, привычному и понятному миру. И Сонхун с пугающей, отрезвляющей ясностью осознал: он чертовски сильно, до дрожи в коленях не хочет возвращаться. — Впервые в жизни испытываешь подобное удовольствие, м? — низко, вибрируя прямо в его шею, прошептал Хисын и, не давая парню опомниться и вернуть барьеры, начал быстро, ритмично давить пальцами на простату. — Д-да… Это… Боже… — Сонхун отчаянно попытался собрать жалкие остатки мыслей в кучу, чтобы хоть как-то описать этот внутренний, сносящий крышу взрыв своему преследователю. Но эта бешеная скорость, скользкий лубрикант и нарастающее, глубокое давление в самой интимной зоне дарили такое крышесносное наслаждение, что едва зародившиеся слова ломались на мелкие, бессмысленные осколки. Гордость, страх, жгучий стыд — всё это в одночасье отлетело на задний план, теряя всякий смысл. Сонхун больше не хотел бороться со своей природой. Ему хотелось просто раствориться в этом моменте, громко, не таясь стонать на всю комнату и получать от этой чертовски сложной, дерьмовой жизни хотя бы каплю чистой, эгоистичной и всепоглощающей радости под руками этого ублюдка. — Тише… Больше не надо ничего говорить. Просто наслаждайся этим моментом, моя Лилия, — глубоким, бархатным полушёпотом выдохнул Хисын прямо ему в ухо, обжигая влажную кожу своим дыханием. Он ласково, тягуче очертил губами контур острой челюсти юноши и вновь безжалостно спустился ниже, к пульсирующей шее. Сонхун послушно умолк, будучи физически не в силах вымолвить больше ни одного членораздельного слова. Его разум окончательно, безоговорочно капитулировал перед этой безумной, сокрушительной волной эйфории. И именно в этот самый момент, когда парень был полностью дезориентирован и беспомощен, Хисын аккуратно, но настойчиво, с весомым нажимом протиснул к первым двум пальцам третий. Пак судорожно, со свистом выдохнул через нос, выгибаясь дугой. Пальцы его рук сжались с такой неистовой, слепой силой, что гладкая шёлковая ткань простыни жалобно затрещала в его кулаках — казалось, в этом угаре он был готов вырвать этот кусок матраса с корнем. Длинные темные ресницы мелко, испуганно трепетали, а в уголках плотно зажмуренных глаз скопились горячие, крупные слёзы чистого физиологического удовольствия, готовые вот-вот скатиться по бледным вискам. Всё его тело пылало в лихорадочном, удушливом жару, обострённо и пугающе чутко реагируя на каждое мимолётное движение внутри своего нутра. Ли действовал с поистине хирургическим профессионализмом: он плавно, весомо растягивал тугие, но уже податливые стенки круговыми движениями, но при этом ни на одну чёртову секунду не забывал методично, прицельно дразнить и надавливать на пульсирующую простату. Это сочетание было настолько сокрушительным для девственного организма, что у Сонхуна от чистого, незамутненного кайфа начали буквально неметь пальцы ног и рук, а в ушах стоял сплошной звенящий гул. Ведомый оголёнными животным инстинктами, он окончательно потерял всякий человеческий стыд и гордость — его бёдра начали самостоятельно, рвано и неловко поддаваться назад. Пак неосознанно двигался навстречу горячей руке Хисына, стремясь насадиться на его пальцы как можно глубже, лишь бы хоть немного унять этот невыносимый, сладкий и плавящий кости зуд. Конечно, трех пальцев было катастрофически мало для того, чтобы полностью утолить вспыхнувший внутри Пака голодный пожар. Но невероятно умелые, техничные движения Хисына и заданный им сумасшедший, глубокий темп с лихвой компенсировали этот недостаток объема, заставляя Сонхуна заживо плавиться на шёлковом покрывале, словно дорогая восковая кукла в руках искушенного кукловода. Хисын, хищно прищурившись и заметив, как его послушный мальчик уже отчаянно, слепо и грязно двигает бёдрами навстречу его руке, безмолвно требуя гораздо большего, принял решение больше не затягивать эту сладкую пытку. Он резко, одним слитным и безжалостным движением вынул испачканные в смазке пальцы наружу, заставляя расслабившееся, возбуждённое интимное место Сонхуна в ту же секунду судорожно, сиротливо сжимать пустоту. В этой удушливой тишине приватных апартаментов Сонхун, уже абсолютно не отдавая отчёта своим действиям и окончательно потеряв лицо, жалобно, потерянно заскулил от этой внезапной, выбивающей почву из-под ног пустоты внутри своего нутра. Обнажённое колечко мышц Пака пульсировало в полумраке так соблазнительно, влажно и призывно, что у Хисына в груди всё окончательно, с хрустом перевернулось. Ли из последних сил, до скрипа в зубах сдерживал собственное лавинообразное вожделение. Ему до безумия, до глухой темноты в глазах и звона в ушах хотелось прямо сейчас, без всяких прелюдий, с размаху войти в эти узкие, обжигающие стенки и яростно долбиться в них до самого упора — так неистово, глубоко и жестко, чтобы на этом идеальном, плоском и фарфоровом животе Сонхуна с каждым сокрушительным толчком отчётливо, пугающе угадывался рельефный контур головки его члена. Он страстно хотел, чтобы этого некогда упрямого мальчишку просто крупно трясло от дикого животного кайфа под его весом, чтобы завтра утром он не то что сбежать из этого клуба — на собственные ноги встать без чужой помощи физически не смог. И ещё сильнее, извращённее Хисын в эту самую секунду хотел мысленно представить лицо этого чертового психа Кима. Тот ублюдок, который так самонадеянно мнил себя великим кукловодом чужих судеб, непременно сойдёт с ума от бессильной ярости, когда узнает, что человека, которым он так болезненно, маниакально одержим все эти годы, до самого основания оттрахал тот, кого он сам же, совершив фатальную ошибку, нанял для банальной слежки. Эта извращённая, тёмная мысль о скором триумфе над Кимом приятно, горячо грела раздутое эго Хисына. Картина вырисовывалась поистине идеальная, бьющая по всем фронтам. Но изощренная месть вполне могла подождать еще немного — сейчас всё его хищное внимание, весь его ресурс безраздельно принадлежали только Лилии. Сонхун тем временем судорожно, хрипло, со свистом пытался выровнять свое разорванное дыхание, глотая ртом сухой воздух. Всё его податливое тело горело в настоящем лихорадочном жару, совершенно переставая замечать искусственный прохладный воздух комнаты, а по бледным вискам крупными, блестящими каплями катился пот, путаясь в окончательно промокших прядях темных волос. Взгляд парня окончательно, безвозвратно затуманился эйфорией, а зрачки расширились до такой предельной степени, что практически полностью затопили тёмно-коричневую радужку, делая его глаза огромными, бездонными и абсолютно беззащитными перед грядущим финалом. Пак сквозь плотную, удушливую пелену эйфории отрешённо и беспомощно смотрел вверх — туда, где Хисын, монументально нависая над ним в бордовом неоне, уже уверенно, привычным жестом расстёгивал свой тяжёлый кожаный ремень. В тишине комнаты оглушительно раздался резкий металлический щелчок бляхи, следом — шуршание плотной дорогой ткани, и Ли наконец освободил свою внушительную, до предела напряжённую и сочащуюся плоть, готовясь окончательно, безраздельно забрать себе этого гордого ангела. — Неужели… ты действительно собираешься войти в меня с таким… с таким размером? — Сонхун окончательно не выдержал и испуганно, судорожно сглотнул вязкую слюну, во все глаза уставившись на обнажённую анатомию мужчины. У самого Пака был вполне приличный размер и жаловаться в своей жизни не приходилось, но то, что он отчетливо видел сейчас перед собой, вызывало в его девственном сознании неподдельный, почти первобытный ужас. В этом густом полумраке чужая плоть казалась чем-то запредельным, разрушительным и смертельно опасным. — Просто расслабься, котёнок. Всё окажется совсем не так больно и страшно, как ты себе сейчас напридумал, — низко, успокаивающе выдохнул Хисын, чьи зрачки затопило темное вожделение. Держа ситуацию и чужую панику под своим полным, абсолютным контролем, он легко перехватил зубами блестящий квадратный пакетик, с характерным резким треском оторвал край фольгированной упаковки и точным, выверенным до автоматизма движением натянул плотный латекс на свой пульсирующий член. — Нет… Это невозможно. С таким чертовым размером ты там внутри просто не поместишься, слышишь?! — Сонхун панически, лихорадочно покачал головой, инстинктивно пытаясь отодвинуться, уползти назад по скользким шёлковым подушкам. Ледяной страх на мгновение попытался силой протрезвить его затуманенный кайфом разум. — Ты меня просто пополам порвёшь, ублюдок… — Думаешь? Что ж, проверим это прямо сейчас? — хищно, до невозможности сексуально ухмыльнулся Хисын, упиваясь этим минутным чужим сопротивлением. Сонхун отчаянно, судорожно заскользил локтями назад по кровати, сминая шёлк, словно у него действительно всё ещё оставался хотя бы какой-то призрачный, ничтожный шанс на побег из этой ловушки. Но Хисына эта наивная, запоздалая и беспомощная попытка защитить свое целомудрие лишь искренне, глубоко позабавила. На его порочном лице промелькнула снисходительная, хищная ухмылка хозяина положения. Одним властным, резким движением он намертво перехватил пальцами тонкую лодыжку Сонхуна и с ошеломляющей лёгкостью потянул парня обратно на себя — из-за скользких шёлковых простыней податливое тело младшего послушно, беззвучно сдвинулось ближе. И Сонхун упругими, напряжёнными ягодицами вплотную, без единого барьера ощутил горячую, пульсирующую и жёсткую головку члена Хисына, он испуганно, судорожно пискнул, теряя весь свой апломб. — Стой… Умоляю, стой… Мне действительно страшно… подожди хотя бы немного! — взмолился Сонхун, окончательно застывая и каменея под чужим сокрушительным весом. — Конечно, котёнок, всё хорошо. Просто закрой глаза, не думай о плохом и целиком сосредоточься на том, какое невероятное удовольствие ты получишь потом, — обманчиво-мягко, баюкающе отозвался Ли, усыпляя чужую бдительность. Не теряя больше ни одной драгоценной секунды, он подхватил обе длинные, безупречно белоснежные ноги Сонхуна и уверенно, весомо запрокинул их себе на широкие плечи, намертво фиксируя парня в этой предельно раскрытой, интимной и беззащитной позе, которая полностью лишала его любой физической возможности снова отползти назад. Гладкие, белоснежные ноги Пака в этот момент невероятно эстетично, контрастно смотрелась на фоне тёмного бордового неона и широких, массивных плеч Хисына. — Если мне будет больно… клянусь, я убью тебя, кусок ты говна, — сквозь плотно сжатые, дрожащие зубы процедил Сонхун, хотя в его надломленном голосе уже отчётливо, вовсю сквозила чистая, неконтролируемая паника. — Лучше дыши глубже, Лилия, — полностью проигнорировав очередное бессильное оскорбление, властно скомандовал Хисын, намеренно заговаривая Сонхуну зубы, чтобы хоть немного притупить его подсознательную защиту. Придерживая пальцами собственное основание, Ли с тяжёлым, непреклонным нажимом надавил головкой на судорожно сжавшееся от страха колечко мышц Пака. Мужчина самонадеянно, опираясь на свой богатый опыт, рассчитывал войти сразу на приличную, ощутимую длину, но он явно, в корне недооценил феноменальную, первозданную узость Пака. Перепуганные, девственные и безумно тугие стенки с такой ошеломляющей силой обхватили натянутый латекс, что Хисын сам на секунду до рези зажмурился, сдерживая резкий, рваный выдох — его плоть словно зажало в раскалённые, безжалостные тиски, выбивая из легких весь воздух. Сонхун в этот момент беззвучно, судорожно открыл рот, но от пережитого шока не смог издать ни единого звука — воздух просто застрял комком в его лёгких. К его собственному удивлению и глубочайшему стыду, из глаз мгновенно, сплошным потоком хлынули горячие, частые слёзы, мгновенно ослепляя. Почему эти дурацкие, постыдные слёзы всегда выходят только рядом с этим ублюдком? А не тогда, когда мне действительно нужно выплеснуть скопившиеся эмоции? Горьким, ядовитым эхом промелькнула в сознании последняя связная мысль. Больно. Ему было ужасно, невыносимо больно, будто его хрупкое тело прямо сейчас просто разорвётся пополам от этого весомого, чужеродного вторжения. Пак до глухого хруста в суставах закусил собственную руку, отчаянно и слепо пытаясь заглушить рвущийся наружу крик. Хисын честно переждал эту первую, самую критическую секунду, давая Сонхуну хоть немного привыкнуть к натяжению, но дикий, первобытный голод и обжигающая узость взяли верх над его остатками хвалёного самообладания. С глухим и утробным рыком он мощно, весомо толкнулся вперёд, разом, безжалостно засаживая весь свой внушительный размер до самого эластичного основания. Для девственного, неподготовленного организма Сонхуна это стало последней сокрушительной каплей, разрушившей плотину. — Блядь… вытащи! Вытащи это немедленно, мне больно! — в настоящей, дикой панике закричал он, кое-как, ломая координацию, приподнимаясь на дрожащих локтях. Он со страхом и затаённой обидой уставился на нависшего над ним Хисына, у которого от запредельного физиологического напряжения уже вздулись крупные, отчетливые вены на шее и на лбу, а челюсти были сжаты до скрежета зубовного. Ли тяжело, рвано и шумно дышал через нос, из последних ментальных сил сдерживая животное, рвущееся наружу желание начать немедленно, глубоко двигаться в этом раскалённом нутре. — Потерпи, Сонхун, просто перетерпи, — хрипло, сорванным голосом выдавил из себя Хисын, и его большие, горячие ладони легли на судорожно напряжённые, подрагивающие бёдра Пака, начиная успокаивающе, медленно оглаживать нежную кожу вверх и вниз, пытаясь снять этот сковывающий спазм. — Н-нет! Это… это просто невыносимо… — Сонхун больше физически не мог сдерживать этот нахлынувший кошмар, и его голос окончательно сорвался на глухие, жалобные и абсолютно детские всхлипы. Горячие слёзы сплошным, непрерывным потоком текли по его раскрасневшимся щекам, крупными каплями падая на прохладный шёлк подушек. — Расслабься и дыши глубоко через рот, Сонхун, слышишь меня? Если ты будешь продолжать так сильно зажиматься — ты просто сломаешь мне член и только в разы сильнее травмируешь себя, — едва сдерживая дикое, утробное рычание от удушающей, тикающей в паху узости, предупредил Хисын, фиксируя его бёдра мёртвой хваткой. Поняв, что спорить и биться в этих тисках окончательно бесполезно, Сонхун бессильно упал обратно на спину, утыкаясь затылком в подушки, и через силу заставил себя сделать несколько глубоких, судорожных вдохов. Мысли путались, превращаясь в сплошной, оглушающе звенящий шум, и он абсолютно не знал, за какой ментальный якорь зацепиться в стремительно уплывающем сознании, чтобы хоть на секунду отвлечься от этой распирающей, чужеродной боли внутри себя. Хисын тем временем послушно, проявив королевское терпение, замер, давая чужому, неподготовленному телу адаптироваться к его эластичным размерам. Мужчина плавно наклонился и стал нежно, бережно покрывать смазанными поцелуями чувствительную внутреннюю сторону коленей Сонхуна, медленно поднимаясь к белеющим, подрагивающим икрам. Пак отрешённо, словно сквозь толщу воды, чувствовал эти обжигающие прикосновения губ и отчетливо понимал: прямо сейчас ему больше всего на свете помог бы глубокий, одурманивающий поцелуй этого мудака в губы. Только его искусный, порочный язык мог бы заглушить и выжечь эту тупую, рвущую изнутри боль. Но упрямая гордость и остатки мужского эго не позволяли попросить об этом унизительном спасении вслух. Почему этот расчетливый ублюдок сам не догадывается? Мог бы просто молча заткнуть меня своим поцелуем, чтобы я перестал чувствовать этот ад. Зло, беспомощно и горько думал Сонхун, продолжая судорожно глотать соленые слёзы под ласковыми, намеренно отвлекающими прикосновениями Хисына к его длинным ногам. И похоже, ментальное избиение этого болвана в черепной коробке Пака действительно принесло свои плоды. Обиженно и гневно матеря Хисына в своих мыслях на чём свет стоит, Сонхун сам не заметил, как его скованное паникой тело под воздействием согревающего лубриканта наконец немного расслабилось, бережно уступая чужому натиску. Хисын, чутко, с точностью сканера ловивший малейшие изменения в тонусе чужих девственных мышц, мгновенно почувствовал эту капитуляцию. Не теряя ни одной драгоценной секунды, он сделал первый, очень медленный, тягучий и весомый толчок вперёд, внимательно, сканирующим взглядом потемневших глаз наблюдая за каждой микрореакцией на лице Пака. — Х-ха… Мог бы… мог бы предупредить, говнюк… — тяжело, рвано и надломленно выдохнул Сонхун, сильнее, до боли в шее вжимаясь затылком в шёлк подушки. Всё ещё было чертовски больно. Внутри неприятно, остро жгло и распирало, словно его анатомию перекраивали под чужие стандарты. В затуманенную голову Пака даже закралась паническая, липкая мысль: неужели он так и будет чувствовать этот кошмар до самого конца? Если да, то он точно сойдёт с ума прямо в этих апартаментах или просто позорно отключится от болевого шока под весом этого доминанта. — Не вредничай, котёнок. Лучше наконец сосредоточься на своих внутренних ощущениях, — низко, с давящей лёгкой хрипотой осадил его Хисын, чьё дыхание уже становилось рваным. Мужчина действовал уверенно, жёстко и безраздельно: одной рукой он крепко зафиксировал обе колени Сонхуна, удерживая его длинные ноги на своём плече, а вторую ладонь весомо, по-хозяйски уложил на чужое бедро, до белых полос вдавливая пальцы в нежную кожу и пресекая любую попытку дёрнуться. Он начал совершать размеренные, глубокие и длинные движения, плавно толкаясь внутрь до упора и выходя почти до самого конца, заставляя латекс натягиваться с влажным, сводящим с ума шорохом. Сонхун был настолько невероятно, умопомрачительно и порочно узким, что Хисын едва не кончил всего от трёх этих первых медленных фрикций. Изнутри его ствол облепили такие мягкие, лихорадочно горячие стенки, они так жадно, пульсирующе и плотно обволакивали каждый сантиметр его члена, что Ли пришлось приложить колоссальные, просто титанические усилия воли, чтобы не сорваться в ту же секунду. Дикое, первобытное животное желание буквально ослепляло его, выжигая весь накопленный годами цинизм — хотелось напрочь забыть о жалости, сорваться на грубый, быстрый и разрывающий темп и трахать эту девственную, податливую плоть так, как ему вздумается, наплевав на любые обещания и запреты. Сонхуну по-прежнему было больно, даже несмотря на то, что Хисын принципиально пока не разгонялся, сберегая его анатомию. Сильно, до боли зажмурив глаза, Пак продолжал мысленно костерить всех вокруг — под его внутреннюю яростную раздачу попали и Рики, и тот блондин, и даже ни в чём не повинный в данной конкретной секунде Ким Сону. Сонхун исступлённо материл весь этот чертов мир до тех пор, пока сквозь пелену дискомфорта до его воспалённого сознания вдруг не начало доходить странное, совершенно новое и необъяснимое ощущение. Вместе с тупой, распирающей болью глубоко внутри, в самой запретной точке, стало зарождаться нечто пугающе приятное, тягучее и сладкое. Он удивлённо, неверяще открыл глаза и посмотрел прямо перед собой, шумно ловя ртом воздух. Хисын, до крови закусив собственную нижнюю губу от запредельного, сносящего крышу удовольствия, тяжело смотрел вниз, на место их плотного соединения. Почувствовав на себе этот чужой, пристальный и ломающийся взгляд, Ли медленно, словно в замедленной съёмке, поднял голову и посмотрел Сонхуну прямо в лицо. Выдержать этот прямой зрительный контакт с дикими, окончательно потемневшими от похоти и властности глазами мужчины Сонхуну оказалось просто физически не под силу. Смущённый, испуганный этой чужой, неприкрытой и откровенной страстью, он поспешно отвёл голову в сторону, уставившись на бордовую стену приватной комнаты. Но игнорировать подступающую, сладкую и душную волну эйфории, которая теперь намертво сплелась с болью, больше не получалось. Из его груди один за другим стали вырываться рваные, гортанные стоны. Сонхун отчаянно пытался зажать себе рот свободной ладонью, сдерживался изо всех сил, но выходило у него, мягко говоря, так себе. — Котёнок, ответь мне честно: тебе всё ещё больно? — хрипло, сорванным голосом спросил Хисын, слегка замедляя ход своего члена, чтобы услышать ответ. — Б-больно… но я чувствую ещё… что-то… — Сонхун попытался договорить, но нужные слова намертво застряли в пересохшем горле. Стоило ему лишь мелко, судорожно приоткрыть рот, как вместо связной речи наружу снова послушно, лавиной рванулся громкий, сокрушительный стон наслаждения, напрочь ломая всю его напускную, фальшивую гордость перед этим человеком. Хисын низко, утробно и торжествующе усмехнулся, упиваясь своим триумфом. Похоже, его дикая Лилия наконец-то начала полностью адаптироваться и ловить правильную, порочную волну, а значит — для него самого пришло время перестать сдерживать свои эгоистичные порывы. Ли начал двигаться гораздо глубже и увереннее, плавно, но весьма ощутимо наращивая темп фрикций. Каждое движение его бёдер становилось более размашистым, мощным и тяжелым. Чуть изменив угол наклона своего таза, Хисын прицельно, с глухим, влажным толчком попал точно в пульсирующую простату Сонхуна. И это в одно мгновение изменило абсолютно всё. Прежнее осторожное надавливание подушечками пальцев не шло ни в какое сравнение с тем, как на эту уязвимую, раскалённую точку теперь с каждым мощным толчком весомо, жёстко и глубоко давил твёрдый, налитой член мужчины. Сонхун судорожно, ломаясь в костях, запрокинул голову назад, из его груди вырвался громкий, оглушительный стон, и он дугой прогнулся в пояснице, напрочь, безвозвратно теряя всякую связь с реальностью. Его лопатки теперь едва касались матраса, а бёдра сами, ведомые лишь слепым, первобытным инстинктом, потянулись вслед за уходящим из тела стволом Хисына, безмолвно требуя продолжения. Уловив эту прекрасную, чистую физиологическую реакцию, Ли довольно, по-звериному рыкнул и стал прицельно бить именно туда — глубже, точнее, наотмашь, сминая под собой шёлковые простыни. Горячие внутренние стенки Сонхуна в этот момент судорожно, спазматически сжались вокруг его члена, жадно и плотно оплетая каждую налившуюся вену на латексе, отчего у самого Хисына на секунду потемнело в глазах от запредельного, граничащего с безумием кайфа. — А-агхх… по-медленнее, ублюдок… умоляю… — сквозь непрерывные, хриплые стоны отчаянно просил Сонхун, хотя его собственное тело предательски противоречило этим словам, продолжая судорожно, голодно выгибаться навстречу каждому удару. Это удовольствие было слишком сумасшедшим, слишком разрушительным и крупнокалиберным для его неискушённого, консервативного разума. Окончательно сойти с ума и полностью раствориться в этих плотных, влажных ощущениях сейчас было в тысячу раз проще, чем попытаться вернуть хотя бы крупицу прежнего здравого смысла. Неужели обычный физический секс между двумя мужчинами был способен приносить такое запредельное блаженство? Если да, то Сонхун внутренне признавал себя полнейшим, абсолютным неудачником, раз умудрился прожить долгие двадцать семь лет и до сегодняшнего дня ни разу не испытать ничего даже отдалённо похожего. Его пальцы слепо, хаотично мотались по мокрому от пота шёлку постели, беспомощно сжимая воздух и не в силах найти хоть какую-то опору, а горячие слёзы сплошной, соленой пеленой текли по вискам, окончательно размывая и без того тусклые, бордовые контуры приватной комнаты. Голова приятно, пьяняще кружилась, словно от порции дорогого алкоголя. В черепной коробке не осталось больше ни одной связной, логической мысли — там набатом пульсировало лишь одно чёткое, оглушительное и неоспоримое осознание: ему пиздецки, невыносимо хорошо под этим человеком. Вся его былая гордость, давящий страх, бесконечная, выматывающая душу тревога за Рики и весь тот неподъёмный груз проблем, которые до этого душили его со всех сторон последние месяцы, просто сгорели дотла в этом чистом эйфорическом пламени. Секс с Хисыном вопреки всему сокрушительно оказался самым эффективным, самым грязным и идеальным способом тотально забыться, и Сонхун, задыхаясь от накатывающего экстаза, уже осознанно, добровольно падал в эту бездну, отдавая себя в руки абсолютного мастера. — Ты — ходячая катастрофа для всей моей хвалёной силы воли, Пак Сонхун. И мне это чертовски, до безумия нравится, — хрипло, сорванным голосом выдохнул Хисын прямо в нежную кожу, остервенело и одновременно ласково прикусывая податливую икру Сонхуна, пока его тяжёлые бёдра безжалостно продолжали вбиваться в самую глубь тугих, раскалённых внутренних стенок. Они оба стремительно, безвозвратно тонули в этом бешеном, грязном и первобытном потоке эйфории, напрочь теряя любые ориентиры в пространстве. И Хисын, и Сонхун прекрасно, отчётливо понимали: между ними нет и капли той приторной, романтичной книжной любви, о которой пишут в дешёвых романах. Это не было актом духовной нежности или близости. Они занимались сексом исключительно потому, что их тела до безумия, до дрожи в суставах идеально подходили друг другу, подстёгиваемые чистым, эгоистичным вожделением и взаимным голодом. В этой приватной комнате, напрочь пропахшей дорогим парфюмом, кожей и лубрикантом, не было места эмоциональной привязанности. Они не чувствовали друг к другу ничего, кроме жгучего, животного интереса и обоюдного желания подчинить, использовать, грязно забыться. Но даже этот сухой, казалось бы, расчётливый инстинкт влечения прямо сейчас сопровождался такой мощной, разрушительной химией и запредельным физиологическим наслаждением, что воздух вокруг них, казалось, вибрировал и трещал от электрического напряжения. Каждый глубокий толчок Хисына, каждый ответный судорожный, ломающийся стон Сонхуна были абсолютно искренними в своей порочности.       «Если одна лишь грязная похоть способна так беспощадно выворачивать их души наизнанку… то во что бы это превратилось, окажись между ними настоящие, глубокие чувства?» Ответа не было. Да и думать об этом сейчас никто не хотел. Хисын резко, до синяков перехватил сонхуновую бёдра пониже, меняя угол проникновения и толкаясь ещё быстрее, мощнее, наотмашь. Это заставило его сорваться на новый, пронзительный и протяжный стон. Прямо сейчас во всей вселенной существовала только эта шёлковая кровать, эта невыносимая, плавящая кости сладость внутри его тела и мужчина, который забирал его себе без остатка, ломая все выстроенные барьеры. — Я… схожу с ума… слишком… — сорвалось с губ Сонхуна рваным, прерывистым шёпотом, пока его пальцы судорожно комкали мокрый шёлк. Он уже сам не понимал, звучат ли эти слова в его собственной воспалённой, расколотой надвое голове или он действительно беспомощно произносит их вслух в удушливый полумрак комнаты, окончательно признавая своё поражение. — Я тоже схожу с ума от тебя. И другого выхода из этого ада у нас просто нет, моя Фарфоровая Лилия, — ответил Хисын, и его бархатный, привычно контролируемый голос сорвался на низкий, утробный стон, когда он сделал очередной мощный, сокрушительно глубокий толчок, до самого эластичного основания заполняя податливое, лихорадочно горячее тело под собой. В этот безумный ночь ни Хисын, ни Сонхун даже близко не собирались останавливаться на одном-единственном, пусть и выжигающем лёгкие разе. Всё зашло слишком далеко, барьеры рухнули с похоронным треском. Попробовав этот запретный, порочный плод из рук друг друга, они мгновенно, бесповоротно подсели на него, словно на самый тяжёлый, элитный наркотик, бьющий точно по рецепторам. Никакая хвалёная мужская гордость, никакая былая ненависть или социальные условности больше не имели ровным счётом никакого веса против этой умопомрачительной, изнанку выворачивающей химии. Закончить всё прямо сейчас, поставить холодную точку и трусливо разойтись казалось физически, ментально невозможным — их изголодавшиеся тела требовали бесконечного продолжения этой сладкой, плавящей кости пытки до полного, абсолютного изнеможения, пока в груди не кончится последний глоток воздуха.