Там, где спит луна

К вечеру Хварён стал похож на сон, который кто-то решил украсить огнями. С утра деревня была обычной: мокрые крыши, школьные звонки, запах хлеба у лавки, туман, который лениво цеплялся за нижние ветки сосен. Но после обеда всё начало меняться. На главной улице появились длинные верёвки с бумажными фонарями — белыми, кремовыми, нежно-золотыми, с тонкими красными кисточками снизу. У дверей лавок выставили деревянные столы с выпечкой, сладким рисом, горячими напитками и маленькими сувенирами. На окнах домов зажглись свечи, хотя солнце ещё не село полностью, и от этого вся деревня казалась не столько праздничной, сколько ожидающей чего-то очень тихого и важного. Анастейша узнала о празднике утром. Разумеется, последней. — Ты не знала? - удивился Хосок у школьных ворот, держа в руках сразу два бумажных пакета: один, как выяснилось, с булочкой с корицей для неё, второй - с чем-то мясным для Чонгука. - Сегодня вечер фонарей. — У вас в этой деревне слишком много событий, о которых все знают молча, - сказала Анастейша. Чимин, стоявший рядом, мягко улыбнулся: — Это местная традиция. Сначала все делают вид, что ничего особенного, а потом внезапно вся деревня оказывается украшена так, будто готовилась месяц. — А вы готовились месяц? — Технически - да. — И никто не сказал мне? Чонгук протянул ей пакет с булочкой и буркнул: — Я собирался сказать. Анастейша посмотрела на него поверх пакета. — Когда? — Сейчас. — Очень заранее. — Вечер ещё не начался. — По твоей логике, если пожар уже не дошёл до крыши, то предупреждение всё ещё своевременное? Хосок засмеялся так громко, что несколько учеников обернулись. Чонгук нахмурился, но не на неё. Скорее на собственную неспособность спорить с ней так, чтобы не проигрывать. — Я принёс булочку, - сказал он наконец. - Это должно смягчить обвинения. Анастейша приняла пакет. Он был тёплым. Через бумагу чувствовался аромат корицы - сладкий, густой, почти домашний. От этого запаха ей вдруг стало странно спокойно. Чонгук держал обещание уже третий день подряд, и эта повторяемость становилась похожа на маленький утренний ритуал. В мире, где слишком многое менялось без предупреждения, булочка в бумажном пакете была чем-то удивительно надёжным. — Смягчает, - признала она. Чонгук взглянул на неё, и его лицо на секунду стало почти открытым. — Хорошо. Чимин посмотрел на них с той самой мягкой насмешливостью, которая уже стала для Анастейши почти родной. — Если так пойдёт дальше, в Хварёне появится новая легенда: древний наследник стаи выражал чувства через выпечку, пока девушка не догадалась. Чонгук медленно повернулся к нему. — Я могу выразить другое чувство через удар. — Угроза принята, но романтическую линию не отменяет. — Чимин, - сказала Анастейша, хотя сама едва сдерживала улыбку. — Что? Я просто помогаю читателю. — Какому читателю? — Внутреннему. — У тебя слишком много внутренних сущностей. — Я старше, чем выгляжу. Они накопились. Она рассмеялась, и в этот момент, словно по заранее выстроенной сцене, у входа в школу появился Тэхён. Он шёл один. На фоне утреннего света, падающего между соснами, Тэхён казался почти вырезанным из другой реальности. Чёрные волосы, тёмная школьная форма, бледное лицо с ровными, красивыми чертами, тонкие пальцы на корешке книги. Но сегодня в нём было что-то другое. Не одежда, не взгляд, не походка. Скорее общее ощущение: он выглядел менее далёким. Как человек, который всё ещё не уверен, можно ли ему входить в чужое тепло, но уже делает шаг к нему. Он заметил Анастейшу. Потом пакет в её руках. Потом Чонгука рядом. На мгновение взгляд Тэхёна стал тише. Не холоднее. Тише. Анастейша почувствовала это, как маленькое движение воздуха перед дождём. Но Тэхён не отвернулся. Подошёл ближе, остановился на привычном расстоянии и сказал: — Доброе утро. Просто. Ровно. Но его взгляд задержался на ней дольше, чем требовалось обычным словам. — Доброе, - ответила Анастейша. Она вдруг очень остро почувствовала себя между ними. Не физически - Чонгук стоял чуть сбоку, Тэхён напротив, Чимин рядом, Хосок чуть дальше. Но внутри. Будто сердце снова открыло сразу две страницы и не знало, какую читать первой. Чимин, кажется, понял это раньше неё. — Сегодня вечером все идут к площади, - сказал он легко, разрушая тонкое напряжение. - Будут фонари, еда, музыка, литературный стол, где госпожа Хан заставит нас делать вид, что мы культурные люди, и старое дерево желаний, к которому нельзя относиться слишком серьёзно, иначе оно обидится. Анастейша повернулась к нему. — Дерево желаний? — Большая старая сосна у площади. Люди привязывают к веткам бумажные ленты с пожеланиями. — Это безопасно? Тэхён и Чонгук одновременно посмотрели на Чимина. Тот вздохнул. — В нашем случае «безопасно» - слово с гибким значением. — Прекрасно, - сказала Анастейша. Хосок улыбнулся: — Не переживай. Сегодня вечер скорее человеческий, чем древний. Еда, фонари, музыка, школьники, которые делают вид, что не пришли смотреть друг на друга в красивой одежде. Анастейша почувствовала, как щеки теплеют. — В красивой одежде? — Это не бал, - сказал Чонгук быстро. - Просто праздник. — То есть обычная форма не обязательна? — Нет, - ответил Чимин. - И, если хочешь моё мнение, надень что-нибудь, в чём тебе самой будет приятно смотреть на огни. Анастейша хотела пошутить, но почему-то не смогла. В этом совете было слишком много мягкости. Что-нибудь, в чём тебе самой будет приятно. Не для Тэхёна. Не для Чонгука. Не для чужих взглядов. Для себя. — Я подумаю, - сказала она. И всё утро после этого думала. Мама отнеслась к празднику серьёзнее, чем Анастейша ожидала. Когда она вернулась домой после школы и неловко сказала, что вечером в деревне будет праздник фонарей, Елена на секунду замерла у кухонного стола. Перед ней лежали архивные бумаги, исписанные пометками, но взгляд сразу стал не исследовательским, а материнским. — Ты хочешь пойти? - спросила она. Анастейша пожала плечами. — Наверное. — Тогда пойдём. — Мы? Мама посмотрела на неё осторожно. — Если ты не против. Я не буду ходить за тобой по пятам. Просто… это местный праздник. Было бы странно, если мы останемся дома. Анастейша не сразу ответила. В последние дни отношения с мамой стали похожи на тонкий лёд весной. Уже не мёртвый, уже не сплошной, но всё ещё опасный. Иногда через него пробивалась вода - тёплая, живая, почти примиряющая. Иногда он трещал от одного неверного слова. — Я не против, - сказала она наконец. Елена едва заметно выдохнула. — Хорошо. Отец, услышав разговор, вышел из гостиной с выражением человека, который сразу представил все возможные опасности праздника фонарей и добавил к ним свои. — Там будут окна? - спросил он. Анастейша нахмурилась. — Пап, это улица. — Значит, окон не будет. Уже плюс. — Будут фонари, еда и дерево желаний. — Дерево желаний звучит подозрительно. — В этой деревне даже булочная звучит подозрительно, если достаточно подумать. Отец посмотрел на неё с усталой нежностью. — Ладно. Но мы идём вместе. Ты гуляешь с друзьями, мы с мамой рядом, телефон включён, если кто-то зовёт тебя полным именем из тени - ты не отвечаешь. — Очень праздничное напутствие. — Я стараюсь адаптироваться. Позже, когда Анастейша поднялась в комнату, перед шкафом она замерла надолго. Одежды у неё было не так много - переезд, чемоданы, часть вещей всё ещё не разобрана. Она перебирала свитера, юбки, джинсы, лёгкие платья, которые казались слишком городскими для Хварёна, слишком обычными для этой странной деревни и слишком заметными для неё самой. В итоге выбрала тёмно-синее платье. Простое, с длинными рукавами, мягкой тканью и юбкой чуть выше колен. Не нарядное слишком, но красивое. Такое, в котором можно было не чувствовать себя переодетой. Она распустила волосы, потом убрала передние пряди маленькой заколкой, чтобы они не падали на лицо. Рыжие волны легли на плечи и спину, в вечернем свете казались теплее, почти медными. Анастейша посмотрела на себя в зеркало. Голубые глаза сегодня выглядели ярче из-за синего платья. На щеках был лёгкий румянец, хотя она ещё никуда не вышла. Она стояла перед отражением и вдруг почувствовала неловкую, почти забытую радость - не от того, что кто-то увидит её красивой, а от того, что она сама видит себя живой. Не испуганной девочкой у окна. Не кровью рассвета. Не причиной древних тревог. Просто девушкой, которая собирается на праздник. В дверь тихо постучали. — Можно? - спросила мама. — Да. Елена вошла и остановилась на пороге. На несколько секунд просто смотрела. В её глазах появилось выражение, от которого Анастейша почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не восхищение даже. Память. Мама будто увидела не только её сейчас, но и маленькую девочку, которую когда-то впервые наряжала на школьный праздник, и подростка, спорившего из-за длины юбки, и дочь, которая за последние дни слишком быстро стала старше. — Ты очень красивая, - сказала Елена тихо. Анастейша опустила взгляд. — Мам. — Я знаю, ты не любишь, когда я говорю слишком серьёзно. — Просто… неловко. Мама подошла ближе, но не стала сразу поправлять волосы или трогать платье. Раньше она бы сделала это автоматически. Теперь остановилась, будто спрашивая разрешения одним взглядом. Анастейша заметила. И кивнула. Тогда Елена осторожно поправила заколку у её виска. Пальцы были тёплыми. Обычными. Материнскими. — Когда ты была маленькой, - сказала мама, - ты всегда злилась, если прядь падала на глаза. Но сама никогда не хотела закалывать. Говорила, что волосы должны быть свободными, потому что они не виноваты, что взрослые всё время торопятся. Анастейша невольно улыбнулась. — Я правда так говорила? — Да. Ты вообще всегда разговаривала так, будто спорила с миром с трёх лет. — Ничего не изменилось. Елена посмотрела на неё в зеркало. — Изменилось многое. Но это - нет. И почему-то именно это было хорошо. Площадь Хварёна вечером стала другой деревней. Не той, где люди шептались, отворачивались и прятали древние правила за бытовыми словами. Не той, где лес стоял слишком близко, а храмовый склон наблюдал за каждым движением. Сегодня площадь светилась. Фонари висели рядами над улицами, покачивались на ветру, наполняя воздух мягким золотом. Их свет ложился на лица людей, на прилавки, на пар над горячими напитками, на влажные камни под ногами. Где-то играла тихая музыка - не громкая, не празднично-навязчивая, а почти домашняя: струнные, деревянная флейта, лёгкий ритм барабана. От лавок тянулись запахи жареного теста, корицы, рисовых пирожков, рыбы на углях, сладкого чая и соснового дыма. Анастейша шла рядом с родителями, и впервые за всё время в Хварёне ей хотелось смотреть по сторонам не из-за страха. Люди тоже смотрели на неё. Но иначе. Не так, как в первые дни. Не так пристально, не так настороженно. Кто-то узнавал новенькую из школы, кто-то кивал её маме как архивистке, кто-то улыбался отцу с вежливым интересом. Конечно, в некоторых взглядах всё ещё оставалась тень - знание, страх, осторожность. Но сегодня фонари смягчали даже это. — Красиво, - сказал отец. В его голосе было осторожное удивление. — Да, - ответила Анастейша. Мама шла с другой стороны, держа в руках бумажный стакан с чаем. — В старых записях этот праздник называли вечером тихих просьб, - сказала она. - Люди зажигали фонари не для богов и не для духов. Для тех, кого не могли позвать вслух. Анастейша посмотрела на неё. — Это про мёртвых? — Иногда. А иногда про живых, которым не хватает смелости сказать что-то прямо. Почему-то она сразу подумала о Тэхёне. О его строке в тетради. О его «благодаря нам обоим». О том, как он умел говорить важное так тихо, что слова становились почти светом. А потом - о Чонгуке. О булочках. О зонте. О «я буду у ворот». О «завтра будет с корицей». Живые, которым не хватает смелости сказать прямо. Или те, кто говорят прямо, но прячут это под видом предлога. — Ты можешь погулять, - сказал отец, заметив её взгляд. - Мы будем у чайной лавки. Но телефон… — Включён, - закончила Анастейша. - Я знаю. Он кивнул. Мама мягко добавила: — И если почувствуешь что-то странное… — Моё, эхо, зов, - сказала Анастейша. - Я помню. Елена посмотрела на неё с болью и гордостью одновременно. — Хорошо. Анастейша отошла от родителей не сразу. Сделала несколько шагов, остановилась, оглянулась. Они стояли рядом под фонарями: отец высокий, напряжённый, но пытающийся выглядеть спокойным; мама тонкая, усталая, с чашкой в руках и глазами, которые всё ещё искали ответы даже среди огней. И вдруг Анастейша почувствовала: они тоже в этой истории потерялись. Не только она. Они взрослые, но это не значит, что им не страшно. Просто взрослым сложнее признаться, что они тоже не знают, как правильно. Она подняла руку. Отец улыбнулся. Мама кивнула. И Анастейша пошла в сторону школьного литературного стола, где уже видела Чимина. Он стоял возле небольшого прилавка с открытками, бумажными лентами и маленькими деревянными табличками для пожеланий. Сегодня на нём не было школьной формы. Чимин был одет в светлый свитер и тёмное пальто, из-за чего казался ещё мягче, почти воздушнее. Свет фонарей делал его лицо тёплым, скрывал нечеловеческую бледность, и на мгновение он действительно выглядел просто красивым юношей на деревенском празднике. Анастейша подошла ближе. Чимин увидел её и застыл на секунду. Совсем короткую. Но она заметила. — Что? - спросила она, сразу смущаясь. Он улыбнулся. — Ничего. Просто ты сегодня выглядишь так, будто Хварён наконец понял, какой цвет ему нужен среди всех этих тёмных деревьев. Она прищурилась. — Ты провёл слишком много времени с Тэхёном. Начал говорить красиво. — Удар учебником отменяется? Сегодня у тебя нет учебника. — Я могу найти. — Не сомневаюсь. Он протянул ей бумажную ленту - кремовую, тонкую, с красной ниткой для подвязывания. — Для дерева желаний. Она взяла ленту. — Что писать? — Что хочешь. — А если я не знаю? — Тогда пиши то, чего боишься хотеть. Анастейша посмотрела на него. Чимин сказал это мягко, но в глазах было понимание. Он не шутил. И не давил. Просто снова открыл перед ней дверь - не в мистику, не в древние клятвы, а в честность. — Ты уже написал? - спросила она. Он кивнул. — И что? — Это между мной и деревом, которое я якобы не воспринимаю серьёзно. Она улыбнулась. — То есть серьёзно. — Абсолютно. Рядом кто-то позвал Чимина - госпожа Хан просила помочь разложить открытки с текстами учеников. Он отошёл, оставив Анастейшу с лентой в руках. Она долго смотрела на пустую бумагу. Чего она хотела? Безопасности для семьи. Ответов. Чтобы мама больше не врала. Чтобы Чимин не терял свои мандарины. Чтобы Тэхён снова научился писать. Чтобы Чонгук не прятал заботу за грубостью. Чтобы сердце не сделало больно всем сразу. Слишком много желаний для одной тонкой ленты. Она достала ручку из сумки и написала всего одну фразу: Хочу не потерять себя, когда начну выбирать сердцем. Слова показались слишком честными. Она почти сложила ленту пополам, чтобы никто не увидел. — Это хорошее желание. Голос Тэхёна прозвучал рядом. Не внезапно. Просто тихо. Анастейша повернулась. И на секунду забыла ответить. Тэхён стоял под фонарями, и этот свет делал его совершенно другим. Не менее красивым - наоборот, почти невозможным. На нём было тёмное пальто поверх чёрной рубашки, волосы мягко падали на лоб, бледная кожа в золотом свете перестала казаться холодной и стала похожа на тонкий фарфор, который кто-то бережно согрел ладонями. В его взгляде всё ещё была глубина ночи, но сегодня в ней отражались фонари. Он смотрел не на её платье сразу. На неё. Так, будто платье, волосы, свет - всё это было только способом яснее увидеть то, что он и так замечал. — Ты прочитал? - спросила она, смущённо сжимая ленту. — Случайно. Она подняла брови. — Вы все сегодня случайно читаете мои личные мысли? — Я могу забыть. — Ты не умеешь забывать. Он помолчал. — Да. И почему-то от этой честности стало теплее. — Тогда не забывай, - сказала она тихо. Тэхён смотрел на неё долго. Вокруг них двигался праздник: люди смеялись, проходили с едой, дети тянули родителей к фонарям, музыка поднималась и опускалась мягкой волной. Но между ними снова образовалось пространство, где всё звучало тише. — Ты сегодня… - начал он и остановился. Анастейша почувствовала, как сердце дрогнуло. — Что? Он опустил взгляд, будто искал простое слово. То самое, которому она учила его. — Красивая, - сказал он наконец. - Не как метафора. Просто красивая. Эта фраза оказалась опаснее любой поэзии. Анастейша почувствовала, как тепло поднимается к лицу. — У тебя получается проще, - сказала она, стараясь звучать спокойно. — Благодаря тебе. — Ты часто начал говорить «благодаря тебе». — Потому что это часто правда. Она не знала, куда деть взгляд. Тэхён заметил её смущение, но не стал приближаться. Не использовал момент, не давил красотой своего голоса, не превращал её растерянность в победу. Просто стоял рядом, позволяя ей дышать. И это делало его ближе. — Ты уже написал желание? - спросила она, чтобы спасти себя от слишком быстрого сердцебиения. Он показал сложенную ленту в своих пальцах. Тёмно-синюю. — Да. — Скажешь? — Нет. — Даже если я очень красиво попрошу? В его глазах мелькнула почти-улыбка. — Тогда особенно нет. — Почему? Он посмотрел на дерево желаний в центре площади. Старая сосна стояла там, огромная, тёмная, с низкими ветвями, на которых уже качались десятки бумажных лент. Фонари вокруг неё горели мягко, и казалось, будто дерево держит над деревней маленькое небо из чужих надежд. — Потому что некоторые желания становятся слишком хрупкими, если произнести их вслух раньше времени, - сказал Тэхён. Анастейша смотрела на его профиль. — Это красивое оправдание. — Но честное. — Ладно. Тогда не говори. Он повернулся к ней. — Ты не обижаешься? — Нет. Я же тоже не хочу, чтобы моё читали все. — Я прочитал. — Ты исключение. Слова вылетели раньше, чем она успела их остановить. Тэхён замер. Анастейша тоже. Праздник вокруг продолжал жить, но внутри неё всё остановилось. Исключение. Она сказала это тихо, почти случайно, но смысл был слишком явным. Тэхён не улыбнулся. Не ответил красивой фразой. Просто посмотрел на неё так, будто это слово стало чем-то драгоценным и опасным одновременно. — Тогда я буду бережен с этим, - сказал он. Вот почему он был опасен. Не потому, что был вампиром. Не потому, что мог двигаться быстрее, чем она видела, или слышать её пульс. А потому что отвечал на случайную честность так, что ей хотелось быть честной снова. Они подошли к дереву вместе. Не касаясь. Но рядом. У сосны было людно. Дети привязывали ленты слишком низко, взрослые помогали им подняться на цыпочки, подростки делали вид, что смеются над традицией, но всё равно писали желания мелким почерком и прятали ленты между ветками поглубже. Воздух пах смолой, бумагой и сладким дымом от жаровни неподалёку. Анастейша подняла свою ленту, но не смогла дотянуться до ветки, которая ей понравилась - чуть выше, среди уже привязанных пожеланий. Тэхён заметил. — Можно? - спросил он. Она поняла, что он предлагает не взять её желание, а помочь. И снова это «можно». Каждый раз оно действовало на неё сильнее, чем если бы он просто сделал. — Можно, - сказала она. Он взял ленту осторожно, не касаясь её пальцев, и привязал к ветке. Движения были медленными, аккуратными. Синяя лента в его руке и кремовая её - две тонкие полоски бумаги среди десятков чужих надежд. Потом он привязал свою рядом. Очень близко. Но не поверх. Не связывая. Просто рядом. Анастейша смотрела на эти две ленты, которые качались от ветра почти вместе, и почему-то в груди стало тесно. — Ты специально? - спросила она тихо. Тэхён посмотрел на ленты. — Да. — Почему? Он не ответил сразу. Фонари отражались в его глазах. — Потому что я не имею права привязывать своё желание к твоему, - сказал он. - Но могу надеяться, что ветер иногда будет касаться их одновременно. Анастейша почувствовала, как сердце больно дрогнуло. Она хотела сказать что-то. Что угодно. Пошутить, спрятаться, назвать его невыносимо красивым в словах. Но ничего не получилось. Вместо этого она просто стояла рядом с ним и смотрела, как их ленты чуть касаются друг друга на ветру. И этого было достаточно. Пока. — Вальден! Голос Чонгука разрушил момент не грубо, но резко - как тёплая ладонь, которая неожиданно касается плеча. Анастейша обернулась. Чонгук стоял в нескольких шагах, у лавки с маленькими деревянными игрушками и кольцами для бросков. На нём была тёмная куртка, под ней простая белая футболка, и без школьной формы он выглядел ещё более живым, почти домашним. Волосы чуть растрепал ветер, на лице была смесь решимости и неловкости. В руках он держал маленькую деревянную подвеску. — Иди сюда, - сказал он. Потом, будто вспомнив что-то важное, поправился: — Если хочешь. Анастейша заметила, как Тэхён тоже услышал это исправление. И не вмешался. — Я сейчас, - сказала она Тэхёну. Он кивнул. — Иди. Не «не уходи». Не «останься». Иди. Как доверие. Она подошла к Чонгуку. — Что случилось? Он протянул ей подвеску. Это была маленькая деревянная лиса, вырезанная грубовато, но мило. Хвост был закручен, глаза обозначены двумя крошечными тёмными точками, на шее - тонкая красная нить. — Выиграл, - сказал он. Анастейша взяла подвеску на ладонь. — Для меня? — Нет, для случайного дерева. Она подняла взгляд. Он понял, что опять спрятался за резкостью, и выдохнул. — Да. Для тебя. Сердце снова дрогнуло, но иначе. С Тэхёном всё было как тонкая музыка, которую боишься спугнуть. С Чонгуком - как огонь, который вдруг становится ближе, и ты чувствуешь тепло на коже раньше, чем успеваешь подумать. — Почему лиса? - спросила она. Чонгук пожал плечом. — Других нормальных не было. Хосок, появившийся рядом словно из воздуха, тут же сказал: — Врёт. Он три раза пытался выиграть именно лису, потому что сказал, что она похожа на тебя. Чонгук резко повернулся. — Хосок. — Я ухожу, я уже ушёл, меня здесь не было. Но он, конечно, не ушёл достаточно быстро, чтобы не увидеть, как Анастейша улыбается. — Похожа на меня? - переспросила она. Чонгук смотрел куда-то в сторону. — Рыжая. — Лиса не рыжая. Она деревянная. — Должна была быть рыжей. — Очень убедительно. Он наконец посмотрел на неё. — И у неё вид такой же. — Какой? Он помолчал, подбирая слова. — Будто она маленькая, но если её загнать в угол, пожалеешь. Анастейша рассмеялась. Не сдержанно, не тихо, а по-настоящему. Чонгук смотрел на неё, и в этот раз улыбка появилась у него почти сразу - тёплая, короткая, но открытая. Она словно меняла всё его лицо. Делала его не мягким полностью, нет, но позволяла увидеть, каким он мог бы быть, если бы не носил на плечах стаю, старую вражду и постоянную необходимость быть сильным. — Это, пожалуй, лучший комплимент за вечер, - сказала она. Он нахмурился. — Тэхён уже говорил комплименты? Вопрос сорвался слишком быстро. Анастейша замерла. Чонгук тоже понял. Его улыбка исчезла, но не из-за злости - из-за смущения, почти досады на самого себя. — Не отвечай, - сказал он, отводя взгляд. - Глупый вопрос. Она посмотрела на деревянную лису в своей ладони. Потом тихо сказала: — Говорил. Чонгук напрягся. — Понятно. — Но это не делает твою лису меньше важной. Он медленно повернулся к ней. Вокруг них шумел праздник. Кто-то бросал кольца, кто-то смеялся у лавки с рисовыми сладостями, дети бегали с маленькими фонариками. Но между ними снова стало тихо. — Я не умею как он, - сказал Чонгук. В его голосе не было злости. Только правда, которая далась трудно. — Как? — Красиво. Спокойно. Так, будто каждое слово можно оставить в книге. Анастейша сжала подвеску пальцами. — А ты не обязан говорить, как он. — Нет? — Нет. Ты говоришь иначе. — Хуже? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Теплее. Чонгук застыл. Вот теперь она увидела, как сильно его задело это слово. Теплее. Не лучше. Не правильнее. Не важнее. Иначе. Он сглотнул, отвёл взгляд, потом снова посмотрел на неё. — Это хорошо? — Для меня - да. Его лицо стало таким открытым на секунду, что у Анастейши перехватило дыхание. Потом он снова попытался спрятаться: — Тогда не потеряй лису. — Это приказ? — Просьба. — Уже лучше. — Я быстро учусь. — Иногда. Он усмехнулся. И это «иногда» повисло между ними почти ласково. Анастейша привязала деревянную лису к ручке своей сумки. Красная нитка легла рядом с тёмной тканью, и подвеска тихо стукнула по металлической застёжке. Чонгук смотрел на это так, будто она не просто повесила подарок, а оставила его рядом с собой. Может быть, так и было. Позже, когда солнце окончательно ушло за лес, праздник стал ещё красивее. Фонари зажглись ярче. Над площадью поднялся тёплый пар от напитков. Музыка стала чуть громче, но всё равно оставалась мягкой, почти сердечной. Люди двигались медленно, разговаривали, смеялись, кто-то кружился под музыку не ради танца, а ради настроения. Старики сидели у лавок, школьники собирались группами, дети бегали с бумажными светильниками, и вся деревня казалась живой не из-за древней магии, а из-за простого человеческого желания быть рядом друг с другом. Анастейша стояла у литературного стола с Чимином и помогала госпоже Хан развешивать маленькие карточки с текстами учеников. Её отрывок тоже был там - тот самый про чувства, которые приходят тихо. Она сначала смутилась, увидев его между другими, но потом заметила, что никто не смеётся, не указывает пальцем, не пытается угадать, о ком написано. Люди просто читали. И уходили чуть тише, чем подходили. Это было странное чувство - видеть свои слова не спрятанными в тетради, а частью вечера. — Ты гордишься? - спросил Чимин. Анастейша прикрепила последнюю карточку к верёвке. — Немного. — Хорошо. — Ты опять говоришь, как мудрый наставник. — Я сегодня официально в роли друга, который не портит момент шуткой. — Надолго тебя хватит? — Уже тяжело. Она улыбнулась. Чимин посмотрел на лису на её сумке. — Подарок? — Выигрыш. — От Чонгука? — Да. — Мило. — Ты не будешь шутить? Он задумался. — Очень хочу. — Чимин. — Ладно. Не буду. Пауза длилась две секунды. — Но лиса действительно похожа на тебя. Анастейша покачала головой. — Вы сговорились? — Нет. Просто иногда очевидное очевидно всем, кроме самой лисы. Она хотела ответить, но в этот момент музыка изменилась. Стала медленнее, глубже. Люди на площади начали собираться ближе к центру, где под фонарями освободили небольшое пространство. Это не было танцами в привычном смысле. Скорее мягкое кружение, старинная деревенская привычка двигаться под музыку без сцены и зрителей. Хосок внезапно появился рядом, поклонился преувеличенно театрально и протянул руку Чимину. — Пойдём, мой мрачный друг, покажем людям, что вампиры умеют не только красиво страдать. Чимин посмотрел на него. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Я не танцую. — Все так говорят перед великими танцами. — Хосок. — Чимин. Анастейша рассмеялась. — Иди. Ради искусства. Чимин посмотрел на неё с предательски мягкой улыбкой. — Ты меня продаёшь оборотню за развлечение? — За красивый момент праздника. — Это ещё хуже. Хосок всё-таки увёл его, и уже через минуту Чимин, хоть и выглядел так, будто его заставили участвовать в древнем унизительном ритуале, двигался с неожиданной лёгкостью. Хосок смеялся, что-то говорил ему, и Чимин, пытаясь сохранять достоинство, всё равно улыбался. Анастейша смотрела на них и чувствовала тепло. Чимин сегодня был живее. Не без боли. Но живее. — Он редко позволяет себе так улыбаться. Тэхён встал рядом с ней. Анастейша не вздрогнула. Она уже научилась узнавать его присутствие не только по холоду. По тишине, которая становилась глубже. По тому, как её сердце почему-то замедлялось, чтобы услышать его. — Хосок умеет вытаскивать людей из тени, - сказала она. — Да. — Даже вампиров? — Особенно тех, кто делает вид, что тень им подходит. Она посмотрела на него. — Ты о Чимине? Тэхён чуть повернул голову. — И о себе тоже. Он сказал это спокойно. Но для него это было много. Анастейша посмотрела на площадь, где фонари качались над людьми, как маленькие луны. На Чимина и Хосока, на детей с огнями, на родителей у чайной лавки, на Чонгука, который стоял чуть дальше с Намджуном, но всё равно время от времени находил её взглядом. — Сегодня красиво, - сказала она. — Да. — Не страшно. Тэхён молчал несколько секунд. — Для меня немного страшно. Она повернулась к нему. — Почему? Он смотрел на огни. — Потому что я слишком давно не был среди людей так, чтобы не ждать удара. Эта фраза была тихой. Почти потерялась в музыке. Но Анастейша услышала. — А сейчас ждёшь? — Меньше. — Почему? Он посмотрел на неё. — Потому что ты смотришь на всё так, будто оно может быть хорошим. Даже если уже знаешь, что может быть опасным. Сердце мягко дрогнуло. — Может, я просто упрямая. — Ты упрямая. — Спасибо. — И живая. И сегодня Хварён выглядит живым рядом с тобой. Она опустила взгляд, смущённая глубиной его голоса. — Ты опять начал красиво. — Я не умею иначе, когда говорю правду о тебе. Анастейша не успела ответить. Потому что Тэхён протянул руку. Медленно. Останавливаясь на полпути, оставляя ей возможность не принять. — Потанцуешь со мной? Мир будто стал тише. Она слышала музыку, голоса, смех, ветер в лентах на дереве желаний. Видела Чонгука краем глаза - как он перестал говорить с Намджуном и посмотрел в их сторону. Видела Чимина, который заметил момент даже из середины площади. Видела фонари, золотые пятна света на пальцах Тэхёна, его спокойное лицо и глаза, в которых не было требования. Только просьба. Анастейша медленно положила свою руку в его. Холод коснулся кожи. Но не испугал. Она уже знала этот холод. И знала, что сейчас за ним не голод, не опасность, не древняя тьма. Только Тэхён, который впервые за долгое время просил не о клятве и не о безопасности. А о танце. — Да, - сказала она. Он сжал её пальцы осторожно. Так бережно, будто держал не руку, а доверие. Они вышли в круг света. Музыка была медленной, почти прозрачной. Движения - простыми. Тэхён не тянул её слишком близко. Одна его рука оставалась в её ладони, другая едва касалась воздуха у её спины, не опускаясь без разрешения. Анастейша сама сделала шаг ближе, совсем немного, и тогда его пальцы осторожно легли на её талию поверх ткани платья. Сердце ударило сильнее. Он услышал. Конечно, услышал. Но не сказал. Только его взгляд стал глубже. Они двигались медленно, и площадь вокруг превратилась в мягкое золотое пятно. Фонари качались над ними, музыка будто проходила сквозь воздух и кожу, а холод Тэхёна постепенно перестал быть холодом. Он стал частью этого момента - как ночной ветер среди тёплых огней. — Ты напряжена, - сказал он тихо. — Я танцую с вампиром на деревенском празднике под взглядами половины школы. — Это причина? — Одна из. — А другая? Она посмотрела на него. Он был слишком близко. Не опасно. Но близко. Вблизи его лицо казалось ещё красивее и ещё печальнее. Свет фонарей ложился на скулы, на тёмные ресницы, на губы, которые редко улыбались, но теперь были мягче. Он смотрел на неё так, будто весь шум праздника стал фоном, а она - единственной точной линией в мире. — Другая, - сказала Анастейша медленно, - в том, что мне не хочется отойти. Его пальцы на её талии едва заметно напряглись. Он не притянул её ближе. Не сделал ничего резкого. Но она почувствовала, как глубоко его задели слова. — Тогда не отходи, - сказал он. Просто. Тихо. Почти беззащитно. Анастейша не отошла. Они продолжали двигаться под музыку. Не идеально - она пару раз сбилась, он мягко подстроился. В какой-то момент её волосы скользнули вперёд, коснулись его руки. Тэхён посмотрел на них и улыбнулся едва заметно. — Не говори опять про осень перед смертью, - предупредила она. В его глазах мелькнуло живое тепло. — Я хотел сказать, что они похожи на свет фонарей. — Это лучше. — Я учусь. — Да. — У тебя? — Кажется. Он смотрел на неё так, что у неё снова сбилось дыхание. — Тогда я хочу учиться дальше, - сказал он. И это прозвучало не про волосы. Не про комплименты. Про них. Анастейша не знала, что ответить, но её рука в его ладони дрогнула. Тэхён почувствовал и сжал чуть крепче - не удерживая, а отвечая. Когда музыка закончилась, они остановились не сразу. Ещё секунду стояли в круге света, слишком близко для случайности, но всё ещё достаточно далеко для осторожности. Потом Анастейша медленно убрала руку. Тэхён отпустил сразу. И именно это снова сделало его ближе. Чонгук стоял у края площади. Он не ушёл. Анастейша увидела его почти сразу после танца. Он стоял рядом с Намджуном, но уже не слушал его. В его лице не было злости, как она ожидала. Это было бы проще. Злость можно выдержать, с ней можно спорить. Но Чонгук выглядел тихим. И это было хуже. Он видел танец. Видел, как Тэхён держал её руку. Видел, как она не отошла. Видел, как она улыбалась. Анастейша почувствовала укол в груди. Не вина. Или не только вина. Понимание, что каждое её движение теперь может быть чьей-то болью. Она хотела подойти, но не знала, имеет ли право сразу после танца с Тэхёном идти к Чонгуку так, будто ничего не случилось. Но, может быть, именно поэтому нужно было идти. Не прятаться за неловкостью. Не позволять молчанию расти. Она сделала шаг. Тэхён, стоявший рядом, тихо сказал: — Иди. Анастейша посмотрела на него. — Ты уверен? Вопрос был странный. Она не должна была спрашивать разрешения. Но он понял правильно. — Нет, - ответил Тэхён честно. - Но я стараюсь быть лучше своего страха. Эти слова задели её глубже, чем если бы он сказал «да». Она кивнула. И пошла к Чонгуку. Он заметил её приближение, но не отвернулся. Только сунул руки в карманы куртки, будто ему нужно было спрятать пальцы, чтобы не выдать себя раньше времени. — Ты хорошо танцуешь, - сказала она, остановившись рядом. Чонгук посмотрел на неё с явным недоумением. — Что? — Я видела, как ты двигался раньше с Хосоком. Ты хорошо танцуешь. — Это не танцы. — А что? — Хосок заставлял меня не выглядеть камнем на празднике. — Получилось. Он посмотрел на площадь, где Тэхён теперь стоял чуть в стороне, рядом с Чимином. — Ты тоже хорошо выглядела. Анастейша почувствовала, как сердце сжалось. — Чонгук… — Не надо, - сказал он тихо. Она замолчала. Он не смотрел на неё сразу. Несколько секунд следил за фонарями, которые качались над площадью. Золотой свет скользил по его лицу, делал его черты мягче, но напряжение в плечах оставалось. — Я знал, что ты пойдёшь к нему, если он попросит, - сказал он. - Не потому, что ты что-то должна. Просто видел. Поэтому не имею права злиться. — Но ты злишься? Он усмехнулся без веселья. — Немного. На него. На себя. На то, что я стоял и смотрел. — А на меня? Он повернулся к ней. — Нет. Ответ был быстрым. Уверенным. — Почему? — Потому что ты улыбалась. Анастейша почувствовала, как горло сжалось. Чонгук отвёл взгляд, будто ему было тяжело говорить дальше, но он всё равно продолжил: — И я понял, что не хочу быть тем, кто забирает у тебя улыбку только потому, что она появилась не из-за меня. Вот теперь ей действительно стало больно. Не от его упрёка. От его зрелости, неожиданной, неловкой, но настоящей. — Ты не забираешь, - сказала она тихо. — Пока. — Чонгук. — Я стараюсь, Вальден. Правда стараюсь. Но я не такой, как он. Я не умею стоять красиво в стороне и говорить правильные вещи. Я внутри всё равно хочу подойти, взять тебя за руку и увести туда, где не будет ни его, ни чужих взглядов, ни этой дурацкой старой войны. Его голос стал ниже, горячее, но не грубым. В нём была не собственность, а борьба с ней. Анастейша слушала, не перебивая. — Но я знаю, - продолжил он, - что если сделаю так, ты уйдёшь от меня сама. Даже если не сразу. Потому что ты не вещь, которую можно увести. И не человек из стаи, где всё решают за тебя. Он посмотрел на неё. — Я запомнил. Эта фраза отозвалась в ней сильнее, чем она ожидала. Он запомнил. Её границы. Её слова. Её просьбу не решать за неё. Не идеально. Не всегда. Но запомнил. Анастейша сделала шаг ближе. — Ты не обязан быть как Тэхён. Чонгук молчал. — И не обязан говорить как он, - продолжила она. - Я правда это имела в виду. Ты другой. И это не хуже. Просто иначе. Он смотрел на неё так, будто хотел поверить, но боялся, что поверит слишком сильно. — И что мне делать с этим «иначе»? - спросил он. Анастейша улыбнулась грустно. — Не знаю. Я сама пока не знаю, что делать со всем этим. Он тихо выдохнул. — Честно. — Да. — Ненавижу, что мне нравится твоя честность, даже когда она мне не помогает. Она рассмеялась мягко. И его лицо чуть смягчилось. — Потанцуешь со мной? - спросил он вдруг. Анастейша замерла. Чонгук тут же добавил: — Не сейчас, если не хочешь. И не потому, что он танцевал. Я просто… - он раздражённо провёл рукой по волосам. - Я должен был спросить раньше. Но стоял как идиот с деревянной лисой. Она посмотрела на него. На его смущение. На честность. На то, как трудно ему было стоять перед ней после того, как она танцевала с Тэхёном, и всё равно просить не из гордости, а из желания. Музыка снова начиналась. Медленнее, чем прежде. Анастейша протянула руку. — Сейчас хочу. Чонгук посмотрел на её ладонь. Почти как тогда, когда впервые помогал ей обойти лужу. Потом осторожно взял. Его рука была горячей. После холода Тэхёна это тепло ощущалось особенно ярко. Не лучше и не хуже - просто совершенно иначе. Тэхён держал её так, будто боялся сломать. Чонгук - так, будто боялся отпустить слишком быстро, но заставлял себя не сжимать сильнее. Они вышли к краю танцующих. Чонгук двигался иначе, чем Тэхён. Не так плавно, не так старомодно, не так безупречно. В нём было больше жизни, больше тела, больше земли. Он чуть сбивался, когда пытался смотреть не на ноги, а на неё, потом раздражался на себя, и от этого становился ещё более настоящим. Анастейша улыбнулась. — Ты правда хорошо танцуешь. — Ты просто сравниваешь с тем, как я стою у стены. — Возможно. — Жестоко. — Честно. Он посмотрел на неё, и в его глазах снова появилось тепло. Под фонарями Чонгук выглядел почти золотым. Свет ложился на тёмные волосы, на ресницы, на линию шеи. От него пахло соснами, дымом и чем-то сладким - наверное, корицей от лавки. Его рука на её спине была тёплой, уверенной, но осторожной. Он помнил. И это было важно. — Ты сегодня красивая, - сказал он вдруг. Анастейша подняла глаза. Чонгук смотрел прямо, хотя было видно, как трудно ему не отвести взгляд. — Не как метафора? - спросила она, вспомнив Тэхёна. Он нахмурился. — Что? Она мягко улыбнулась. — Ничего. — Я говорю, как умею. — Я знаю. — И? — И мне нравится. Он замолчал. Его рука на мгновение стала чуть теплее или ей показалось. — Тогда хорошо, - сказал он. Они танцевали недолго. Но достаточно, чтобы Анастейша поняла: сердце не делится так просто, как хотелось бы в книгах. Оно не выбирает сразу светлую или тёмную сторону, холод или тепло, спокойствие или огонь. Иногда оно просто стоит между двумя чувствами и понимает, что оба настоящие. Когда музыка закончилась, Чонгук отпустил её руку не сразу. Но отпустил. Сам. И это тоже стало его маленькой победой над собой. — Спасибо, - сказала Анастейша. Он кивнул. — За танец? — И за то, что спросил. Чонгук посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то почти нежное. — Я учусь. — Вижу. Поздно вечером, когда родители уже позвали её домой, Анастейша ещё раз подошла к дереву желаний. Площадь постепенно пустела. Фонари всё ещё горели, но музыка стала тише. Люди расходились по домам, дети сонно тянули родителей за руки, лавки закрывались, и воздух наполнился усталой сладостью завершившегося праздника. Над сосной качались десятки лент. Анастейша нашла свою не сразу. Но потом увидела: кремовая лента с её желанием и тёмно-синяя лента Тэхёна всё ещё висели рядом. Ветер действительно иногда касался их одновременно. Ниже, на другой ветке, она заметила красную ленту. Почерк был резкий, неровный, будто человек писал быстро и злился на бумагу за то, что она требует признания. Она не собиралась читать. Правда. Но взгляд сам зацепился за короткую фразу. Пусть она возвращается туда, где её ждут. Даже если не ко мне. Анастейша перестала дышать. Чонгук. Она знала. Не по почерку даже. По теплу и боли, спрятанным в этих словах. Ей вдруг стало так тесно в груди, что она прикрыла глаза. Сверху шелестнули ленты. Её. Тэхёна. Чонгука. Три желания на одном дереве. Не связанные. Но уже существующие в одном ветре. — Анастейша! - позвал отец с края площади. Она открыла глаза. — Иду! Перед уходом Анастейша достала из сумки деревянную лису и коснулась её пальцами. Потом посмотрела на ленты ещё раз. Её желание было о том, чтобы не потерять себя. Тэхён своё не раскрыл. Чонгук своё случайно отдал дереву слишком честно. Анастейша вдруг поняла: выбор, который однажды встанет перед ней, будет не между хорошим и плохим. Не между опасным и безопасным. Не между любовью и её отсутствием. Он будет между двумя настоящими чувствами. И именно поэтому станет таким трудным.