Там, где спит луна

После вечера фонарей Хварён долго не мог стать обычным. Казалось, праздник закончился, люди разошлись по домам, лавки закрылись, музыка стихла, а бумажные фонари на площади погасили один за другим. Но что-то от того вечера осталось в воздухе. Не свет - скорее его память. Она висела над улицами тонкой золотистой пылью, пряталась в мокрых камнях, в лениво качающихся лентах на старой сосне, в запахе корицы, который ещё утром тянулся от лавки, будто не хотел отпускать вчерашнее тепло. Анастейша проснулась раньше будильника. Лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё медленно просыпается день. Не резко, не тревожно, не с обычным ощущением, что сейчас снова придётся защищаться от мира. Сегодня пробуждение было похоже на возвращение из длинного сна, где всё было слишком красивым, чтобы сразу поверить в реальность. Фонари. Тёмно-синяя лента рядом с её кремовой. Деревянная лиса на сумке. Холодная ладонь Тэхёна в танце. Тёплая ладонь Чонгука после него. Глаза Чимина, который всё понимал и не просил объяснений. А главное - её собственная мысль, записанная ночью в тетради: Любовь на двух разных языках. Она закрыла глаза. Слово «любовь» всё ещё казалось слишком большим. Как платье, которое достали заранее, но оно пока висит на плечиках и ждёт случая, для которого ты ещё не готова. Анастейша не хотела торопиться. Она боялась назвать чувства раньше времени и тем самым сделать их тяжелее, чем они могли выдержать. Но после вчерашнего стало невозможно притворяться, что это просто благодарность. Просто интерес. Просто страх. Просто обстоятельства. Когда Тэхён держал её руку в круге фонарей, она чувствовала, как его холод перестаёт быть границей. Он не стал теплом. Нет. Тэхён не мог внезапно стать другим. Но в этом холоде появилась просьба. Осторожная, почти беззащитная. Не уходи сразу. А когда Чонгук танцевал с ней позже, неуклюже стараясь держать себя под контролем, она чувствовала, как его тепло не давит и не сжигает, хотя могло бы. Он учился быть рядом так, чтобы не забирать её выбор. И от этого становился опаснее для сердца. Потому что оба старались. Оба. И именно это делало всё таким сложным. Анастейша села, потянулась к сумке у стула и осторожно взяла деревянную лису. Маленькая фигурка лежала на ладони, тёплая от комнаты, с красной ниткой, завязанной у шеи. Лиса была грубовато вырезана, неидеальная, немного смешная. Но чем дольше Анастейша смотрела на неё, тем больше ей нравилась эта неидеальность. Она была не украшением. А жестом. Чонгук не выбирал самое красивое. Он выбирал то, в чём увидел её. «Маленькая, но если загнать в угол, пожалеешь.» Она улыбнулась. Потом взгляд скользнул к тетради на столе. Там, между страницами, жила строка Тэхёна. Я думал, что холод - это отсутствие тепла, пока не понял, что иногда это просто место, куда тепло ещё не решилось вернуться. Анастейша провела пальцами по обложке. С Тэхёном всё было иначе. Его жесты не пахли корицей и свежим хлебом. Они пахли бумагой, дождём, старым лесом и словами, которые слишком долго ждали, чтобы быть написанными. Он не приносил ей утренние булочки и не стоял у ворот так открыто, как Чонгук. Он появлялся у окон, оставлял выбор в записке, привязывал ленту рядом с её желанием и танцевал так, будто каждое движение может стать ошибкой, если будет слишком смелым. И всё равно сердце ждало его. И это было страшно. Не потому, что он был вампиром. А потому, что рядом с ним Анастейша начинала хотеть понять боль, которую, возможно, не сможет исцелить. В дверь постучали. — Анастейша? - голос мамы был тихим. - Ты проснулась? — Да. Елена приоткрыла дверь, не входя сразу. После их последних разговоров она всё чаще так делала - спрашивала разрешения даже на маленькие вещи. Анастейша замечала это. И хотя часть её всё ещё злилась, другая часть видела: мама действительно старается. — Я приготовила завтрак, - сказала Елена. - И хотела спросить… вчера всё прошло нормально? Анастейша посмотрела на деревянную лису в своей руке. Потом на тетрадь. — Да, - сказала она. - Нормально. Мама задержалась взглядом на её лице. — Ты выглядишь не так, будто было просто нормально. Анастейша почувствовала, как щеки теплеют. — Мам. Елена едва заметно улыбнулась. Не насмешливо. Нежно. — Я не буду спрашивать. — Но хочешь. — Очень. — Я вижу. — Я тоже когда-то была семнадцатилетней девушкой. Анастейша подняла брови. — В Хварёне это звучит подозрительно. Вдруг ты сейчас скажешь, что тоже танцевала с вампиром под фонарями? Елена замерла. Совсем на секунду. Но Анастейша заметила. Улыбка исчезла. — Мам? Елена отвела взгляд. — Нет. Не с вампиром. В комнате стало тише. Слишком резко. Анастейша медленно опустила лису на кровать. — Что это значит? Мама долго молчала. Потом вошла, закрыла дверь и села на край кресла у стола. На ней был светлый кардиган, волосы собраны небрежно, под глазами тени после очередного вечера с архивными бумагами. Но сейчас она выглядела не как исследовательница, которая знает больше, чем говорит. А как человек, которого неожиданно настигло собственное прошлое. — Я не хотела начинать утро с этого, - сказала она. — Тогда не надо было говорить загадочно. Елена устало улыбнулась. — Ты права. Анастейша ждала. Мама посмотрела в окно, где утренний свет осторожно касался веток. — Когда мне было семнадцать, я приезжала в Хварён с твоей бабушкой. Ненадолго. На лето. Тогда я ещё не знала всей истории. Только отдельные семейные легенды, которые казались красивыми страшилками. Я познакомилась здесь с мальчиком из деревни. Он не был ночнорождённым. Не был из стаи. Просто человек. Мы много гуляли, разговаривали, сидели у озера. Мне казалось, что это самое большое чувство в моей жизни. Анастейша слушала, почти не дыша. Она никогда не представляла маму такой - семнадцатилетней, влюблённой, сидящей у озера. Елена всегда была для неё взрослой сразу. Собранной. Сильной. Иногда слишком контролирующей. А сейчас вдруг стала девушкой, которая тоже когда-то не знала, что делать со своим сердцем. — Что случилось? - спросила Анастейша. — Лето закончилось. Мы уехали. А через несколько месяцев я узнала, что его семья покинула деревню после странного пожара. Никто не погиб, но… - Елена замолчала. - Я больше его не видела. — Это связано с кланами? — Тогда я думала, что нет. Сейчас уже не уверена. — Почему ты рассказываешь это сейчас? Мама посмотрела на неё. — Потому что вчера, когда я видела тебя на площади, я поняла, что всё время боялась не только за твою безопасность. Я боялась увидеть, как ты привязываешься к месту, где чувства редко бывают простыми. И вместо того чтобы честно сказать об этом, я снова пыталась контролировать. Скрывать. Оберегать так, что почти лишала тебя воздуха. Анастейша молчала. Слова мамы не исцеляли всё сразу. Но они открывали ещё одну дверь. — Ты думаешь, мне нельзя влюбляться здесь? - спросила она тихо. Елена закрыла глаза на секунду. — Я думаю, тебе нельзя запрещать чувствовать только потому, что мне страшно. Этот ответ оказался не тем, который Анастейша ожидала. И именно поэтому задел глубже. Мама встала, подошла ближе, но остановилась на расстоянии. Не стала обнимать без разрешения. — Я не знаю, кто из них сделает тебя счастливой, Настя. И не знаю, сможет ли кто-то из них сделать. Но я точно знаю: если ты однажды выберешь не из страха и не из жалости, а из себя - я должна буду быть рядом. Даже если буду бояться. Анастейша почувствовала, как в горле встал ком. — Ты говоришь так, будто я уже должна выбрать. — Нет. Наоборот. Я хочу, чтобы ты не торопилась. Пауза. Потом Елена добавила тише: — Сердце, которое заставляют выбирать раньше времени, часто выбирает не любовь, а выход из боли. Анастейша смотрела на неё долго. Эта фраза осталась внутри. Не как материнский совет. Как предупреждение, за которым было прошлое. — Спасибо, - сказала она почти шёпотом. Мама кивнула. И на этот раз Анастейша сама встала и обняла её. Не крепко. Не надолго. Но первой. Елена застыла, будто боялась поверить, потом осторожно обняла в ответ. От неё пахло чаем, бумагой и домом. Анастейша закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто постоять так - не дочерью, которая злится, не девушкой, которая боится, а человеком, которому нужно тепло. Когда они отстранились, мама не плакала. Но глаза у неё блестели. — Завтрак остынет, - сказала она. Анастейша улыбнулась. — После разговора про вампиров, кланы и подростковую любовь это самое мамино завершение. — Я стараюсь сохранять баланс. В школе её уже ждали. Сначала Чонгук. У ворот. Сегодня в его руках не было пакета. Анастейша заметила это раньше, чем успела поздороваться, и почему-то сердце кольнуло маленьким разочарованием. Глупым, почти детским. Она тут же сказала себе, что не имеет права ждать от него булочки каждый день. Но Чонгук увидел её взгляд. И достал пакет из-за спины. — Ты слишком легко читаешься, Вальден, - сказал он. Анастейша замерла, потом рассмеялась. — Ты спрятал булочку? — Проверял. — Что? — Будешь ли ты искать. — Это манипуляция выпечкой. — Это исследование. — Научное? — Очень. Он протянул пакет. Сегодня он был с корицей, как обещал. Бумага тёплая, запах сладкий и пряный, утренний воздух вокруг сразу стал мягче. — Спасибо, - сказала она. Чонгук посмотрел на неё внимательнее. — Ты сегодня другая. — Все в этой деревне начинают разговор с анализа моего лица? — Да. — Почему? — Потому что у тебя лицо всё рассказывает быстрее, чем рот. — Неправда. Он слегка наклонил голову. — Сегодня ты грустная, но не плохая грустная. Такая, будто что-то поняла и не знаешь, легче от этого стало или тяжелее. Анастейша не сразу нашла, что ответить. Чонгук говорил проще, чем Тэхён. Но иногда попадал так точно, что становилось даже страшно. — Я разговаривала с мамой, - сказала она. — Плохо? — Нет. Наверное, хорошо. Он кивнул. — Тогда булочка вовремя. Она улыбнулась. — У тебя булочки - решение всех эмоциональных кризисов? — Пока работает. — Немного. — Значит, продолжу. Он сказал это так буднично, что сердце снова стало мягким. Анастейша достала булочку, отломила кусочек и протянула ему. — Тогда соучаствуй в решении кризиса. Чонгук посмотрел на кусочек. Потом на неё. — Я купил тебе. — А я делюсь. Мы это уже проходили. Он взял. Их пальцы соприкоснулись. Коротко. Тепло. После вчерашних танцев это прикосновение уже не было совсем случайным. Они оба знали. И оттого оно стало тише, осторожнее, но не меньше. Чонгук съел кусочек и сказал: — Сегодня лучше. — Булочка? — Утро. Анастейша почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он сразу отвёл взгляд, будто сам испугался, что сказал слишком честно. — Чонгук. — Что? — Ты сейчас сказал красиво. Он нахмурился. — Нет. — Да. — Это не считается. — Считается. — Не говори Тэхёну. Она застыла. Имя прозвучало не как вызов. Скорее как случайная тень. Чонгук тоже понял, что сказал лишнее. Его лицо стало жёстче. — Я не хотел… — Всё нормально. — Нет, не нормально. Я опять начал. Анастейша посмотрела на него. Он правда злился на себя. Не на неё. Не на Тэхёна даже. На собственную ревность, которая вырывалась раньше, чем он успевал сделать её безопасной. — Чонгук, - сказала она мягко. - Ты можешь ревновать. Это чувство не делает тебя плохим. Он сжал челюсть. — А если оно делает меня глупым? — Тогда ты будешь глупым, но честным. Он посмотрел на неё. И неожиданно усмехнулся. — Утешила. — Я старалась. — Плохо. — Зато честно. Он покачал головой, но напряжение в плечах ушло. — После уроков ты идёшь на кружок? — Сегодня нет. Госпожа Хан сказала, что следующий раз через неделю. — Тогда отец? — Да. — Хорошо. Он помолчал. Потом добавил: — Если захочешь, после школы я покажу тебе место у реки. Не лес. До него можно дойти по дороге. Там безопасно. Анастейша замерла. Это было приглашение. Не прятанное за зонтом. Не за булочкой. Не за случайным ожиданием у ворот. Приглашение. Чонгук стоял перед ней, явно нервничая, хотя пытался выглядеть обычным. — У реки? - переспросила она. — Там красиво после дождя. И… - он раздражённо выдохнул. - Я подумал, ты могла бы написать про это в тетрадь. Ты же пишешь места. Это было так неожиданно нежно, что она почти не смогла ответить. Он не просто звал её куда-то. Он думал о том, что ей важно. О её тетради. О словах. О том, что она любит видеть места и превращать их в текст. — Я хочу, - сказала она тихо. Чонгук поднял глаза. — Правда? — Да. Но мне нужно сказать отцу. — Конечно. — И Чимину. Он нахмурился. — Почему Чимину? — Потому что он мой друг и будет переживать. — А Тэхёну? Вопрос был тихим. Анастейша не стала сразу отвечать. Это было сложно. Если она скажет «нет», будет похоже, что прячет. Если «да» — будто просит разрешения. Но правда была где-то между. — Я не обязана отчитываться, - сказала она наконец. - Но не хочу врать. Чонгук кивнул. Ему было неприятно. Она видела. Но он принял. — Хорошо, - сказал он. И это «хорошо» стоило ему усилия.

Тэхён появился только на втором уроке. До этого его место пустовало, и Анастейша ловила себя на том, что слишком часто смотрит назад. Она не хотела. Правда не хотела. После разговора с Чонгуком у ворот, после приглашения к реке, после утренней булочки - ей казалось неправильным ждать Тэхёна так явно. Но сердце не подчинялось справедливости. Оно просто замечало отсутствие. Когда дверь класса открылась и Тэхён вошёл, в комнате будто стало прохладнее. Не неприятно. Просто иначе. Он был одет в школьную форму, но поверх держал тёмное пальто, а в руках - ту самую тетрадь с чёрной обложкой, которую приносил на литературный кружок. Его волосы были чуть влажными, словно он шёл не от дома, а через утренний туман. Лицо спокойное, почти неподвижное. Но глаза нашли Анастейшу сразу. Она сидела рядом с Чимином, который делал вид, что изучает учебник, хотя на самом деле, конечно, видел всё. Тэхён прошёл к последней парте. Не подошёл. Не сказал ничего. Только, садясь, положил на стол тёмную тетрадь и на секунду задержал на ней ладонь. Анастейша смотрела на эту тетрадь так, будто она была закрытой дверью. И, возможно, так и было. На перемене Чимин первым сказал: — Он принёс её тебе. — Тетрадь? — Да. — Откуда ты знаешь? — Потому что вчера он держал её как воспоминание, которое ещё нельзя открыть. Сегодня - как то, что уже решено отдать. Анастейша посмотрела на него. — Ты иногда пугающе точный. — Это мой вклад в дружбу. — И что мне делать? Чимин мягко улыбнулся. — Ждать, пока он сам подойдёт. — А если не подойдёт? — Подойдёт. — Почему ты уверен? — Потому что Тэхён может молчать сто лет, если речь о нём. Но если он решил сделать шаг к тебе, то будет идти, даже если каждый шаг для него как по стеклу. Эта фраза осталась с ней на весь следующий урок. После звонка Тэхён действительно подошёл. Класс почти опустел. Чимин вышел первым, сказав, что ему срочно нужно «спасти школьный автомат от одиночества». Это было настолько очевидной попыткой оставить их наедине, что Анастейша даже не стала комментировать. Тэхён остановился у её парты. В руках у него была тёмная тетрадь. — Можно? - спросил он. Он всегда теперь спрашивал. И каждый раз этим делал её чуть смелее. — Да. Он сел на место Чимина рядом с ней. Не напротив. Не сзади. Рядом. От этого сердце сразу стало внимательнее. Тэхён положил тетрадь на парту между ними. Обложка была тёмно-синей, почти чёрной, потёртой по углам. На ней не было имени, только маленькая царапина у края, похожая на тонкий серебряный след. — Это твоя? - спросила Анастейша. — Была. — Когда? Он помолчал. — Давно. Она провела взглядом по обложке, но не коснулась. — Ты хочешь показать мне? — Да. — Почему? Тэхён смотрел на тетрадь. — После твоих текстов я вспомнил, что когда-то тоже писал не только для того, чтобы помнить. А чтобы не исчезнуть внутри себя. Анастейша почувствовала, как внутри стало тихо. Не пусто. Бережно. — И ты хочешь, чтобы я прочитала? — Одну страницу. — Уверен? Он поднял глаза. — Нет. Честность прозвучала почти болезненно. — Но я хочу всё равно, - добавил он. Анастейша не сразу взяла тетрадь. — Тэхён, если это слишком личное… — Личное и есть причина. Она замолчала. Он медленно открыл тетрадь сам, нашёл страницу где-то ближе к середине и повернул к ней. Почерк был тот же, что в её тетради. Ровный, красивый, но здесь чуть более молодой, если можно так сказать о почерке. Менее сдержанный. Некоторые строки уходили вниз, будто рука писала быстрее мысли. Анастейша начала читать. Сегодня Джин снова сказал, что я слишком много думаю о том, как выглядит дождь на воде. Он сказал, что нормальные люди просто мокнут, а не ищут смысл в каждой капле. Я ответил, что он тоже ненормальный, потому что разговаривает с лесом, когда думает, что никто не слышит. Он кинул в меня шишку. Я сделал вид, что обиделся. На самом деле мне нравится, когда он смеётся. В такие моменты дом кажется настоящим. Анастейша остановилась. Глаза защипало неожиданно. Не потому, что текст был трагичным. Наоборот. Потому что он был живым. Таким живым, что мальчик, написавший эти строки, вдруг оказался рядом. Не ночнорождённый Тэхён, не холодный Тэхён, не опасный Тэхён, а юноша, который спорил с братом, смотрел на дождь на воде и делал вид, что обижается на шишку. Она подняла глаза. Тэхён не смотрел на неё. Он смотрел в окно. Но его пальцы на краю парты были напряжены. — Это до? - спросила она тихо. — Да. До обращения. До клятв. До разрыва с братом. До того, как холод стал его телом. Анастейша снова посмотрела на страницу. — Ты был таким… Она не договорила. — Каким? - спросил он. Она долго искала слово. — Светлым. Он едва заметно вздрогнул. Слово, кажется, было почти больно слышать. — Я был обычным, - сказал он. — Нет. Обычность тоже может быть светом. Тэхён медленно повернулся к ней. В его взгляде было что-то такое, что заставило её сердце сжаться. Не печаль даже. Удивление. Будто он не ожидал, что кто-то может назвать его прошлое не потерянным, а существовавшим по-настоящему. — Можно прочитать ещё? - спросила она. Он молчал. Потом перевернул страницу. На следующей было меньше текста. Иногда мне кажется, что лес запоминает наши голоса. Если однажды мы уйдём, он всё равно будет знать, где мы смеялись. Джин говорит, что я драматичен. Возможно. Но если лес правда помнит, пусть запомнит это: сегодня я был счастлив. Анастейша закрыла глаза. Вот теперь боль пришла. Тихо. Осторожно. Как будто села рядом, не спрашивая разрешения. Сегодня я был счастлив. Так просто. Так беззащитно. Она посмотрела на Тэхёна. — Ты помнил эту страницу? Он кивнул. — Всегда. — Почему показал именно её? Тэхён долго молчал. За дверью класса шумели ученики, где-то звенели голоса, по коридору прошёл учитель. Обычный школьный день продолжался рядом с этим невозможным разговором. — Потому что вчера на празднике, - сказал он наконец, - я впервые за очень долгое время подумал почти то же самое. Анастейша перестала дышать. Он смотрел ей прямо в глаза. — Что именно? Голос у неё был едва слышным. Тэхён ответил не сразу. И в этой паузе было всё: страх, осторожность, желание отступить и невозможность отступить. — Что если место правда помнит, - произнёс он тихо, - пусть запомнит: вчера я был почти счастлив. Почти. Это слово сделало фразу ещё сильнее. Не «счастлив» - слишком смело. Не «не несчастен» - слишком мало. Почти счастлив. Рядом с ней. Анастейша чувствовала, как сердце бьётся всё громче. Он, конечно, слышал. Но в этот раз ей было всё равно. — Почему почти? - спросила она. Тэхён посмотрел на её руку, лежащую рядом с тетрадью. — Потому что счастье, которое может причинить боль другому, всегда приходит с тенью. Чонгук. Он не произнёс имя, но оно было между ними. Анастейша медленно выдохнула. — Ты видел его желание на дереве? — Да. Она опустила взгляд. — Я тоже. Тишина стала тяжелее. Но не разрушила их. Тэхён закрыл свою тетрадь, но не убрал. — Он любит иначе, чем я,-— сказал он. Анастейша подняла глаза. — Тэхён… — Я не говорю, что он любит. Не сейчас. Не так, чтобы заставить тебя отвечать. Я говорю о способности любить. У него она горячая. Прямая. Иногда грубая, но честная. Он будет стоять под дождём, приносить зонт, спорить, злиться и всё равно ждать у ворот. Анастейша слушала, не перебивая. Ей было почти больно, что Тэхён говорит о Чонгуке так честно. Без унижения. Без попытки стать лучше на его фоне. — А ты? - спросила она. Он посмотрел на неё. — Я буду стоять в стороне и учиться не превращать страх в исчезновение. Сердце сжалось. — Ты не должен исчезать. — Знаю. — Правда знаешь? — Учусь. Она вспомнила, как часто он повторяет её слова. Как собирает их, будто они для него не просто разговоры, а маленькие инструкции к жизни, которую он пытается вернуть. — Тогда не исчезай сейчас, - сказала она. Тэхён замер. Анастейша сама удивилась своей смелости, но не забрала фразу. — Я здесь, - ответил он тихо. — Нет. Я имею в виду… не только телом. Не прячься за тем, что Чонгук хороший. Не делай вид, будто если он тёплый, то ты обязан быть холодным. Я знаю, что ты боишься. Я тоже боюсь. Но когда ты так спокойно говоришь о том, что он может быть лучше для меня, мне кажется, что ты снова решаешь за меня, только очень красиво. Он долго смотрел на неё. И в его взгляде что-то треснуло. Не сломалось. Открылось. — Я не знаю, как хотеть тебя и не быть эгоистом, - сказал он. Тишина после этих слов стала огромной. Анастейша почувствовала, как всё внутри неё остановилось. Хотеть. Не в грубом смысле. Не телом. Не опасностью. Хотеть рядом. Хотеть взгляда. Хотеть минуты. Хотеть права быть одним из тех, к кому она идёт. Тэхён сам, кажется, испугался сказанного. Он опустил взгляд, пальцы легли на тетрадь, будто хотел закрыть не только страницы, но и эту слишком честную фразу. Анастейша медленно накрыла его руку своей. Сама. Его кожа была холодной. Очень. Но она больше не думала о холоде как об отсутствии жизни. Только как о месте, куда тепло ещё не решилось вернуться. Тэхён не двигался. — Можно? - спросила она. Теперь она. Он поднял на неё глаза. — Что? — Быть рядом с тобой в этом. Не отвечать сразу. Не обещать. Не выбирать сегодня. Просто… быть рядом, пока ты учишься хотеть, а я учусь не бояться этого. Тэхён смотрел на неё так, будто она говорила на языке, который он когда-то знал, но забыл после долгой зимы. — Это нечестно по отношению к тебе, - сказал он. — Почему? — Потому что я могу дать тебе только сложность. — А ты думаешь, сейчас у меня вокруг всё простое? Он почти улыбнулся. Очень слабо. Но она увидела. — Нет. — Тогда не надо решать, что для меня слишком сложно. Его рука под её ладонью чуть повернулась. Их пальцы соприкоснулись. Не переплелись ещё. Просто нашли друг друга. За окном в коридоре снова прозвенел звонок, но никто из них не двинулся. Это был один из тех моментов, когда мир напоминает о себе, а ты впервые не хочешь возвращаться. Тэхён посмотрел на их руки. — Я хотел вчера поцеловать тебя, - сказал он едва слышно. Анастейша почувствовала, как кровь бросилась к лицу. Сердце ударило так сильно, что у неё почти закружилась голова. Он сразу добавил: — Не потому, что имел право. Не потому, что думал, будто ты хочешь. Просто хотел. И испугался этого сильнее, чем всего остального за последние годы. Она не могла говорить. Не сразу. Он не смотрел на неё, словно эти слова были почти невыносимыми. — Когда? - спросила она наконец. — После танца. Когда ты сказала, что не хочешь отходить. Анастейша закрыла глаза на секунду. Она вспомнила. Фонари. Его руку. Холод, который стал почти теплом. Собственное дыхание. «Мне не хочется отойти.» Она тоже думала об этом. Не так ясно. Не так смело. Но мысль была. Как искра, которую она испугалась назвать. — Я тоже, - сказала она. Тэхён поднял глаза. В них не было победы. Только потрясение. — Ты тоже испугалась? - спросил он. Анастейша покачала головой. — Тоже думала. Воздух между ними стал тонким. Опасным. Тэхён смотрел на неё так, будто теперь каждое движение имело значение. И, наверное, имело. Их руки всё ещё лежали на парте, пальцы почти переплетены. Между ними была тетрадь с прошлым, школьный класс, незаконченный разговор, Чонгук у ворот, Чимин где-то в коридоре, вся деревня, все клятвы, вся невозможность. И всё равно в центре была только одна простая правда. Они хотели быть ближе. Тэхён медленно поднял свободную руку. Остановился. — Можно? Анастейша понимала, о чём он. Не о поцелуе ещё. О прикосновении. Она кивнула. Он коснулся её щеки кончиками пальцев. Холодно. Нежно. Так осторожно, что от этого почти больно. Большим пальцем он едва заметно провёл по скуле, не приближаясь больше, чем она позволяла. Анастейша не отстранилась. Наоборот, сама чуть повернула лицо к его ладони. Тэхён закрыл глаза на секунду. Так, будто это маленькое движение стало для него слишком большим. — Ты тёплая, - прошептал он. Она попыталась улыбнуться. — Люди обычно такие. — Нет, - сказал он, открывая глаза. - Не так. В этой фразе было всё, что он не мог сказать. Она не знала, кто первым наклонился ближе. Может быть, никто. Может быть, расстояние само стало меньше. Они были уже так близко, что Анастейша видела тонкую тень от его ресниц, линию губ, едва заметное напряжение в челюсти. Его рука всё ещё касалась её лица. Её ладонь всё ещё лежала поверх его другой руки. Сердце билось не просто быстро — оно будто пыталось выбраться из груди и сделать шаг за неё. Тэхён остановился. Совсем близко. — Если я сейчас поцелую тебя, - сказал он тихо, - это будет не вопрос, на который ты обязана ответить всей жизнью. Анастейша почувствовала, как глаза щиплет от странной, почти невыносимой нежности. Он даже здесь пытался оставить ей свободу. Даже на краю поцелуя. — Я знаю, - прошептала она. — И если ты скажешь нет… — Я знаю. — Анастейша… Она чуть улыбнулась. — Ты слишком много думаешь. В его глазах мелькнуло что-то живое. — Всегда. — Тогда не думай одну секунду. Он посмотрел на неё так, будто это была самая страшная просьба. И самая желанная. Но именно в эту секунду дверь класса резко открылась. — Анастейша, ты здесь? - голос Чимина ворвался в комнату, а затем он сам застыл на пороге. Мир рухнул обратно. Тэхён отстранился первым. Мгновенно, но не резко. Его рука ушла с её щеки, пальцы разжались, тетрадь закрылась между ними. Анастейша тоже отпрянула, чувствуя, как лицо горит так сильно, что скрыть это невозможно. Чимин стоял у двери. Смотрел на них. Потом медленно поднял брови. — Я, кажется, пришёл в самое литературно напряжённое место школы. — Чимин, - сказала Анастейша, и голос прозвучал слишком хрипло. — Нет-нет, я ничего не видел. Он сделал паузу. — Почти ничего. Тэхён закрыл глаза на секунду. — Что случилось? И вот тут Анастейша поняла: Чимин действительно пришёл не просто так. Его лицо стало серьёзным. Слишком быстро. — Госпожа Хан ищет Анастейшу, - сказал он. - И ещё… твоя мать пришла в школу. Анастейша резко встала. — Мама? Чимин кивнул. — Она в кабинете директора. С ней госпожа Соён. Воздух похолодел. Теперь уже не из-за Тэхёна. Внутри Анастейши всё сжалось так резко, что она на секунду забыла, как дышать. Госпожа Соён. После вечера фонарей, после лент, после танцев, после почти-поцелуя — старая тьма снова напомнила, что никуда не ушла. Тэхён поднялся. В его лице не осталось смущения. Только холодная собранность. — Она не должна была приходить сюда. — Пришла, - сказал Чимин. - И говорит, что у неё есть архивная находка, касающаяся семьи Вальден. Анастейша сжала пальцы. Её щека всё ещё помнила прикосновение Тэхёна. Губы - близость несостоявшегося поцелуя. Сердце - слова, которые не успели стать чем-то большим. А теперь всё это накрыло новым страхом. Моё. Эхо. Зов. Она попыталась понять, что чувствует. Страх был её. Но где-то под ним, глубже, шевельнулось эхо. Не образ. Не голос. Только ощущение старой бумаги, крови на печати и женского шёпота: Когда сердце начнёт выбирать, дверь откроется сама. Анастейша побледнела. Чимин сделал шаг к ней. — Что? Тэхён тоже увидел. — Эхо? Она кивнула. Слова дались трудно. — Кажется… это связано не только с кровью. — А с чем? - спросил Чимин. Анастейша посмотрела на Тэхёна. На его тёмные глаза, в которых ещё секунду назад было почти признание, а теперь - тревога. Потом подумала о Чонгуке у ворот. О его желании на красной ленте. О том, что он тоже уже стал частью её сердца. И поняла, что старая клятва могла ждать не только её крови. Она могла ждать момента, когда её сердце станет уязвимым. — С выбором, - сказала она тихо. - Кажется, всё это связано с выбором. Тэхён медленно сжал пальцы на своей тетради. Чимин побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, сильнее уже невозможно. За дверью коридор шумел обычной школьной жизнью. Анастейша стояла между прошлым и настоящим, между несостоявшимся поцелуем и новой угрозой, между тем, что впервые почти стало любовью, и тем, что могло превратить любовь в ключ. И вдруг ясно поняла: мистика не исчезла. Она просто ждала, пока роман станет настоящим. Чтобы ударить именно туда, где больнее всего.