Иллюзия фарфоровой лилии

Сонхун безмолвно восседал на переднем сиденье автомобиля Хисына, пребывая всю дорогу в состоянии глубокого, оцепенелого шока, пока его потрясенный разум упорно отказывался вместить всю абсурдность и стремительность только что произошедшего. Каким непостижимым образом всё могло дойти до столь критической, катастрофической точки? Джеюн и Рики, легкомысленно и беззаботно попрощавшись, отправились в отель, дабы в интимной, уединённой обстановке скрепить своё новоявленное «партнёрство», и этим безжалостным жестом оставили их наедине друг с другом. Погружённый в тяжелые, невесёлые думы, Сонхун даже не зафиксировал тот момент, когда абсолютно покорно, словно ведомый на убой бессильный агнец, переступил порог машины этого ублюдка. Когда тяжелый автомобиль наконец мягко замер в густом полумраке подземной парковки, Сонхун замёр в напряжённом ожидании спасительного щелчка дверного замка, однако Хисын совершенно не спешил разблокировать двери. Брюнет лишь молча выжидал, упорно теша себя наивной, почти детской надеждой: быть может, этот человек просто пытливо всматривается в темноту, не способный с первого раза отыскать нужную кнопку? Эта трогательная наивность и невинная простота буквально сквозили в каждом его сдержанном движении, контрастируя с нарастающим внутри вихрем тревоги. — Не собираешься открывать? — наконец разбил плотную, звенящую тишину салона Сонхун, из последних сил стараясь придать собственному голосу максимально возможный холод и отстранённость. — Мой дорогой, новоиспечённый секс-партнёр, — с едва уловимой, лукавой и многообещающей улыбкой отозвался Хисын, вальяжно и плавно разворачиваясь к нему всем корпусом, — я бы с удовольствием предался с тобой плотским утехам прямо здесь, не покидая пределов этой машины. — Блядь, не смей называть меня так! — мгновенно вспыхнул Сонхун, ощущая, как яркая краска праведного гнева стремительно заливает его обычно бледные, бескровные щёки. — Я никогда не стану твоим партнёром! Я был свято убеждён в том, что этот идиот Рики ответит отказом, а не устроит из всего происходящего это грязное представление! — Так дело не пойдёт, Сонхун-а, — вкрадчиво и мягко возразил Хисын, хотя сквозь этот бархатный бархат тона уже чётко прорезались властные, не терпящие возражений нотки. — Уговор, как известно, дороже золота: ты сам беспечно отдал собственную судьбу в чужие руки, а потому будь любезен проявить благородство и со всей полнотой взять на себя ответственность за опрометчиво произнесённые слова. — Нет! — Сонхун уже не на шутку разгневался, с нарастающим отчаянием чувствуя, как стремительно и бесповоротно теряет хоть какой-то контроль над сложившейся ситуацией. — Я не имею ни малейшего желания ещё несколько дней непрерывно мучиться от невыносимой, изнуряющей боли в пояснице, и сама мысль о том, чтобы делить ложе со своим преследователем, отвратительна мне до глубины души! — В таком случае, просто забудь это слово, — Хисын улыбнулся ещё шире, однако эта хищная изгибающаяся улыбка не предвещала абсолютно ничего доброго. — Отныне я вовсе не твой преследователь. Я твой новый, единственный интимный спутник по имени Ли Хисын. — Ты что, совсем не способен понимать человеческий язык, ублюдок? — сквозь плотно сжатые зубы процедил Сонхун, ощущая, как всё его существо буквально закипает от глухого, бессильного раздражения. В ту же самую секунду прежняя благодушная, вальяжная маска окончательно и бесповоротно слетела с лица Хисына. Молниеносным, безупречно хищным движением он подался вперёд и до резкой, пронизывающей боли вцепился длинными пальцами в чёрные волосы Сонхуна, грубо и безапелляционно запрокинув его голову назад. Брюнет судорожно зашипел от неожиданности, чувствуя, как от этой острой, пульсирующей боли у самого основания корней к его глазам мгновенно подкатили невольные, непрошеные слёзы. — Мне стоит напомнить тебе, несчастный, с кем именно ты сейчас имеешь дело, моя Лилия? — голос Хисына опустился до ледяного, поистине смертоносного шёпота, от которого вся кровь в жилах мгновенно стыла и превращалась в лёд. — Я проявляю к тебе высшую степень милосердия: я не заставляю тебя унизительно лаять по-собачьи, не принуждаю прилюдно лизать мою обувь и не прибегаю к прямому, открытому насилию, хотя ты, надо признаться, не на шутку раздражаешь меня своим бессмысленным упрямством. Всё, чего я от тебя требую — это лишь послушно раздвигать свои изящные ножки, когда мне будет угодно, и громко стонать моё имя. Если же тебя решительно не устраивает подобный расклад, скажи мне об этом прямо сейчас, и я без промедления приму иные меры, а уж поверь мне на слово — мои настоящие методы истинно жестоки, ведь я зарабатываю себе на жизнь далеко не одним лишь безобидным написанием кодов. Сонхун полностью оцепенел, насквозь пронзённый этой внезапной, поистине пугающей метаморфозой. Разумеется, он не раз читал в специализированных медицинских трактатах и остросюжетных романах о том, что подобного рода преследователи — это глубоко безумные, психически нестабильные люди, способные с лёгкостью искажать окружающую реальность в своём больном сознании, но до сегодняшнего момента Хисын, даже озвучивая скрытые угрозы, неизменно сохранял некую призрачную, обманчивую мягкость. Сейчас же… Сейчас тот самый прежний, первобытный ужас — точь-в-точь такой же, как и в тот роковой, злополучный день их самой первой встречи — сковал всё его дрожащее существо ледяным, непроницаемым панцирем, не позволяя сделать даже крошечного, спасительного вдоха. Невольная, чистая, точно прозрачная капля утренней росы, слеза медленно скатилась по бледной, бескровной щеке Сонхуна. Брюнет с трепетом, тревожно затаив дыхание, напряжённо всматривался в безупречно красивое, но превратившееся в непроницаемую маску лицо Хисына, в отчаянной надежде пытаясь отыскать хоть малейшую каплю прежней снисходительности в его глазах — темных, глубоких и бездонных, точно мрачные ночные омуты. Внутри него в этот миг бушевала настоящая буря: Сонхун изо всех сил пытался зацепиться за уплывающие остатки собственного самообладания, судорожно восстанавливая в памяти ментальные техники контроля, которым его так долго обучали психологи на случай внезапных, всепоглощающих панических атак. Однако предавшее его тело совершенно отказывалось подчиняться приказам разума. Оно мелко и непрерывно дрожало, намертво скованное парализующим ужасом, а вся та порочная, томящая сексуальная неудовлетворённость, что ещё секунду назад буквально плавила внутренности, бесследно испарилась, уступив своё место первобытному страху и липкой, всепроникающей тревоге. Хисын, мгновенно подметив эту нескрываемую беззащитность, слегка смягчил хватку, однако так и не отпустил свою пленённую добычу: он плавно и властно притянул голову Сонхуна ещё ближе к собственному лицу и с пугающей, почти кошачьей нежностью слизнул языком мокрую влажную дорожку, оставленную одинокой слезой на горячей, пылающей коже. — Можешь плакать, можешь громко кричать или отчаянно молить о пощаде, моя Лилия, — вкрадчиво, с тихим придыханием произнёс Хисын, опаляя его трепещущее лицо своим горячим дыханием, — но ты ведь и сам глубоко внутри прекрасно знаешь, что я никогда не привык останавливаться на полпути. С этими словами он, наконец, разжал пальцы, даруя долгожданную свободу густым шелковистым волосам Пака. Хисын вальяжно и расслабленно откинулся на мягкую спинку своего кожаного кресла, лёгким, едва заметным нажатием кнопки опустил её назад, тем самым заметно увеличивая пространство салона, и многозначительно, властно похлопал широкой ладонью по своим крепким бёдрам. — Иди сюда, моя Лилия, и не заставляй меня ждать, — скомандовал он, и в его низком голосе вновь отчетливо зазвучали те самые бархатные, непреклонные ноты истинного хозяина положения. Сонхун в абсолютном оцепенении смотрел на его крепкие бёдра, чувствуя, как в натянутом, полностью пересохшем горле встал болезненный, тяжелый, непроглатываемый ком. Каждое мимолётное мгновение висящего в воздухе промедления казалось ему роковым, бесповоротным шагом к глубокой, темной бездне. Превозмогая колоссальное внутреннее сопротивление, переступая через растоптанную гордость и физическую слабость, он с огромным трудом поднялся со своего сиденья. Переступив через самого себя, Сонхун покорно и медленно оседлал бёдра старшего, лицом к лицу встречая его нескрываемый, торжествующий взгляд. В эту самую секунду Пак ощущал себя неописуемо, невыносимо паршиво, словно весь его привычный, выстроенный мир окончательно и бесповоротно рухнул, погребая под тяжелыми обломками последние остатки его прежней, свободной и неприкосновенной жизни. — Разденься, — коротко, сухо и непреклонно скомандовал Хисын. Он лежал, вальяжно и угрожающее откинувшись на опущенную спинку кресла, и не мигая смотрел прямо в сильно расширенные от страха глаза Сонхуна, не оставляя тому ни единого, даже самого призрачного шанса на спасение. — Можно… продолжить прямо так? — едва слышно, с тихой, отчаянной надеждой в прерывающемся голосе спросил Сонхун, судорожно цепляясь пальцами за ткань собственной одежды, словно за последнюю, пусть и хрупкую броню. Ответом на его робкую мольбу послужило молниеносное, жестокое движение: Хисын резко оторвался от спинки сиденья и рванулся вперёд, отчего его широкая, обжигающе горячая ладонь мёртвой хваткой вцепилась в бледное горло брюнета, крепко и беспощадно сжимая длинные пальцы. Сонхуна мгновенно и с головой накрыла всепоглощающая волна дикой, первобытной паники. Он судорожно захрипел, его тонкие пальцы в исступлении впились в крепкое запястье старшего в безуспешной попытке разжать этот смертоносный замок, но всё оказало совершенно тщетно. Хватка его преследователя была подобна цепким стальным тискам — Сонхун даже обеими руками не мог сдвинуть его пальцы хотя бы на миллиметр, каждую секунду чувствуя свою абсолютную, подавляющую беспомощность. — Сонхун, у меня слишком много важных дел помимо тебя, — голос Хисына опустился до зловещего, предельно ровного шёпота, от звука которого все волоски на обнажённом теле парня невольно встали дыбом. — Если ты продолжишь и дальше так бессмысленно отнимать моё время, я без колебаний убью тебя к чертям собачьим. И уж поверь, ты далеко не первый человек, которого я собственными руками задушил в этой жизни. — П-прости… — сквозь стремительно подступающую к глазам густую темноту и мучительный дефицит кислорода едва прошептал Сонхун. Воздух в его лёгких иссякал с пугающей скоростью. Он крепко, со всей силы зажмурился, отчетливо ощущая, как сознание начинает медленно плыть и растворяться. Ему было страшно, невыносимо, до судорог страшно. Пришло чёткое, леденящее душу осознание: этот человек превосходил его физически настолько колоссально, что мог с лёгкостью отключить его всего одним точным ударом в подбородок или просто сломать ему шею прямо здесь, в глухом полумраке этой подземной парковки собственного дома. Горькие слёзы вновь подступили и скопились под подрагивающими длинными ресницами, но от сковавшего всё тело ужаса они не могли даже стечь по его застывшим щекам. Окончательно удостоверившись в том, что преподанный урок усвоен в полной мере, Хисын слегка ослабил жестокое давление на гортань, даруя младшему долгожданную возможность сделать первый судорожный, хриплый и болезненный вдох, однако своей широкой ладони с тонкой чужой шеи так и не убрал, продолжая властно и неоспоримо фиксировать его на себе. — Молодец, — на губах Хисына вновь расцвела его привычная, сытая и безгранично довольная собой улыбка. Он подался чуть выше и с извращённой, собственнической нежностью поцеловал Сонхуна в искусанные, дрожащие губы, тем самым скрепляя этот жуткий, невыносимый момент абсолютного подчинения. Хисын лениво и неторопливо прошёлся влажным кончиком языка по искусанным, горячим губам брюнета. Сонхун же, сочтя это движение за негласный, безмолвный приказ и до смерти боясь нового всплеска чужой ярости, поспешно и предельно покорно приоткрыл рот. Видя эту мгновенную, безропотную исполнительность, Хисын лишь издевательски и тихо усмехнулся прямо в его губы. Он принялся неторопливо играть, дразня податливый язык Сонхуна, в то время как его свободная рука уже собственнически и беспрепятственно скользила под подол плотной толстовки, быстро стягивая её через голову. Брюнет, дыша с трудом и через раз, лихорадочно помогал ему, послушно приподнимая руки — лишь бы вновь не разозлить своего мучителя, лишь бы не спровоцировать очередной смертоносный приступ удушья. И вот, наконец, верхняя одежда была небрежно сброшена на пол автомобиля. Остановившись перед ним почти обнажённым, Сонхун испуганно прижал локти к дрожащему туловищу, замирая на чужих бёдрах, точно натянутая до предела, готовая вот-вот лопнуть струна. Он больше не предпринимал попыток отвечать на этот поцелуй, не проявлял ни капли былой строптивости — он просто окончательно застыл, позволяя Хисыну полностью вести в этой порочной, опасной игре и делать со своим беззащитным телом всё, что тому заблагорассудится. Нет, Сонхун вовсе не был отважным героем из благородных рыцарских романов. Он до безумия, до тошнотворной дрожи в коленях боялся смерти. Сгинуть вот так, от рук безумного преследователя на глухой и безлюдной подземной парковке, казалось ему самым жалким, самым позорным концом для его и без того разрушенной, никчёмной жизни. Гнетущие мысли о неизбежной кончине мерзкими червями расползались в его отчаявшемся сознании, окончательно лишая остатков воли. Изнурённое диким стрессом тело затряслось в крупной, неудержимой лихорадке, а сдерживаемые доселе слёзы наконец хлынули из глаз сплошным, безудержным водопадом, обжигая бледные, застывшие щёки. Хисын мгновенно почувствовал эту отчаянную, буквально ломающую кости дрожь: неожиданно для него самого, привычное наслаждение от абсолютной власти сменилось непонятным сбоем в его, казалось бы, идеальном сценарии, и он медленно отстранился от влажного чужого лица. В этот самый момент Сонхун окончательно сломался. Не в силах больше нести на своих плечах этот невыносимый груз, леденящего ужаса, он судорожно, совершенно ослепший от проливаемых слёз, подался вперёд, крепко обвил руками шею Хисына и буквально зарылся лицом в его широкое джинсовое плечо, разрыдавшись во весь голос, навзрыд. — П-прости меня… Только не убивай меня… Умоляю тебя, не надо… — захлёбываясь в судорожных рыданиях, бессвязно и отчаянно шептал он, намертво вцепившись изнемогающими пальцами в плотную ткань чужой куртки. Хисын на мгновение оцепенел от подлинного, искреннего удивления, ведь в его привычно расчётливой, холодной голове никак не укладывалось, что этот всегда гордый, неприступный и словно высеченный из мрамора ледяной принц способно настолько сильно, до детской лихорадочной истерики испугаться его. Ли никогда — ни на единую секунду — в действительности не планировал лишать Сонхуна жизни: весь этот жестокий спектакль с удушением являлся лишь тщательно продуманным актом запугивания. Просто один чертовски настырный заноза в заднице без умолку твердил ему, будто Пак слишком самонадеян и не испытывает должного страха перед своим сталкером, отчего Хисыну и пришлось пойти на столь радикальные, беспощадные меры. Но сейчас, созерцая в своих руках этот дрожащий обломок некогда гордого человека, Хисын впервые в жизни почувствовал себя в абсолютном тупике, решительно не понимая, как поступить дальше. Плачущий, предельно беззащитный Сонхун в его объятиях выглядел чем-то противоестественным, чужеродным, разрушающим все устоявшиеся правила его личной вселенной. Хисын никогда не отличался развитой эмпатией — с самого раннего детства это чувство оставалось для него чем-то чуждым и немыслимым, — однако прямо сейчас, слушая этот надрывный, хриплый плач, он смутно ощутил, как глубоко в груди зарождается глухое, тяжело ворочающееся сожаление и вполне осязаемая, тупая боль. Повинуясь неожиданному, совершенно незнакомому импульсу, Хисын крепко и надежно обнял Сонхуна обеими руками, сжимая его хрупкое, полуобнажённое тело в зашиту от всего мира. Он плавно увлёк его за собой, окончательно опустившись на спинку разложенного кресла, и принялся медленно, убаюкивающе похлопывать ладонью по его горячей, непрерывно вздрагивающей от рыданий спине. — Прости меня, Сонхун-а… — негромко, с непривычной, мягкой хрипотой в голосе произнёс Хисын, бережно утыкаясь носом в его вкусно пахнущие чёрные волосы. — Я так сильно напугал тебя, да? Мне правда жаль, я искренне сожалею об этом. Сонхун же больше не различал отдельных слов: окружающее пространство окончательно утратило чёткие контуры, а тихий, обволакивающий голос Хисына доносился откуда-то издалека, словно сквозь плотную толщу ледяной воды. Разум Пака стремительно затуманивался, безвольно погружаясь в глухую, спасительную прострацию, и единственным, что всё ещё удерживало его от окончательного падения в тёмную бездну безумия, оставались эти отчаянные, судорожные объятия. Он намертво, до побеления фаланг вцепился в широкие плечи своего преследователя, готовый терпеть абсолютно любую боль, лишь бы физически ощущать, что он всё ещё находится здесь, на твердой земле, а не тонет окончательно в удушающей пучине собственного панического ужаса. В эту секунду ему было абсолютно, глубоко плевать на то, что он — взрослый, почти тридцатилетний мужчина с солидным общественным статусом, плевать на всю свою растоптанную и обращённую в прах гордость, плевать на весь этот фальшивый, глянцевый мир, который он так долго и с таким трудом выстраивал вокруг себя. Ему было всё равно буквально на всё. Внутри этого безупречного, ледяного руководителя сейчас бился в смертельной агонии всё тот же маленький, глубоко несчастный ребёнок — эмоционально нестабильный, сломленный ещё в самом зачатке мальчик, которому с самых малых лет жестоко и непреклонно затыкали рот, едва он делал хоть одну попытку заявить о своих искренних желания или детских обидах. Ребёнок, у которого никогда в жизни не водилось права на собственный, суверенный выбор, который привык слепо, до одури подчиняться строгим приказам деспотичных родителей, напрочь заглушая едва слышный голос собственного сердца. Это было существо, с ног до головы покрытое застарелыми, всё ещё кровоточащими ментальными ранами, что до сих пор оставались глубокими осколочными ранениями в его истерзанной душе — маленький Пак Сонхун, который из-за врождённой алекситимии всю свою жизнь вынужденно носил непроницаемую маску бездушного робота и только теперь, под невыносимым гнётом чужого насилия, заново учился этой горькой, обжигающе болезненной роскоши — просто плакать навзрыд. И всё то, что происходило с ним прямо сейчас в удушающем салоне этого проклятого автомобиля, казалось ему верхом космической, извращённой несправедливости. Тяжелые, горячие слёзы продолжали непрерывным потоком катиться по его бледным щекам, без остатка впитываясь в плотную ткань куртки Хисына. Почему? За какие незримые грехи у него до сих пор, даже теперь, когда он наконец-то с тяжелейшим боем вырвался из-под тотального контроля своей семьи, снова безапелляционно отняли право выбора? Что такого ужасного он совершил в этой или прежней жизни, чем так сильно прогневал судьбу, раз она продолжает издеваться над ним с столь утончённой, поистине дьявольской жестокостью? Сонхун лишь еще сильнее зажмурился, физически содрогаясь от беззвучных, буквально ломающих грудную клетку рыданий, и до конца прятал лицо на груди человека, который одновременно являлся и главной причиной его персонального ада, и его единственным спасительным кругом в эту роковую минуту. Хисын несколько раз звал Сонхуна по имени — сначала совсем негромко, затем всё более настойчиво и властно, но брюнет оставался абсолютно глух к его доносящемуся извне голосу. Он окончательно застыл, точно безжизненная восковая фигура, пока его собственные, черные и липкие мысли заживо пожирали остатки угасающего сознания, утягивая его на самое темное дно. Не на шутку испугавшись этой внезапной, пугающей кататонии, Хисын с силой отстранил Пака от своего плеча и ощутимо, встряхнул его за обессилевшие плечи: — Сонхун! Очнись! Что с тобой происходит?! — Хисын напряжённо всматривался в его побледневшее лицо, и в его обычно холодных, расчетливых глазах впервые за всё время мелькнула настоящая, неконтролируемая тревога. — А?.. — тупо и отстранённо переспросил Сонхун, абсолютно невидящим, остекленевшим взором уставившись в пространство перед собой. Его голос прозвучал невероятно хрипло, как-то совсем чужо и безжизненно. Парень даже сам не зафиксировал, как долго он пробыл в этой удушающей, спасительной темноте собственного разума, на время полностью отрезанный от реальности. — Прости меня… Я действительно так сильно напугал тебя? Чёрт, прости, — тише повторил Хисын, и его пальцы, до этого момента мёртвой хваткой сжимавшие плечи брюнета, вдруг почти ласково и бережно погладили его оголённую, покрытую мурашками кожу. Сонхун на мгновение полностью опешил. Внутри его истерзанного существа что-то болезненно, оглушительно щёлкнуло, окончательно взрывая накопленную плотину из невыносимой боли, страха и растоптанного достоинства. Почему этот жестокий монстр прямо сейчас говорит со мной в подобном тоне? Почему он производит этот немыслимый жест, почему на его обычно хладнокровном лице застыло выражение искреннего, почти человеческого сожаления о содеянном? Это катастрофически не вязалось с привычным образом безжалостного, расчетливого сталкера — это с корнем вырывало и ломало Сонхуну последние остатки здравой логики. — Хисын… Зачем? Зачем ты всё это со мной делаешь?! — Сонхун окончательно сорвался на оглушительный, надрывный крик, и этот сорванный, дрожащий звук полностью заполнил тесное, удушающее пространство салона автомобиля. — Скажи мне наконец! Чем я, блять, заслужил всё это?! Или… или тебя наняли мои ебанутые родители, да?! Чтобы безраздельно контролировать каждый мой шаг, чтобы окончательно испортить мне жизнь до самого конца?! Отвечай мне! — Нет, — коротко, хмуро и отрывисто отрезал Хисын, едва заметно качнув головой. — Тогда что?! — Сонхун полностью потерял какую-либо способность контролировать собственные эмоции. Судорожно и резко подавшись вперёд, он мёртвой, отчаянной хваткой вцепился побледневшими пальцами в плотный воротник джинсовой куртки Хисына, с неистовством дергая его на себя. — Раз уж ты в самом деле являешься моим беспощадным преследователем, так будь же жестоким до самого конца, чёрт тебя дери! Не смей корчить такое лицо, будто тебе действительно жаль меня! Не смей дарить мне эту ядовитую, фальшивую надежду! Дай мне хотя бы возможность возненавидеть тебя по-настоящему, полностью и без остатка! Ты… ты своими грёбаными, незванными ласками просто заживо хоронишь меня, ты окончательно сбиваешь меня с толку! Из-за этого… из-за этого я, сука, даже не понимаю, что именно должен чувствовать по отношению к тебе! Горячие, обжигающие слёзы снова неудержимым потоком застлали его взор, но Сонхун продолжал исступлённо сжимать воротник старшего, прерывисто и тяжело дыша ему прямо в губы и безапелляционно требуя тех ответов, которые способны были либо окончательно добить его, либо подарить хоть какую-то призрачную определённость в этом персональном, затянувшемся аду. — Я не могу открыть тебе всё прямо сейчас, Сонхун-а, но ты просто потерпи, — глухо, почти интимно прошептал Хисын, и в его низком голосе отчетливо проскользнули странные, совершенно непривычные ноты, напоминающие скрытую, глубокую обречённость. — Ты совсем скоро узнаешь обо всём, и твоему затянувшемуся кошмару действительно придет долгожданный конец. Прежде чем брюнет успел до конца осознать весь смысл этих загадочных, настораживающих слов, Хисын плавно подался вперёд и вновь впился в его искусанные, дрожащие губы. Однако на этот раз в его действиях не осталось и малейшего следа от прежней демонстративной жестокости: он целовал Сонхуна с поразительной, одурманивающей нежностью, мягко сминая его податливые губы и неторопливо, бережно лаская языком чувствительное нёбо, словно искренне пытаясь этим незванным поцелуем излечить ту самую глубокую боль, которую сам же и причинил. Большие, обжигающе горячие ладони Ли тем временем продолжали медленно, убаюкивающе скользить по полностью обнажённой, покрытой крупными мурашками спине младшего, трепетно очерчивая изящную линию позвоночника. Сонхун больше не пытался кричать. Он просто продолжал беззвучно плакать, безропотно позволяя Хисыну делать со своим застывшим телом абсолютно всё, что тому вздумается. Сопротивляться дальше? В этом больше не прослеживалось ни грамма смысла, да и жалкие остатки физических сил окончательно покинули его изнурённый организм. Для того чтобы громогласно кричать и яростно требовать сокрытой правды, тоже необходимо было обладать хоть какой-то волей, а Сонхун в эту секунду ощущал себя абсолютно опустошённым, выгоревшим дотла изнутри. Единственным доступным для него выходом прямо сейчас казалось лишь полное, безоговорочное растворение в этих сильных, парадоксально надёжных руках — руках, которые принесли в его жизнь столько бед и страданий, но которые в эту самую минуту дарили странное, почти спасительное суррогатное тепло. Ладонь Хисына тем временем медленно переместилась с прохладной спины на грудь брюнета, безошибочно находя аккуратные соски, успевшие заметно затвердеть от свежего воздуха, заполнившего салон автомобиля. Ли принялся мягко, со знанием дела массировать один из них подушечкой большого пальца, а второй слегка, дразняще оттягивать длинными пальцами. По измученному, обессилевшему телу Сонхуна мгновенно прошла мощная, сокрушительная волна дрожи, сменяясь резким, обжигающим контрастом ощущений. Это было приятно — чертовски, до безумия, до глубокого внутреннего стыда приятно. Его упрямая физиология, в абсолютном контрасте с израненным, бьющимся в истерике разумом, послушно и позорно откликалась на каждое выверенное прикосновение опытного сталкера. Сонхун крепко зажмурился, судорожно выгибаясь в пояснице навстречу этой изощрённой ласке, пока в его затуманенном, угасающем сознании вспыхивала единственная, отчаянная мысль: он хочет большего. Всего этого оказывалось слишком мало, ничтожно мало для того, чтобы хоть ненадолго заглушить удушающий, въедливый голос совести и навязчивые мысли о собственной постыдной слабости. Ему требовалось забыться полностью, окончательно сгореть в этом порочном пламени, лишь бы больше не возвращаться в леденящую реальность. Хисын тяжело и прерывисто дышал, лишь на краткую секунду отстранившись от его влажных губ, чтобы жадно глотнуть прохладного воздуха салона. Однако уже в следующее мгновение он снова приник к пылающему лицу Сонхуна, покрывая трепетными, почти невесомыми, нежными поцелуями его заплаканные щёки, вздрагивающие виски и чувствительные уголки ропщущих губ. Медленно приподнявшись, Хисын плавно и неторопливо спустился ниже: его обжигающие губы методично покрывали поцелуями дрожащую шею, изящные ключицы, пока наконец не добрались до тяжело вздымающейся груди парня. Ли аккуратно, стараясь действовать как можно бережнее и мягче, обхватил губами один чувствительный, затвердевший сосок. В этот раз он принципиально не пускал в ход острые зубы — исключительно горячий, влажный язык, вырисовывающий медленные круги и окончательно сводящий Сонхуна с ума. Старший прекрасно отдавал себе отчёт в том, что на сегодня с этого предельно измученного, сломленного парня более чем достаточно перенесённой боли, а потому причинять ему новый физический дискомфорт он решительно не намеревался. Сонхун слабо, надрывно застонал, послушно и безвольно запрокидывая голову назад. Его изящные пальцы судорожно зарылись в густые русые, слегка взъерошенные волосы Хисына, мягко сжимая их у самых корней. В это же самое время свободная, горячая рука сталкера уже неторопливо скользнула к поясу чужих брюк, ловко и привычно расстёгивая пряжку ремня. Сонхун, ведомый лишь единственным, отчаянным желанием поскорее заглушить кричащие в голове мысли, инстинктивно и слепо подался вверх, слегка приподнимая бёдра и абсолютно безропотно помогая избавить себя от последних остатков сковывающей одежды. Хисын действовал предельно уверенно, слаженно и быстро. Спустя какую-то полуминуту Сонхун уже восседал на его коленях абсолютно обнажённым: внутри брюнета не сохранилось даже единой капли привычного, выработанного годами офисного смущения или внешней гордости, ведь на подобные эмоции у него попросту не оставалось ресурсов. Да и скрывать, по правде говоря, было абсолютно нечего, поскольку этот человек за последнее время успел до мельчайших подробностей изучить каждую деталь его тела. Не прерывая ни на миг разгорячённых ласк на вздымающейся груди, Хисын вслепую протянул руку назад, безошибочно нащупал и открыл вместительный подлокотник, извлекая оттуда тюбик со смазкой и несколько нераспечатанных упаковок презервативов. Для него подобный антураж явно не являлся чем-то новым или изрядно выходящим за рамки — салон собственного автомобиля давно превратился в привычную декорацию для подобных сцен. Наконец отстранившись от влажного, искусанного соска, Ли щедро выдавил на широкую ладонь прохладный, прозрачный гель. Его длинные пальцы касались чувствительной, сжавшейся от нервного предвкушения зоны, бережно оглаживая её, в то время как вторая рука уверенно легла на округлую ягодицу, успокаивающе и вместе с тем собственнически сжимая податливую плоть. Сонхун испуганно вздрогнул от этого резкого контрапункта обжигающего тепла и леденящего холода. Он ещё крепче, из последних сил обвил шею Хисына руками, пряча вспыхнувшее лицо в изгибе его плеча и всем своим дрожащим телом выдавая лёгкий, едва контролируемый страх перед грядущей близостью. — Ш-ш-ш, тихо… Расслабься, я не сделаю тебе больно, — вкрадчиво прошептал Хисын прямо ему в ухо, опаляя горячим дыханием чувствительную раковину. Его палец, обильно покрытый скользящей смазкой, плавно и тягуче преодолел начальное сопротивление кольца мышц, беспрепятственно входя сразу на всю фалангу. Сонхун резко выгнулся в его руках, извлекая из глубины груди рваный, громкий вздох, который тут же бесследно потонул в тихом, глухом и размеренном урчании заведённого двигателя. Натянутые до предела струны внутри него начали медленно, но неумолимо плавиться под этим непреклонным напором. Хисын действовал подчёркнуто размеренно, с поразительной чуткостью улавливая абсолютно каждое, даже самое незначительное изменение в прерывистом дыхании Сонхуна и давая ему полноценную возможность свыкнуться с этим непривычным, всё заполняющим чувством изнутри. Одной рукой он крепко, однако уже без прежней слепой грубости обвил брюнета за тонкую талию, плотно прижимая его дрожащее обнажённое тело к своей крепкой груди, пока пальцем свободной руки совершал плавные, глухо резонирующие круговые движения, бережно растягивая податливые, горячие и узкие стенки. — Умница, Сонхун-а. Всё хорошо, — успокаивающе шептал Хисын, ненавязчиво перемежая свои слова ласковыми, практически невесомыми поцелуями в самую чувствительную зону за ушком. Сонхун лишь с удвоенной силой сжимал побледневшие пальцы на его крепких плечах, полностью и без остатка отдаваясь во власть этих ошеломляющих, тягучих ощущений. Ему до глубокой дрожи в коленях нравилось слушать этот бархатный, низкий голос прямо у собственного уха. Он действовал точно лучшее, наиболее эффективное успокоительное, усыпляя всю былую бдительность и окончательно прогоняя последние остатки отчаянной паники. То, с какой подчёркнутой бережностью Хисын растягивал его — словно неоценимый, хрупкий драгоценный сосуд, словно действительно искренне боясь причинить ему хотя бы единую каплю дискомфорта, — сбивало Сонхуна с толку, напрочь лишая последних ориентиров. Брюнет уже сам решительно не понимал, питает ли он глубокую ненависть к этому человеку или же… Измученный разум наотрез отказывался формулировать ответы, да Сонхун и не испытывал ни малейшего желания думать прямо сейчас. Любые мысли приносили лишь новую, обжигающую боль, неизменно возвращая его в жестокую реальность, где они по-прежнему оставались лишь беспощадным преследователем и беспомощной жертвой. Прямо сейчас его член уже окончательно налился тяжестью и стал твёрдым, полностью возбудившись от одних лишь этих изощрённых, умелых ласк старшего. Сонхун отчаянно и исступлённо жаждал большего, но не дерзал открыто торопить Хисына, лишь нетерпеливо и рвано ёрзая прямо на его разгорячённых бёдрах и этим негласным движением беззвучно умоляя о долгожданном продолжении. Когда первый палец начал скользить внутри совершенно свободно и беспрепятственно, Хисын аккуратно и неторопливо добавил второй, предельно внимательно наблюдая за тем, как Сонхун моментально зажмурился, едва сдерживая рвущийся из самой глубины груди вздох. Младший тихо, жалобно всхлипнул, однако тут же получил новую порцию искренне утешительных поцелуев в висок и заботливый, буквально гипнотизирующий шёпот прямо в ушную раковину. Старший прекрасно отдавал себе отчёт в том, насколько сильно Сонхун мгновенно тает от его низких, бархатных интонаций, и пользовался этим безотказным оружием на все сто процентов. Вскоре Хисын плавно и уверенно добавил третий палец, постепенно наращивая темп и всё быстрее входя и выходя из растянутого колечка мышц. Непристойные, влажные хлюпающие звуки пошло и отчётливо разносились по погружённому в полумрак, притихшему салону дорогого автомобиля, перемешиваясь с их прерывистым, горячим дыханием. Тихое сдавленное кряхтение Сонхуна становилось всё громче и откровеннее, пока окончательно не сорвалось на протяжный, хриплый крик в тот момент, когда длинные пальцы Хисына как бы случайно, под точным углом надавили на сокрытую внутри простату. Старший от этого звука тут же на мгновение замер, на полном серьёзе испугавшись, что мог нечаянно причинить Сонхуну физическую боль. — Ахх… ммм… т-туда, пожалуйста… — изломанно, на пределе дыхания выдохнул Сонхун, так и не дождавшись мгновенного продолжения, и сам отчаянно качнул бёдрами вперёд, стремительно насаживаясь глубже на чужие пальцы. — Как скажешь, моя Лилия, — с едва уловимым придыханием отозвался Хисын, пока в его потемневших от накрывшей похоти глазах вспыхивал поистине опасный, неукротимый огонь. В быстром, рваном темпе он принялся целенаправленно и методично давить на эту заветную, невероятно чувствительную точку, с каждым новым точным пассом выбивая из Сонхуна всё новые, более звонкие и откровенно сладострастные стоны. Брюнет, окончательно потеряв последние остатки стыда и прежней сдержанности, уткнулся пылающим лицом прямо в крепкое плечо Хисына, но при этом предельно развратно, до предела прогнулся в пояснице, полностью подставляясь под эту ошеломляющую ласку. Этот вид — абсолютно покорный, плачущий уже от накрывшего удовольствия Пак Сонхун, без остатка принадлежащий ему в полумраке подземной парковки — до безумия заводил Хисына. Даже несмотря на то, что внутренне он твёрдо пообещал себе не причинять сегодня этому парню совершенно никакого физического вреда, сдерживать первобытный напор становилось почти невыносимо. Ли едва ли не закатывал глаза от переполняющего его концентрированного вожделения. Да, прямо сейчас он ощущал готовность поклоняться Сонхуну, точно сошедшему с небес божеству, стоять перед ним на коленях и преданно, с благоговением вылизывать буквально каждый сантиметр его безупречного тела. В глубине души Хисын испытывал горькое, глухое сожаление от того, что беспощадная судьба столкнула его с этим прекрасным юношей при столь чудовищных, извращённых обстоятельствах. И в эту самую минуту, слушая его хриплые, надрывные стоны, Хисын безмолвно поклялся себе: пусть не в этой жизни, но в следующих перерождениях он обязательно отыщет этого парня и сделает его своим — по-настоящему, искренне, без страха, угроз и удушающего насилия. — Т-так хорошо… — ломано, едва слышно стонал Сонхун, окончательно теряя всякую связь с окружающей реальностью под ритмичными, глубокими толчками чужих пальцев. — Хочешь кончить, котёнок? — тихо и вкрадчиво спросил Хисын, пристально и глубоко вглядываясь в его затуманенный, остекленевший взор. Вместо членораздельного, понятного ответа Сонхун лишь судорожно, непрерывно закивал головой. Получив это негласное, но абсолютное позволение, Ли плавно, со специфическим влажным звуком извлёк пальцы из его изнывающего нутра. Выпустив тонкую талию брюнета из своих сильных объятий, Хисын порывистым, точным движением расстегнул ремень и ширинку плотных джинсов — его собственная плоть уже до обжигающей боли упиралась в прочную ткань, готовая буквально разорвать её от бешеного, с огромным трудом сдерживаемого возбуждения. Сонхун послушно и безропотно отстранился, чтобы не мешать старшему, и замер на месте, заворожённо наблюдая за каждым его выверенным действием. Хисын освободил свой крупный, пульсирующий член и сделал несколько быстрых, уверенных движений рукой, сбивая первое, самое острое и нетерпеливое напряжение. Второй рукой он ловко подцепил зубами шуршащий пакетик презерватива, аккуратно разорвал его и в считанные секунды натянул тонкий латекс на готовый ствол. Сонхун смотрел на этот процесс не отрываясь, словно окончательно загипнотизированный внушительными размерами и этой первобытной, властной силой мужчины. — Что такое? — негромко спросил Хисын, заметив этот пристальный, лишённый всякого прежнего стыда взгляд, намертво прикованный к его паху. — Ничего… — совсем севшим, сиплым голосом отозвался Сонхун, лишь в этот момент отчетливо осознав, насколько откровенно и неприкрыто он пялился. — Не бойся, — мягко и успокаивающе добавил Хисын, заметив, как Пак тяжелым, судорожным движением сглотнул слюну. — Если станет слишком больно, я сразу же вытащу. Обещаю. Брюнет покорно и молча кивнул, безапелляционно соглашаясь на эти условия. Увидев этот безмолвный одобрительный жест, Хисын уверенно и собственнически перехватил Сонхуна за округлую ягодицу и легко, единым точным движением приподнял его над собой. Младший испуганно ахнул от неожиданной потери опоры, однако инстинктивно помог ему, крепко опираясь ладонями о широкие, надежные плечи Ли и удерживая собственный вес на весу. Хисын точно направил пульсирующую головку к обильно смазанному входу и резко, безжалостно надавил на бёдра Сонхуна вниз, оседая его на себя. Горячая, распаленная плоть разом, на всю свою внушительную длину беспрепятственно вошла прямо вовнутрь. Сонхун громко вскрикнул на весь салон, заламывая тонкие руки и резко, отчаянно запрокидывая голову назад. Его изящная поясница прогнулась настолько сильно и неестественно, что со стороны эта изломанная поза выглядела поистине пугающе, почти болезненно. Из-за подобного острого угла ствол вошёл запредельно глубоко, буквально сминая внутренности и заставляя Сонхуна задыхаться от накрывшего шока. Крупные, обжигающие слёзы мгновенно брызнули из его зажмуренных глаз, мелкими горошинами покатившись по побледневшим щекам, пока перед его внутренним взором без всякого преувеличения вспыхивали яркие, слепящие звёзды. — Х-хи… — еле выдавил из себя Сонхун, не в состоянии даже до конца выговорить имя своего мучителя от прошившего всё его существо импульса. Хисын, судорожно собрав в кулак остатки ускользающих мыслей, мгновенно оценил катастрофичность ситуации. Увидев, насколько неестественно и хрупко Сонхун застыл на его коленях, он тут же крепко прижал младшего к своей груди, надежно обвивая его вздрагивающую талию сильными руками и принимаясь нежно, убаюкивающе гладить по напряженной спине. Обладая богатым опытом, Ли до мельчайших деталей знал анатомию, специфику различных поз и то, насколько глубоко его внушительный размер способен ранить партнёра. Ему стало искренне, до глухой и тупой боли жаль этого хрупкого, сломленного мальчика. Даже Джеюн, который всегда являлся страстным фанатом жёсткого и грубого секса, наотрез отказывался от этой позы с Хисыном, жалуясь на то, что подобный угол приносит лишь невыносимую, разрывающую физическую боль. — Мне вытащить, Сонхун-а? — взволнованно прошептал Хисын прямо в его подрагивающее ушко, беспрестанно покрывая чувствительную шею и мочку быстрыми, утешающими поцелуями. — Скажи мне. Только не плачь, маленькая моя. Хочешь, мы остановимся? — Нет… Я вытерплю… — еле-еле выдохнул Сонхун, судорожно пытаясь выровнять совершенно сбившееся, рваное дыхание. Ощущения казались запредельными, граничащими с полным физическим фолом: создавалось отчётливое впечатление, будто внушительный член Хисына буквально раздавил его внутренности, монопольно заполнив собой всё свободное пространство внутри и мешая сделать хотя бы один полноценный, глубокий вдох. Белоснежная грудь брюнета высоко, рвано и прерывисто вздымалась в полумраке салона. — Хорошо. Постарайся расслабить всё тело, моя Лилия, попробуй думать о чём-нибудь совсем другом, — негромко и ласково попросил Хисын, ещё бережнее прижимая его к своей груди и покрывая бесконечными поцелуями мелко дрожащие, бледные плечи Сонхуна. — Скажи… что-нибудь… — на пределе сил прошептал Сонхун, окончательно теряя какую-либо нить собственных мыслей и едва ли осознавая, о чём именно он сейчас просит. Однако Хисыну и не требовались подробные, членораздельные объяснения — он мгновенно всё понял без лишних слов. Прильнув разгорячёнными губами к самой раковине брюнета, он принялся вкрадчиво, почти гипнотизирующее шептать самые разные, тягучие похвалы. Он непрерывно говорил о том, какой Сонхун у него хороший, послушный, невероятно красивый и какой он огромный молодец, что так стойко справляется с этим. Сонхун буквально млел от этих бархатных интонаций, ощущая, как по его натянутым венам медленно разливается дурманящее, убаюкивающее тепло. Он так немыслимо давно не слышал подобного тона в свой адрес. Внутри его израненного, сломленного сознания вновь тяжело зашевелились горькие, обжигающие вопросы: неужели чужую похвалу и искреннее одобрение можно заслуживать вот так невероятно просто, даже не прилагая колоссальных усилий, не просиживая за рабочим столом по десять-двенадцать часов до застлавших взор кровавых пальчиков? Неужели ласково подбодрить человека — это настолько элементарно и легко? Тогда почему… почему те самые близкие люди, что окружали его в детстве, никогда не удостаивали его ничего подобного, вынуждая вымаливать каждый крошечный глоток внимания через невыносимую боль, одиночество и строго идеальные результаты? — Моя умничка, я потихоньку начну двигаться, хорошо? — бережно прервал его тяжёлый мысленный поток мягкий вопрос Хисына. Сонхун, так и не открывая затуманенных глаз, едва заметно кивнул, лишь с удвоенной силой вцепляясь обессилевшими пальцами в его крепкую спину. Придержав округлые ягодицы младшего с обеих сторон своими широкими, прохладными ладонями, Ли аккуратно приподнял его бёдра вверх и с подчёркнутой плавностью опустил обратно на свой раскалённый ствол. Брюнет тяжело, хрипло задышал прямо в глубокий изгиб его шеи, обжигая горячим, рваным воздухом чужую кожу, отчего Хисын продолжал действовать максимально осторожно, с вызовом сдерживая собственного внутреннего зверя. У него самого на лбу и шее уже отчётливо вздулись синеватые вены от сумасшедшего, почти невыносимо давящего возбуждения. Хисын медленно облизнул пересохшие губы и принялся тягуче двигаться внутри него, постепенно задавая ровный, гипнотический ритм. Узкие, обжигающие стенки Сонхуна просто идеально, без единого микроскопического зазора обволакивали его член. Их тела сочетались друг с другом до безумия точно — до такой степени, что поверить в подобную анатомическую и осязаемую совместимость казалось практически нереальным. Они смотрелись словно детально созданные для этого извращённого, порочного пазла. Постепенно темп начал неумолимо нарастать, а вместе с ним стремительно увеличивалась и громкость сдавленных стонов Сонхуна. Хлёсткие, ритмичные звуки соприкасающихся тел гулко отдавались в замкнутом, удушливом пространстве машины. Да, Сонхун мог оставаться каким угодно упрямым и неприступным человеком в своей обычной реальной жизни, мог сколько угодно отрицать очевидное и всем сердцем ненавидеть собственного преследователя, но прямо сейчас, находясь на самой грани обморока от накрывшего удовольствия, он отчётливо осознавал: этот крышесносный, качественный секс являлся самым лучшим, самым ярким событием, случившимся с ним за все эти унылые, бессмысленные месяцы. Это было то самое суррогатное, болезненное спасение, в котором его измученное тело и сломленный разум нуждались сильнее всего на свете. — Посмотри на меня, — низко, ошеломляюще хрипло приказал Хисын, едва сдерживая рвущиеся из глубины груди стоны. Сонхун с огромным трудом оторвал тяжелую голову от его плеча и немного отстранился, насильно заставляя себя встретиться с ним взглядом. Взор Ли казался пугающе тёмным, почти абсолютно чёрным от первобытного, неограниченного вожделения, а чётко проступившие на лбу и висках вены придавали его лицу дикое, отчасти безумное выражение. Но и сам Сонхун в эту секунду выглядел не менее крышесносно: заплаканные, подёрнутые мутной влажной пеленой глаза, пылающие розовым цветом щёки и вспыхнувшие ушки. Его пухлые, искусанные губы то и дело беспомощно приоткрывались в беспрерывных стонах, а густые брови драматично изламывались к переносице каждый раз, когда его накрывало очередной сокрушительной волной кайфа. Этот гипнотический, обоюдный зрительный контакт ударил по их натянутым до предела нервам подобно мощнейшему разряду молнии, прошивая вспыхнувшие тела чистым, концентрированным электричеством. Хисын не выдержал. Окончательно потеряв последние остатки контроля, он грубо толкнул Сонхуна вперёд, заставляя его искусно прогнуться в пояснице и прижаться спиной к кожаному рулевому колесу. Смотря брюнету прямо в распахнутые глаза, Ли резко взвинтил темп, двигаясь невероятно быстро, мощно и сокрушительно глубоко, раз за разом попадая точно по чувствительной, изнывающей простате. Одновременно с этим его свободная рука собственнически взметнулась вверх, пальцами грубовато и дразняще оттягивая чувствительный розовый сосок. — Да! Да… Ах-х! Умоляю… Хисын! — громко, более абсолютно не сдерживаясь, сорванно застонал Сонхун, буквально плавясь и распадаясь на части под этим немигающим, сокрушительно хищным взглядом старшего. — Ты — самая удачная, прекрасная случайность в моей жизни, — с глубоким, утробным рыком выдохнул Хисын, всё с той же неистовой силой вбиваясь в податливое, полностью покорившееся тело. — Так и быть, я, пожалуй, действительно немного пощажу Ким Сону за то, что он подарил мне эту роковую встречу с тобой. В затуманенном, дурманящем сознании Сонхуна на крошечную долю секунды промелькнуло смутное замешательство. Он совершенно не мог уразуметь, с какой стати Хисын вдруг упомянул про Сону. Он уже приоткрыл было губы, смутно желая спросить, каким именно боком его коллега замешан в этой темной истории, но сухие, обжигающе горячие губы Ли тут же безжалостно и властно заткнули его, вовлекая в грязный, глубокий, пропитанный диким голодом поцелуй. Впрочем, к чёрту всё. Сонхун лишь судорожно зарылся пальцами в мягкие волосы Хисына, ещё сильнее, до предела прижимаясь к нему всем своим существом и отчаянно, с замиранием сердца отвечая на этот сокрушительный поцелуй. Плевать на Сону, плевать на весь остальной мир — он решительно не желал портить и забивать собственную голову лишними, разрушительными вопросами в эту прекрасную и порочную минуту. Он физически ощущал, как стремительно становится маниакально одержим этими жестокими ласками, этой изощрённой, грязной похотью и тем сумасшедшим, граничащим с физической болью наслаждением, которое он испытывал, пока Ли так глубоко, полноправно и властно обладал им. Да, отныне Сонхун без тени малейшего сомнения будет раздвигать ноги перед этим человеком столько раз, сколько тому потребуется. Из раза в раз, без лишних расспросов и сопротивления — лишь бы Хисын свято обещал даровать ему это спасительное, убаюкивающее забытьё хотя бы на один короткий час. Пускай со стороны подобное казалось бы поступком последнего, конченного труса, малодушно убегающего от жестокой реальности. Однако Пак Сонхун слишком долго, предельно упрямо и в абсолютном одиночестве стойко стоял на ногах, невзирая на все возможные жизненные штормы, удары и проблемы. За всё это невыносимо долгое время он ни разу — ни от одной живой души — так и не удостоился слышать элементарных слов поддержки или хотя бы молчаливого признания того, насколько же он был сильным. И теперь, когда он наконец наскрёб в себе силы сбежать от этой неподъёмной, душившей его рутины в тёплые объятия собственного преследователя, никто не посмеет — даже его собственный, вечно суровый внутренний голос — дерзнуть назвать его трусом.

***

Они наконец-то закончили, разумеется, далеко не ограничившись одним единственным разом. Этот безумный, изнуряющий марафон выжал из них абсолютно все физические и ментальные силы без остатка. Сонхун, окончательно обессилев от нахлынувшей истомы, безвольно уронил тяжелую голову на широкое, надёжное плечо Хисына, и они просто лежали так, тесно прижавшись друг к другу, больше десяти долгих минут. В полумраке салона воцарилась густая, почти ватная тишина, нарушаемая лишь их постепенным, ритмичным и наконец-то выравнивающимся дыханием. Однако за это время измученное колоссальным стрессом и последующей сокрушительной разрядкой тело Сонхуна попросту не выдержало. Защитные механизмы истерзанной психики окончательно отключили его сознание, и брюнет крепко, беспамятно провалился в глубокий сон. Хисын, чутко прислушиваясь к малейшим изменчивым ощущениям, сразу зафиксировал, как парень над ним окончательно и безвольно расслабился, превратившись в невероятно мягкую, податливую массу, а прямо под его шеей раздалось тихое, мерное и убаюкивающее дыхание. Проявив неожиданную, почти трепетную осторожность, Ли аккуратно перехватил крепко спящего Сонхуна и предельно бережно переместил его на соседнее пассажирское кресло. Чтобы брюнету было максимально комфортно, Хисын мягко и плавно опустил спинку сиденья назад, переводя её в удобное полулежащее положение. Дотянувшись до заднего ряда, он перекинул оттуда плотную, объёмную спортивную куртку. Ли методично и со всей тщательностью накрыл ею Сонхуна, бережно расправляя ткань так, чтобы убаюкивающее тепло полностью укутало всё его хрупкое тело и в салоне не осталось ни единого оголённого, беззащитного участка кожи, который мог бы внезапно просквозить прохладный воздух подземной парковки. После этого Хисын негромко нажал на панель управления стёклами, слегка приоткрыв окна задних дверей. В замкнутое пространство автомобиля мгновенно ворвался свежий, исцеляющий поток ночного воздуха, постепенно выветривая тот плотный, тяжёлый шлейф, которым до этого секунды дышал салон — густой терпкий запах состоявшегося акта, разгорячённого пота и их перемешавшихся, въевшихся в обивку дорогих парфюмов. Хисын расслабленно откинулся на своём сиденье и медленно повернул голову, в глубоком полумраке неотрывно созерцая безмятежное, удивительно спокойное спящее лицо своей Лилии. И вдруг, звук резкого, требовательного и наглого стука в боковое стекло мгновенно разорвал плотную ночную тишину подземной парковки. Хисын, впрочем, даже не вздрогнул от этого внезапного шума: напротив, на его губах сразу заиграла ленивая, предвкушающая улыбка — он откровенно ждал этого визита. Ничуть не торопясь и сохраняя абсолютное спокойствие, Ли плавно потянулся к приборной панели, щелчком заблокировал все двери с брелока, чтобы ни одна живая душа не смогла проникнуть к крепко спящему Сонхуну, и лишь после этого неспешно открыл водительскую дверь, грациозно выходя наружу. — Я уж грешным делом думал, ты решительно не придёшь, Ким Сону, — протянул Хисын, неторопливо засовывая руки глубоко в карманы брюк и глядя на стоящего перед ним младшего с откровенной, нескрываемой издевкой. — Грёбаный сукин сын, что ты, блять, вытворяешь?! — с самого порога прошипел Сону, едва сдерживая рвущуюся наружу праведную ярость, в то время как его глаза буквально горели от бешенства в тусклом, желтоватом свете редких фонарей. — М-м? Что-то не так? — с нарочитой, почти детской невинностью поинтересовался Хисын, слегка наклонив голову набок. — Твоё дело было просто негласно следить за ним! Показать ему, что у него, блять, нетрадиционная ориентация, осторожно подтолкнуть его, а не трахать его задницу! В нашем контракте было чётко, белым по чёрному написано, что секс категорически запрещён! — вконец взорвался Сону и, не выдержав этой фальшивой, раздражающей невинности, с размаху наотмашь ударил Хисына по щеке. Звук звонкой пощёчины сокрушительным эхом разнёсся по всей пустынной парковке. Голова Хисына резким рывком дернулась в сторону, но он даже не поморщился от вспыхнувшей боли — лишь медленно, с подчёркнутой грацией повернулся обратно, аккуратно слизывая выступающую на разбитой губе каплю горячей крови. Его взгляд в ту же секунду стал абсолютно ледяным, не предвещающим ничего хорошего. — Больше никогда не приближайся к моему Сонхуну, тебе всё ясно?! — Сону тяжело, рвано дышал, яростно ткнув пальцем в широкую грудь старшего. — Если я хоть единожды увижу в его квартире твои следы или хотя бы замечу тебя где-то неподалёку от него — я убью тебя к чертовой матери, ты понял меня?! — Сону-я… — тихо, почти интимно и ласково протянул Хисын, отчего у младшего по коже мгновенно пробежала лихорадочная дрожь пробирающих до костей мурашек. — Сонхун — ни в коем случае не твоя личная собственность. И уж поверь мне на слово: буду ли я трахать его в зад или в рот, буду ли я свободно ходить по его квартире или дышать ему прямо в шею — решительно не тебе, сучка, определять. Твоя самая главная, роковая ошибка заключается в том, что ты нанял именно меня в качестве его сталкера, даже не удосужившись для приличия изучить моё прошлое. Хисын низко, опасной и хищной усмешкой озарил своё лицо, делая один уверенный, чеканящий шаг вперёд и вынуждая Сону невольно, почти инстинктивно отступить назад. — Завали своё ебало, шлюха, — процедил Сону, хотя в его голосе против воли промелькнула мимолётная, едва уловимая дрожь. — Кем ты вообще себя возомнил, раз разговариваешь со мной в таком тоне? Угрожать мне решил? Совсем страх потерял? — Можешь злиться сколько тебе угодно, Ким. Можешь обзывать меня последними словами, если это хоть как-то заглушит твою уязвлённую гордость, — Хисын спокойно облокотился на дверцу машины, заглядывая оппоненту прямо в глаза. — Но факт остаётся фактом. Тот идеальный, хрупкий мальчик прямо сейчас спит не в твоей постели, а в моей машине. И стонал он сегодня, захлёбываясь слёзами, не твоё, а моё имя. И прыгал он, далеко не на твоём члене, а на моём. Ли сделал паузу, искренне наслаждаясь тем, как Сону на глазах бледнеет от ярости, стискивая кулаки до побеления костяшек. — И да, Сону… это только начало. Так что побереги свои нервы. Веселье для тебя только начинается, — с тихой, зловещей усмешкой закончил Хисын, давая четко понять, что правила этой игры теперь устанавливает только он. Глаза Сону опасно сузились, а на губах появилась ядовитая, фальшивая усмешка. Он сделал шаг назад, скрестив руки на груди и всем своим видом показывая, что слова Хисына его ни капли не задели. — Эй, Ли, не бери на себя слишком много только из-за того, что просто трахнул его задницу, — процедил Сону, скривившись от отвращения. — Ты для него — всего лишь минутная слабость, простой способ сбежать от реальности. О Сонхуне я знаю куда больше, чем ты вообще можешь себе представить. Я знаю каждую его трещину. Сонхун всё равно мой. Он принадлежит мне и никому больше, запомни это. Хисын выслушал этот монолог с ледяным спокойствием. Его лицо не дрогнуло, лишь в уголках губ затаилась презрительная, тёмная улыбка. Он медленно оттолкнулся от дверцы машины, сокращая расстояние между ними до самого минимума. — Ты действительно думаешь, что я гоняюсь за Сонхуном просто потому, что он мне нравится? — тихо, почти разочарованно спросил Хисын, склоняясь чуть ближе. В его бархатном голосе проскользнули ледяные, ядовитые нотки. — Как наивно, Сону-я. Да, мальчишка вполне в моём вкусе — как по своей безупречной внешности, так и по этому упрямому, ломающемуся характеру. Но я выбрал его не из-за этого. А из-за тебя. Ли сделал паузу, искренне смакуя этот момент. На его губах заиграла тёмная, хищная улыбка, пока он наблюдал, как наигранная уверенность на лице Сону мгновенно осыпается, уступая место секундному, растерянному замешательству. — Сонхун — единственный человек, которым ты одержим как больной. Единственное, что тебе по-настоящему дорого в этой жизни. И я хочу отобрать у тебя этого человека. Я даже не прочь лично показать тебе, насколько глубоко и сильно мой член может входить в его узкую дырочку, пока он умоляет меня о пощаде. И знаешь, почему? Потому что ты, Сону, в прошлом тронул не того человека. Сону на мгновение заметно опешил, словно от хлесткой пощёчины. На его обычно вышколенном лице отразилось искреннее, глубокое непонимание, которое уже через секунду сменилось новой, яростной вспышкой защиты и слепого гнева. — Что за?.. Ты что, блять, несешь, больной ублюдок?! — прикрикнул Сону, резко выставляя руки вперёд и делая шаг назад по влажному бетону. — Какое прошлое? Ты бредишь! Хисын медленно выпрямился во весь рост, накрывая младшего своей тенью. Вся его напускная, ленивая насмешливость испарилась без остатка, уступая место тяжёлому, мертвенному холоду. Взгляд старшего сузился в две ледяные, прожигающие насквозь щели, в которых больше не осталось ничего человеческого. — Тебе ведь прекрасно известна девушка по имени Хэрин? — негромко, но предельно отчётливо произнес Хисын. Этого короткого, сказанного почти шёпотом имени хватило, чтобы Сону резко осёкся на полуслове. Вся его спесь, ядовитая злость и напускная смелость мгновенно разлетелись в прах. Младший словно тяжело подавился морозным воздухом: краска за долю секунды сошла с его лица, оставляя мертвенную бледность, а тонкие губы судорожно, беспомощно задрожали. — Так ты… — голос Сону сорвался на сиплый, едва слышный шёпот. В его расширившихся от ужаса зрачках отразилась катастрофа: он ошарашенно уставился на Хисына, наконец-то складывая этот жуткий, кровавый пазл воедино. — Да, — жестко отрезал Хисын, и этот резкий звук прозвучал подобно выстрелу в глухой, звенящей тишине подземной парковки. — Ли Хэрин — моя родная сестра. Я брат той самой девушки, которой ты хладнокровно сломал жизнь. И теперь я здесь, чтобы вернуть долг. — Долг? Какой нахрен долг?! — Сону нервно, почти истерично ухмыльнулся, словно пытался закрыться этой фальшивой щитовой улыбкой от подступающего леденящего ужаса. Голос его предательски сорвался на высокой ноте, а пульс бешено заколотился прямо в висках, глуша все остальные звуки. — Прошло уже больше трёх лет! Где ты вообще был, раз пришёл отомстить за неё только сейчас?! Он изо всех сил судорожно держал маску дерзости, хотя внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. Сону остро осознавал: прямо сейчас Хисына нельзя провоцировать ни при каких обстоятельствах. За этой скромной, невзрачной личиной обычного программиста на самом деле скрывался высококлассный оперативник Службы закрытых операций — человек-тень, обученный убивать без единого следа и лишних эмоций. — Не твоего ума дело, — сухо, с мертвенным равнодушием отрезал Хисын. В его голосе не проскользнуло ни единой живой интонации, отчего воздух на парковке, казалось, стал ещё на пару градусов холоднее. — Лучше возвращайся к себе, ведь прямо сейчас у меня есть куда более важные дела. — Нет! Отдай мне Сонхуна! — сорвался Сону, и в его сузившихся зрачках вспыхнуло слепое, отчаянное безумие. — Он ни за что не останется рядом с тобой! Не рассуждая больше ни секунды, Сону порывисто, на грани фола рванулся прямо к стоящему в полумраке автомобилю, намереваясь любой ценой вырвать брюнета из чужих рук. Но молниеносная реакция Хисына не оставила ему ни единого шанса. Обученный оперативник среагировал без звука: его стальные, прохладные пальцы безжалостно, точно капкан, замкнулись на локте Сону, буквально на лету блокируя и суставы, и весь его импульсивный порыв. — Сону-я… — тихо, едва слышно, но с таким концентрированным ядом прошептал Хисын, что у младшего вдоль позвоночника пробежала волна крупной дрожи. Ли медленно наклонился к самому его уху, и на его медовом лице заиграла тёмная, хищная ухмылка. — Если ты прямо сейчас разбудишь Сонхуна, я лично и во всех мельчайших подробностях расскажу ему абсолютно всё про тебя. И когда ты своими глазами увидишь в его взоре тот самый сжигающий гнев и глубокое, удушающее разочарование, которых ты боишься больше собственной смерти… Каково тебе будет, а? Как ты будешь себя чувствовать? Сону мгновенно застыл, словно проткнутый насквозь раскалённым штырём. Эти слова снайперски ударили в самую незащищённую, самую болезненную точку его израненного эго. Он замер в чужой мёртвой хватке, беспомощно глотая ртом морозный, бензиновый воздух парковки. — Грёбаный сукин сын… — выцедил Сону сквозь плотно сжатые, побелевшие зубы, тяжело и рвано дыша от затаённой, ядовитой ярости. Он с силой, до резкого треска в суставах выдернул свою руку из чужого хладнокровного захвата и сделал шаг назад, испепеляя Ли диким, абсолютно ненавидящим взглядом. — Я обращу весь этот чёртов мир на твою голову, Ли Хисын. Ты жестоко пожалеешь, что переступил мою дорогу. Развернувшись, Сону быстро, чеканя каждый шаг, направился прочь к выходу. Хисын лишь молча, с тёмной, едва уловимой усмешкой смотрел вслед уходящему силуэту, пока тот окончательно не растворился в зыбком полумраке подземного паркинга. Эхо чужих, наполненных яростью шагов постепенно затихло, и влажную тишину снова заполнил лишь низкий, вибрирующий гул вентиляторов. На самом деле он совершенно не планировал срывать маску так рано. В его безупречном, выверенном до секунды плане этот кульминационный поворот должен был наступить минимум через неделю, в крайнем случае — через две. Три года абсолютной выдержки, три года хладнокровного расчета, где каждый шаг был выверен с хирургической точностью… и всё это рухнуло в один единый миг. Потому что он просто не сдержался. В памяти вспыхнул и ожёг изнутри один-единственный образ: соленые слёзы, скатывающиеся по бледным щекам Сонхуна, и его сбитое, прерывистое дыхание. Осознание того, какую невыносимую, чудовищную боль он своими же руками причинил совершенно невиновному человеку… Нет, не абстрактному «человеку» — а именно ему. Сонхуну. Чистому, хрупкому, сломленному юноше, чья единственная вина заключалась в том, что он оказался не в то время и не с тем рядом. Глухая, ядовитая злость на самого себя закипела в груди с новой силой. Первоклассный оперативник, наученный глушить любые чувства и дышать через раз, рядом с Сонхуном превращался в оголённый нерв. Этот мальчик стал его единственной, фатальной уязвимостью. Хисын остро, до онемения в пальцах чувствовал, как рушится его каменная броня: каждый взгляд Сонхуна, каждый его невольный вздох выбивали из-под ног ту самую холодную почву, на которой Ли строил свою жизнь. Хисын тяжело, сдавленно выдохнул, чувствуя, как грудь сжимает невидимый стальный обруч. Игра зашла слишком далеко, и времени на созерцание больше не оставалось. Он обязан довести эту месть до конца — с корнем вырвать Сону из этой жизни, завершить свой кровавый долг перед памятью сестры, а затем… навеки исчезнуть. Стереть себя из судьбы Сонхуна без остатка, не оставляя даже тени, чтобы больше никогда не ранить его. Чтобы наконец подарить ему тихую, исцеляющую и бесконечно спокойную жизнь, которую этот мальчик заслуживал как никто другой в этом жестоком мире. Он плавно вернулся в замкнутый круг автомобильного салона. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, изолирующим звуком, мгновенно отсекая сырой, вибрирующий гул подземного паркинга и оставляя весь внешний мир за пределами этого узкого пространства. Здесь, в густом и тягучем полумраке, царила совсем иная, ошеломительно хрупкая атмосфера, насквозь пропитанная затихающим, рваным дыханием, едва уловимым ароматом чужого сладкого парфюма и выстраданным, живым теплом. Ли медленно перевёл взгляд на соседнее сиденье — и навек замер, ощутив, как грудная клетка сжалась, отказываясь пропускать спасительный воздух. Перед ним в безмолвном забытьи покоился абсолютный, словно не принадлежащий этому грешному миру идеал. Густые, строго очерченные брови легонько изламывались во сне. Точёный, аккуратный и острый нос казался выточенным из наичистейшей слоновой кости, а пухлые, до изнеможения манящие губы хранили едва заметный, трепетный оттенок перенесённой вспышки страсти. Длинные, густые ресницы отбрасывали бархатистые тени на бледные, хранящие следы недавних слёз щёки. Грациозные, строгие линии лица украшала россыпь созвездий — красиво, хаотично расположенных родинок, придававших этому облику невероятную, почти божественную живость. В этот миг казалось, будто сама Афродита вдохнула жизнь в сие Совершенство, сотворив его на стыке чистоты и искушения. И, всматриваясь в этот тихий, сокрушительный лик, Хисын с ужасом чувствовал, как внутри него до самого основания сгорает душа. Ему хотелось отчаянно, с физической ненавистью к самому себе свести счёты с жизнью прямо здесь, не сходя с места. Каким бы исступлённым, праведным гневом он ни пылал к Ким Сону, какими бы благородными мотивами ни оправдывал свою вековую ненависть, прямо сейчас перед ним обнажилась страшная, непреложная правда: он поступает абсолютно так же. Он превратился в точно такого же глухого к чужой боли монстра. Ли не хотел даже мысленно касаться имени этого урода — одна лишь тень воспоминания о Сону вызывала у него глубокое, физическое омерзение. Но ведь и сам Хисын давно предал всё чистое. Грешник с осквернёнными помыслами и невидимой кровью на руках, он не имел ни малейшего, даже иллюзорного права быть чьим-либо судьёй. В его израненном, пылающем сознании промелькнула острая, ледяная мысль: окажись на месте Сонхуна абсолютно любой другой человек — случайно втянутая пешка, безликая фигура в его шахматной партии, — Хисын бы даже не дрогнул. Он бы без тени сожаления и душевных терзаний прошёл по чужим разрушенным судьбам, хладнокровно исполняя свой кровавый сценарий мести. Но мироздание подкинуло ему именно Пак Сонхуна. Неужели сама высшая справедливость решила подстроить ему эту изощрённую, поистине дьявольскую кару за все годы грязной работы, за ту тьму, которой он добровольно отравил собственное существование? Наказать его самым жестоким, самым изысканным способом из всех возможных — заставить всеми фибрами души боготворить незапятнанного ангела и одновременно с этим осознавать, что ты сам стал для него самым главным палачом. Ли давно вырос из того юного возраста, когда человек ещё способен питать себя наивными иллюзиями или путаться в собственных порывах. Он обладал зрелым, трезвым умом и до жестокого подробно, с какой-то хирургической точностью знал каждый тёмный, потаённый уголок своего внутреннего мира. И теперь, в этой густой машинерии ночной тишины, всматриваясь в умиротворённый профиль спящего Сонхуна, он с физической, почти оглушающей чёткостью осознал непреложное: он чертовски, бесповоротно и безнадёжно влюбился в этого человека. А ведь когда-то, на заре своей мрачной ремесленности, Ли дал себе непреложную клятву — никогда, ни при каких обстоятельствах не подпускать к своему сердцу ни единой привязанности. Он слишком ясно отдавал себе отчёт в том, что его жизнь соткана из теней, а сам он бесконечно далёк от понятий чистоты и праведности. Именно по этой причине в свои тридцать лет Хисын всё ещё оставался абсолютно одинок, холост и отрешён от мира — в ту пору, когда его сверстники давно обрели тихий семейный причал и встречали вечера в уютном тепле домашнего очага, окружённые звенящим детским смехом и лаской верной супруги. Полюби он какую-нибудь обычную, понятную ему душу из привычного, искушённого окружения — Хисын принял бы эту неизбежность куда спокойнее, без глубокого душевного надлома. Но провидение распорядилось с особой, тонкой жестокостью. Его сердце настигла страсть к человеку, чья сущность казалась для него слишком, невыносимо чистой. Возможно, Хисын и ошибался в своих молчаливых наблюдениях, однако в Сонхуне — невзирая на их несущественную разницу всего в три года — до сих пор удивительным образом теплилась трепетная детская невинность. И Ли отчётливо видел, что эта трогательная, изящная чистота рождалась вовсе не из эгоистичной избалованности или капризного нрава. Вовсе нет. За этим кротким обликом угадывалось беспросветное, тяжёлое детство, искорёженное множеством глухих, глубоких травм, истинную меру и боль которых Хисын едва ли мог себе помыслить. И чувствовать столь незыблемую, глубокую любовь к этому сломленному, раненному судьбой, но вопреки всему не испорченному и светлому ребёнку казалось Хисыну некой высшей, неоплатной благодатью, которую его осквернённая, грешная душа была совершенно не заслужила. Мучительные сомнения и долгие, отчаянные раздумья наконец уступили место тихому, неизбежному порыву. Хисын подался вперёд, преодолевая последние миллиметры разделявшего их пространства. Его пальцы, привыкшие к держанию оружия и холодному металлу, невероятно трепетно и бережно коснулись бархатистой кожи, нежно поворачивая голову спящего Сонхуна к себе. А затем Ли накрыл его полуоткрытые, манящие губы своими — в нежном, невесомом, почти сакральном поцелуе. Каждый раз, когда Хисын касался этих губ или любого другого сантиметра его тёплого, живого тела, рассудок окончательно покидал его. Сойти с ума — казалось, это был единственный спасительный выход из той невыносимой, терзающей бездны, что разверзлась в его груди. Он медленно отстранился, неохотно разрывая этот трепетный контакт, но не отходя далеко — лишь для того, чтобы навсегда впечатать в свою память это хрупкое, божественное зрелище. Смотря в застывшее во сне, невинное лицо, Хисын наклонился к самому его лицу и тихо, с безграничной тоской прошептал прямо в чуть влажные губы: — Мы обязательно встретимся в следующей жизни… И тогда, может быть, мы сможем быть просто обычной, счастливой парочкой, Сонхун-а.