Василёк

Мы встретимся в баре Воспоминаний, Где мы обещали остаться друзьями… Часть I. Мэнор Пол был холодный. Это первое, что он запомнил. Не крик — крик пришёл позже. Не лицо Беллатрисы — оно было всегда, везде, в каждой трещине его детства. А холод мраморного пола, который он чувствовал даже сквозь подошвы туфель. Холод, который шёл не от камня — от него самого. От ужаса, парализовавшего тело раньше, чем мозг успел осознать происходящее. Их привели в гостиную. Троих. Поттер был неузнаваем — лицо раздуто заклинанием, но Беллатриса всё равно унюхала его, как гончая чует раненого зайца. Рыжего Уизли и Грейнджер она велела запереть в подвале. Драко стоял у дальней стены. Там, где всегда стоял в таких случаях: достаточно близко, чтобы видеть, достаточно далеко, чтобы не участвовать. Его обычное место. Место зрителя. Поттера допрашивали. Потом — крик. Женский крик снизу, из подвала. Беллатриса метнулась туда, и через минуту в гостиную втолкнули Грейнджер. Она споткнулась, упала на колени. Та самая гостиная. Тот самый пол, по которому он ходил ребёнком босиком, когда мать не видела. — Грязнокровка, — прошипела Беллатриса, и её голос был полон такой радости, такого предвкушения, что Драко стошнило бы, если бы он мог пошевелиться. Дальше — нож. Он не помнил, откуда взялся нож. Кажется, Беллатриса всегда носила его с собой — маленький, изогнутый, с тёмной рукоятью. Она не стала ждать. Не стала допрашивать. Сначала — удовольствие, потом — вопросы. Грейнджер кричала. Драко слышал этот крик каждой клеткой тела. Он ввинчивался в уши, в позвоночник, в зубы. Грейнджер кричала, а он стоял. Его пальцы впились в ладони — потом он увидит четыре кровавых полумесяца, но сейчас не чувствовал ничего. Тело онемело. Он хотел закрыть глаза и не мог. Хотел выйти— ноги приросли к полу. Беллатриса смеялась. Её смех был страшнее крика. Она наклонилась над Грейнджер, вырезая буквы на её руке — медленно, с оттяжкой, как ребёнок,который мучает пойманную муху. Драко видел лицо Грейнджер — мокрое от слёз, искажённое болью. Её губы шевелились, она что-то шептала, молитву или проклятие, он не слышал. А потом она подняла глаза. Их взгляды встретились. На одно мгновение. Меньше чем на секунду. Но этого хватило. В её глазах не было мольбы. Не было даже ненависти — ненависть он заслужил бы, ненависть была бы понятна, ожидаема. В её глазах был вопрос. Тот самый, которого он боялся больше всего: «Почему ты стоишь?» Она не спросила это вслух — не могла, она кричала. Но он услышал этот вопрос в её взгляде, в том, как её брови дрогнули на мгновение, прежде чем боль снова захлестнула её. И тогда Драко Малфой сделал то, что делал всегда. То, что умел лучше всего.Он отвёл глаза. Опустил взгляд на мраморный пол. На свои до блеска начищенные туфли. И стоял. Просто стоял. Слушал её крик и смотрел в пол. Сколько это длилось — минуту? Час? Вечность? Время перестало существовать.Существовал только пол под ногами и крик, который уже впечатался в его память, в его кости, в его грёбаное имя. Малфой. Трус. Свидетель. Когда всё закончилось — когда появился домовик, когда Грейнджер исчезла, а Поттера и Уизли увели, — Драко остался в гостиной один. Беллатриса прошла мимо него, похлопала по плечу: — Хороший мальчик. Вся в отца. От её прикосновения к горлу подкатила желчь. Он не ответил. Даже не шевельнулся. Он всё ещё смотрел в пол, где на мраморе остались крошечные капли крови. Капли Грейнджер. На полу его дома. В ту ночь он впервые попробовал вызвать рвоту, чтобы хоть что-то почувствовать, — не вышло. Внутри было пусто. Это воспоминание он будет прокручивать в голове сотни раз. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда услышит её имя, или увидит её лицо в «Пророке», или — много позже — когда она войдёт в библиотеку, а он не сможет вымолвить ни слова. Он будет возвращаться в этот момент и думать одно и то же: «Я мог. Мог крикнуть. Мог выхватить палочку. Мог просто выйти, и это уже было бы хоть что-то. Но я стоял». Воспоминание станет его личным адом. Его комнатой, из которой нет выхода. Его Меткой — не на руке, на сердце. Но это будет потом. А сейчас — мраморный пол. Капли крови. Тишина.

***

Часть II. Библиотека Ноябрь, 1998. Хогвартс, библиотека, 02:47. Драко сидел за столом в дальнем конце библиотеки и смотрел на книгу, которую не читал. Третий том «Истории зелий» Арсениуса Джиггера. Страница сорок вторая. «Особенности ферментации аконита». Он прочёл этот абзац четыре раза за последние полчаса и всё ещё не мог вспомнить ни слова. В библиотеке пахло старой бумагой, пылью и воском. Свеча на его столе догорала, пламя подрагивало на сквозняке. За высокими окнами выл ноябрьский ветер, дождь хлестал по стёклам. В такие ночи замок оживал: половицы скрипели, как старые кости, где-то на верхних этажах перешёптывались портреты, а Пивз, по своему обыкновению, гремел цепями в коридоре четвёртого этажа, изображая привидение. Восьмой курс. Министерство назвало это «программой восстановления». Газеты — «вторым шансом». Сам Драко называл это чистилищем. Здесь, в Хогвартсе, где каждый камень помнил его прежним — надменным, холёным, уверенным в своём превосходстве, — он чувствовал себя призраком. Призраком самого себя, который всё ещё носит школьную мантию и делает вид, что это нормально — сидеть за партой с теми, чьи родители погибли по вине таких, как он. Гриффиндорцы обходили его стороной. Слизеринцы — те немногие, что вернулись, — делали вид, что его не существует. Когтевранцы смотрели с холодным научным любопытством. Только Пэнси иногда садилась рядом в Большом зале, но и она смотрела на него иначе, чем раньше. Не как на лидера. Как на напоминание о том, что всё пошло не так. Он снова опустил взгляд на книгу. «Ферментация аконита требует температуры не выше…» Дверь скрипнула. Он не поднял головы. За четыре месяца ночных бдений он научился различать шаги. Мадам Пинс шаркала. Филч хромал. Третьекурсницы, сбежавшие из спален, хихикали и перебегали на цыпочках. Эти шаги были другими тихими, но твёрдыми. Так ходят те, кто привык много ходить по ночам. Те, кто тоже не спит. Гермиона Грейнджер замерла в дверях. Он знал, что это она, ещё до того, как поднял глаза. Знал по запаху — слабый шлейф корицы и ещё чего-то, что он не мог определить. Знал по ритму дыхания — она дышала так же, как и он: коротко, неровно, как дышат после кошмара. Знал по электрическому напряжению, которое возникало в воздухе всякий раз, когда они оказывались в одной комнате. Она тоже его заметила. Её рука, сжимавшая дверную ручку, побелела на костяшках. — Малфой, — сказала она. Это не было приветствием. — Грейнджер, — ответил он, не отрывая взгляда от книги. — Не спится? — Тебе-то какое дело? — Никакого. Просто констатирую факт. Она хмыкнула. Не весёлый смешок, а тот самый звук, который издавала на уроках, когда кто-то давал очевидно неверный ответ. В прошлой жизни. До войны. До того, как всё полетело в бездну. Она прошла в библиотеку. Не в его сторону — к противоположному ряду столов. Но и не к выходу. Это было что-то вроде перемирия: мы оба здесь, мы оба не спим, мы оба ненавидим друг друга, но у нас нет сил на новую войну. Старая война кончилась, а новая ещё не началась. Драко перевернул страницу. Сорок третья. «При неправильной ферментации аконит выделяет токсичные пары, способные вызвать…» Какая, к чёрту, разница. Он смотрел на текст, но краем глаза видел её. Она достала из сумки пергамент, чернильницу, учебник по трансфигурации. Её движения были резкими, дёргаными — не та Грейнджер, что тянула руку на каждом уроке. Эта Грейнджер выглядела так, будто её собрали из осколков и склеили кое-как, второпях. Она села. Зажгла свечу — свою собственную, не ту, что стояла на столе. Достала перо. И замерла. Он тоже замер. Тишина стала другой. Не просто отсутствием звуков — плотной, осязаемой тишиной, которая заполнила пространство между ними и звенела, звенела, звенела. Они сидели в разных концах библиотеки. Двадцать футов разделяли их. Двадцать футов — и миллион миль. Бывший Пожиратель смерти и бывшая всезнайка. Сын убийцы и жертва его тёти. Два человека, у которых не было ничего общего, кроме бессонницы и того, о чём они никогда не заговорят. Драко опустил глаза на книгу. Грейнджер опустила глаза на пергамент. Никто не произнёс ни слова. Свечи горели. Дождь стучал в окна. Ночь шла. И где-то глубоко внутри, в той части души, которую Драко считал мёртвой, что-то слабо шевельнулось. Не надежда — надежды он не позволял себе давно. Что-то другое. Что-то похожее на узнавание. «Ты тоже не спишь». «Ты тоже кричишь во сне». «Ты тоже не знаешь, кто ты теперь». Но вслух — ничего. Только шелест страниц и дождь за окном.

***

Они просидели так до рассвета. Первые солнечные лучи пробились сквозь мутные окна, окрасив библиотеку в серый, размытый свет. Грейнджер поднялась первой. Сложила пергамент — он заметил, что тот совершенно чистый, ни строчки. Собрала вещи. У двери она задержалась. На полсекунды. Ему показалось, что она хочет что-то сказать. Но она не сказала. Вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Драко остался один. Он захлопнул книгу. Посмотрел на обложку. «История зелий». Он не запомнил ни слова. Свеча догорела до основания, залив стол воском. Драко поднялся, размял затёкшие плечи и направился к выходу. В спальню. В подземелья. В свой личный ад, где его снова ждал мраморный пол и крик, который он никогда не забудет. Но что-то было иначе. Что-то крошечное, почти незаметное — вроде занозы, которую нельзя вытащить. Он не мог бы назвать это чувство. Но где-то там, на дне его пустоты, затеплилась искра. Не огонь — так, слабый отсвет. Может быть, потому что этой ночью он был не один.