Василёк

Тебе на меня похуй? Мне на тебя тоже! — Ноябрь в Хогвартсе всегда был месяцем тишины. Не той тишины, что наступает после отбоя, когда последние шаги старост затихают в коридорах, а портреты начинают перешёптываться о своих делах. И не той, что приходит с первым снегом, заглушающим звуки замка мягкой белой ватой. Ноябрьская тишина была другой — густой, вязкой, пропитанной сыростью и воспоминаниями. Она пряталась в углах классов, где ещё год назад сидели те, кто не вернулся. Она таилась в пролётах лестниц, где теперь не звучал смех Колина Криви. Она оседала на подоконниках вместе с пылью, которую домовики не успевали вытирать. Гермиона Грейнджер лежала в своей кровати в спальне старост Гриффиндора и смотрела в потолок. Балдахин над ней был тёмно-алым — цвет её факультета, цвет её дома, цвет, который должен был означать безопасность. Но безопасность больше ничего не значила. Не после того, как безопасным оказался пол в Мэноре. Не после того, как слово «дом» стало обозначать место, где тебя могут убить. Она перевела взгляд на часы. Три пятнадцать. Опять. Кошмар пришёл, как приходил каждую ночь. Она не помнила его целиком — только обрывки: блеск ножа, смех Беллатрисы, холод мрамора под щекой. И глаза. Его глаза. Серые, как ноябрьское небо, смотрели на неё из толпы, и в них было... что? Страх? Отвращение? Жалость? Она не знала. Она просыпалась раньше, чем успевала понять. Она села на кровати. Соседка по спальне, Парвати Патил, тихо дышала за пологом своей кровати. Гермиона завидовала ей — завидовала её способности спать, не просыпаясь. Сама она не спала нормально с мая. С тех пор, как война кончилась, а кошмары — начались. Ноги сами опустились на холодный пол. Пальцы нащупали тапочки. Халат. Палочка — всегда на тумбочке, всегда под рукой, привычка, которая въелась в кости. Она не зажигала люмос — и так знала дорогу. Библиотека. Единственное место в замке, которое не изменилось. Война не тронула книжные стеллажи. Заклинания не пробили каменные стены. Пожиратели не добрались до Архива запретных секций. Библиотека осталась такой же, какой была всегда: огромной, пахнущей старой бумагой и воском, с высокими окнами, за которыми шумел Чёрный лес. Здесь время текло иначе. Здесь можно было притвориться, что ничего не случилось. И ещё здесь был он. Гермиона толкнула тяжёлую дверь и вошла в полумрак. Несколько свечей ещё горели — мадам Пинс оставляла их для тех, кто «занимается допоздна», хотя сама давно ушла спать. Библиотека была пуста. Почти.Она знала, где он сидит. Всегда в одном и том же месте — дальний стол у окна, в секции «История магии», где самые скучные книги и самые старые фолианты. Она не знала, почему он выбрал именно это место. Может быть, потому что туда никто не заходил. Может быть, потому что оттуда был виден вход. А может быть, по привычке — слизеринцы всегда выбирали позицию, с которой видно всех. Она прошла в свой угол — стол у камина, где когда-то они с Гарри и Роном делали уроки. Где Рон ворчал, а она закатывала глаза. Где всё было просто. Тогда. — Грейнджер, — раздался голос из темноты. Она не вздрогнула. Она ждала этого. — Малфой. Она села за стол, достала пергамент, чернильницу, книгу по трансфигурации — чистая механика, привычные действия, которые давали рукам занять себя, пока голова занята другим. Она знала, что он смотрит на неё. Чувствовала этот взгляд — не враждебный, но тяжёлый, давящий на затылок. Она не оборачивалась. Прошло пять минут. Десять. Она смотрела на страницу, но не читала. Строчки расплывались перед глазами. В голове всё ещё звучало эхо крика — её собственного крика из кошмара. — Ты опять не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. И она не ответила.

***

Драко смотрел на неё поверх раскрытой книги и думал о том, что это какая-то извращённая шутка судьбы. Из всех людей в этом замке — из всех людей в этом чёртовом мире — именно она приходила сюда каждую ночь. Именно она садилась в двадцати футах от него и делала вид, что читает. Именно она была единственным человеком, который не шарахался от него, как от прокажённого. Он не знал, что это значит. Может, она просто слишком упрямая. Может, она хочет доказать, что не боится его. Может, она вообще не думает о нём, и он зря приписывает ей какие-то мотивы. Но она приходила. Каждую ночь. В одно и то же время. И садилась на одно и тоже место. И он ждал её прихода, хотя никогда бы не признался в этом даже себе. Он посмотрел на книгу. «Ферментация аконита». Он уже выучил эту главу наизусть, но не мог бы пересказать ни строчки. Его мозг был занят другим —ею. Тем, как она заправляет волосы за ухо, когда сосредоточена. Тем, как её пальцы теребят перо. Тем, как она хмурит брови, глядя на страницу, которую явно не читает. «Идиот, — сказал он себе. — Она — Грейнджер. Ты — Малфой. Она —героиня войны. Ты — бывший Пожиратель. Она встречается с Уизли. Ты —никто. Забудь». Но он не забывал. Он помнил её лицо там, в Мэноре. Помнил её взгляд — тот самый, который спрашивал «почему?». Помнил, как отвёл глаза. Помнил всё. И теперь она сидела здесь, в библиотеке, и делала вид, что ничего не было. Что она не кричала на полу его дома. Что он не стоял и не смотрел. Что между ними ничего нет, кроме старой школьной вражды. Но это было не так. Между ними было всё. Вся мерзость войны, вся тяжесть вины, всё то, о чём они никогда не заговорят. Между ними было слишком много. И в то же время — ничего.

***

Конец ноября принёс первые заморозки. Окна библиотеки покрылись морозными узорами, и теперь свет свечей отражался в них, множился, создавая иллюзию, что в зале горят сотни огней. Гермиона куталась в халат, но холод всёравно пробирался под ткань, заставляя её ёжиться. — Ты могла бы наложить согревающие чары, — заметил Малфой. — Ты же унас лучшая по заклинаниям. — Я не хочу тратить энергию на чары в три часа ночи. — Тогда мёрзни. — Спасибо, я так и сделаю. Это был их обычный обмен репликами — сухой, почти автоматический, как старая привычка, от которой невозможно избавиться. Но сегодня что-то было иначе. Гермиона чувствовала это кожей — то ли холод сделал её чувствительнее, то ли что-то в том, как он сегодня смотрел. Не просто «смотрел». Наблюдал. — Почему ты не спишь? — спросила она вдруг. Вопрос вырвался раньше, чем она успела его остановить. Он поднял глаза от книги. Брови чуть приподнялись — то ли удивление, то ли насмешка.— А ты? — Я спросила первая. — А я не отвечаю на вопросы после отбоя. — Который был пять часов назад. — Значит, тем более не отвечаю. Она фыркнула и вернулась к пергаменту. Но вопрос повис в воздухе, не желая растворяться. Почему он не спит? Она знала ответ. Он знал, что она знает. Но ни один из них не хотел произносить это вслух. «Потому что я вижу тебя во сне. Потому что я слышу твой крик. Потому что я не могу забыть, как стоял и смотрел, и это делает меня чудовищем». Она не могла этого знать. Но она догадывалась. Потому что её собственные кошмары были такими же. Только она была не зрителем — она была жертвой. И иногда она не знала, что хуже.

***

В декабре Рон начал замечать. Это происходило постепенно — как трещина в стене, которую не видно, пока она не станет слишком большой. Сначала он просто удивлялся, что она просыпается раньше него. Потом — что она выглядит уставшей, хотя ложится вовремя. Потом — что она больше не сидит с ним у камина по вечерам, ссылаясь на «работу». — Опять в библиотеку? — спросил он однажды, когда она накинула халат в половине двенадцатого. — Да, мне нужно дописать эссе по зельям, Слизнорт требует... — Ты всегда пишешь эссе на две недели вперёд, — перебил Рон. — Что происходит? Она замерла. Его голос был не обвинительным — скорее растерянным. Рон всегда был растерянным, когда что-то шло не по его сценарию. — Ничего, — сказала она. — Просто не спится. — Может, тебе обратиться к Помфри? У неё есть зелье для сна. — Я не хочу привыкать к зельям, ты же знаешь.Он кивнул, но по глазам было видно — не поверил. Он не был дураком, просто притворялся, потому что так было легче. Когда дверь за ней закрылась, Рон остался сидеть в гостиной. Он смотрел на огонь и думал. Думал о том, что Гермиона больше не смеётся его шуткам. Что она уходит ночью и возвращается под утро, думая, что он спит. Что она вздрагивает, когда он к ней прикасается. Он не знал, в чём дело. Но он чувствовал — что-то меняется. Что-то уходит от него, как песок сквозь пальцы, и он не знает, как это остановить.

***

В ту же ночь Гермиона пришла в библиотеку раньше обычного. Малфоя ещё не было, и она села на своё место, но что-то было не так. Тишина давила сильнее, чем обычно. Холод пробирал до костей. Она открыла книгу — «Продвинутая трансфигурация», глава о межвидовых превращениях. Строчки плыли перед глазами. Она думала о Роне. О том, как он смотрел на неё сегодня. О том, что она ему врёт. «Я не вру. Просто ничего не говорю. Это разные вещи». Она сама не верила в это. Дверь скрипнула. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Малфоем. Он стоял в дверях, и с его волос капала вода — талый снег, который ещё минуту назад лежал на плечах, а теперь стекал тонкими струйками на воротник рубашки. Видимо, поднимался сюда из подземелий через внутренний двор — больше негде было так вымокнуть. Он ёжился, машинально растирая левое предплечье, и Гермиона заметила, как пальцы у него покраснели от холода. — Ты промокнешь все книги, — сказала она автоматически. — Плевать, — ответил он и прошёл на своё место. Она заметила, что он без мантии — только рубашка, прилипшая к плечам. И что он трёт левое предплечье — то самое место, где была Метка. Она знала, что Метки болят в холодную погоду. Знала, потому что читала об этом. Потому что интересовалась. Потому что... Потому что это было связано с ним. — Болит? — спросила она, прежде чем мозг успел приказать рту закрыться. Малфой замер. Его рука перестала тереть предплечье. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде не было привычной холодности. Только пустота. И что-то ещё, что она не могла расшифровать. — Тебе-то какое дело, Грейнджер?— Никакого. Просто спросила. — Ну так не спрашивай. Она отвернулась к книге. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем она спросила? Зачем ей вообще думать о том, болит ли у него Метка? Это не её дело. Не её забота. Не её. Но она спросила. И он ответил — не словами, но своим молчанием. Да, болит. Всегда болит. И не только от холода.

***

Рождество приближалось, и замок начал преображаться. В Большом зале поставили двенадцать ёлок — по одной от каждого факультета и несколько общих. Хагрид, как обычно, притащил самую большую из Запретного леса. Коридоры украсили гирляндами из остролиста, а Флитвик заколдовал маленьких фей, которые летали под потолком и рассыпали волшебную пыльцу. Восьмикурсники смотрели на всё это с особенной тоской. Для них Рождество было не просто праздником — оно было напоминанием. О тех, кого нет. О детстве, которое кончилось. О том, что даже магия не может вернуть мёртвых. Гермиона решила остаться в Хогвартсе на каникулы. Родители всё ещё были в Австралии — она планировала вернуть их память летом, когда будет больше времени и сил. Рон звал её в Нору, и она пообещала приехать на сам Сочельник, но остаться на все каникулы отказалась. — Мне нужно заниматься, — сказала она. — ЖАБА через полгода. — Ты сдашь её с закрытыми глазами, — отмахнулся Рон. — Поехали. — Я хочу сдать её с открытыми. Он не стал спорить, но по его лицу она видела — он разочарован. И снова эта трещина. Снова расстояние, которое росло с каждым днём. Она не хотела признавать, что остаётся в Хогвартсе не только ради учёбы.

***

Двадцать третьего декабря замок опустел. Большинство студентов разъехалось по домам ещё утром — в Большом зале за завтраком было непривычно тихо, а к вечеру коридоры и вовсе вымерли. Хогвартс стал похож на огромный корабль, дрейфующий в зимнем море. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег падает на подоконники.Завтра, в сочельник, она аппарирует к воротам Норы, а послезавтра, двадцать пятого, сядет за праздничный стол вместе с Уизли. Рождество. Подарки. Индейка. Смех. Она представила всё это — и не почувствовала ничего. Гермиона сидела в библиотеке, когда дверь открылась и вошёл Малфой. Она не удивилась — уже нет. Она ждала его. И он, кажется, знал это. — Ты не уехала, — сказал он, усаживаясь за свой стол. — Ты тоже. — Мне некуда ехать. Это было сказано так просто, так буднично, что она сначала не осознала смысл. А когда осознала — что-то сжалось в груди. Мэнор конфискован. Отец в Азкабане. Мать во Франции. Ему действительно некуда ехать. — А Уизли? — спросил он. — Он же звал тебя в своё гнездо. — В Нору. И да, звал. Я поеду завтра. — А сегодня? — А сегодня я здесь. Он кивнул — медленно, как будто пробуя эту информацию на вкус. «Она здесь. Сегодня. Со мной». Конечно, она была здесь не с ним. Она просто сидела в библиотеке. Просто читала. Но в пустом замке, где кроме них почти никого не осталось, это ощущалось иначе. Гермиона смотрела на него поверх книги. Он выглядел хуже, чем обычно — тени под глазами стали глубже, скулы заострились. Он похудел за последние недели. Или ей это только казалось? Откуда она вообще знала, как он выглядел неделю назад? Она не должна была замечать. — Почему ты не спишь? — спросила она снова. Тот же вопрос, что и месяц назад. Тогда он не ответил. Сегодня он отложил книгу. Посмотрел на неё. Долго. Слишком долго. — А ты как думаешь, Грейнджер? Она знала. Он знал, что она знает. Но ни один не мог произнести это вслух. — Кошмары, — сказала она. Это не было ответом на его вопрос. Это было признание. — Да, — сказал он. — Кошмары.И больше ни слова. Но этого «да» было достаточно. Этого «да» было слишком много. Она опустила глаза. Сердце колотилось где-то в висках. Она только что призналась ему в том, в чём не признавалась никому. Даже Рону. Даже Гарри. А он — он признался ей. И это сблизило их сильнее, чем любые разговоры. Между ними ничего не было. Но в эту ночь что-то изменилось.

***

Утром двадцать четвёртого декабря, в сочельник, Гермиона аппарировала к воротам Норы и сразу попала в объятия Молли Уизли. Та пахла выпечкой и хвоей, её руки были тёплыми и надёжными, и на секунду Гермиона позволила себе забыть. Позволила себе быть просто девушкой, которая приехала на праздник к семье. Рон ждал её в гостиной. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то таяло сердце. Он обнял её, поцеловал в щёку, прошептал: «Я скучал». — Я тоже, — ответила она. И это было правдой. Она скучала. Просто не так. Не тем скучанием, от которого разрывает грудь. А тем, спокойным, привычным, каким скучают по дому. Нора была полна народу. Все Уизли, кроме Чарли, который не смог вырваться из Румынии, сидели за огромным столом. Гарри и Джинни. Анджелина с Джорджем — у них был тихий, щемящий роман, который начался из общей потери. Перси, который всё ещё пытался заслужить прощение. Билл и Флёр. Артур запускал магловские фейерверки. Молли командовала на кухне. Гермиона смеялась, ела, пила сливочное пиво и почти не думала о Хогвартсе Почти. Ночью, когда все разошлись по комнатам, она лежала в кровати для гостей и смотрела в потолок. В соседней комнате спал Рон. Она слышала его дыхание через стену — ровное, спокойное. Он не просыпался в три часа ночи. Он не ходил в библиотеку. Он спал. А она — нет. Она думала о Хогвартсе. О пустом замке, засыпанном снегом. О библиотеке, где сейчас, возможно, сидит один человек. И у него тоже нет сна. И ему тоже некуда идти. «С Рождеством, Малфой», — подумала она в темноту Ответа не было. Но она знала, что он бы не ответил

***

В Хогвартс она вернулась двадцать седьмого декабря. Замок всё ещё был пустым, но уже не таким мёртвым — студенты начнут возвращаться через пару дней. Она прошла в гриффиндорскую башню, бросила сумку и сразу направилась в библиотеку. Она не думала, зачем. Ноги сами несли её туда. Он был там. Конечно, он был там. Где ещё ему быть? — С Рождеством, — сказала она, садясь за свой стол. Он поднял глаза. В них что-то мелькнуло — может быть, удивление. Может быть, что-то ещё. — Ты вернулась рано. — Ты считаешь дни? — Я считаю тишину. Когда тебя нет, здесь слишком тихо. Она не нашлась, что ответить. Он тоже замолчал. Но в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре.

***

До утра они сидели, как всегда, в разных концах зала. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня, когда Гермиона встала, чтобы уйти, Малфой вдруг сказал: — Грейнджер. Она обернулась. — Я... — он осёкся. Что-то боролось в его лице. — Ничего. Иди. Она постояла секунду. Кивнула. И вышла. Но всю дорогу до башни она думала о том, что он хотел сказать. И о том, что она, кажется, хотела это услышать