Там, где спит луна

На следующий день Хварён проснулся без птиц. Анастейша поняла это не сразу. Сначала было просто странное утро. Слишком серое, слишком неподвижное, будто деревня задержала дыхание и забыла выдохнуть. За окном стоял лес, влажный после ночного тумана, но сегодня в нём не слышалось ни шороха крыльев, ни тонких перекличек в ветвях, ни далёкого крика птицы над озером. Даже ветер, обычно гуляющий между соснами, казался осторожным и не решался тронуть иглы. Она стояла у окна в школьной форме, с расчёской в руке, и смотрела на деревья. Тишина давила не громко. Она просто была везде. На стекле. На подоконнике. На коже. В горле. После вчерашнего письма Лины мир должен был стать яснее. Не легче, нет, но хотя бы честнее. Анастейша держалась за эту мысль весь вечер: зов - не судьба. Договор - ложь, созданная страхом. Сердце принадлежит ей. Если однажды она выберет, это будет не ради клана, не ради стаи, не ради старой печати, а потому что рядом с этим человеком она останется собой. Но утро не дало ей почувствовать победу. Утро напоминало: если ложь раскрыли, те, кто жил этой ложью, не исчезают. Они защищаются. Анастейша провела расчёской по волосам. Рыжие пряди были непослушными после сна, мягко падали на плечи и спину, цеплялись за воротник рубашки. Она долго смотрела на своё отражение в тёмном окне: голубые глаза, бледное лицо, чуть сжатые губы. Девушка, которой семнадцать. Девушка, которая должна думать об уроках, о контрольных, о том, как не опоздать, как не выглядеть слишком уставшей, как вернуть Чонгуку коробочку из-под орехов в мёде и что сказать Тэхёну после его почти-признания в библиотеке. Но вместо этого она думала о фразе из последней записи: Сердце легче заставить открыть дверь, если сначала отнять того, кто делает его живым. Она закрыла глаза. Кого? Этот вопрос жил внутри с ночи. Маму? Отца? Чимина? Тэхёна? Чонгука? Каждое имя отзывалось болью. И именно это было самым страшным: ещё месяц назад Хварён был чужим местом, куда её привезли против воли. А теперь здесь было слишком много тех, кого можно потерять. Мама постучала в дверь. — Анастейша? Завтрак готов. — Сейчас. Голос прозвучал спокойнее, чем она чувствовала. На кухне было теплее, чем в комнате. Пахло рисовой кашей, кофе и тревогой, которую взрослые пытались спрятать под бытовыми движениями. Отец слишком внимательно намазывал масло на тост, хотя уже давно не ел. Мама проверяла телефон каждые несколько минут и делала вид, что просто смотрит время. — Птиц не слышно, - сказала Анастейша, садясь за стол. Отец поднял глаза. — Я тоже заметил. Мама застыла у плиты. — В архивных записях есть упоминания, что перед нарушением границы лес замолкал. Анастейша посмотрела на неё. — Нарушением границы? Елена осторожно поставила чашку на стол. — Не обязательно физическим. Иногда это значило, что кто-то пытался провести обряд без согласия всех сторон. Отец сжал челюсть. — То есть Соён. — Возможно. — Мне не нравится это «возможно». — Мне тоже, - тихо ответила мама. Анастейша провела пальцем по краю чашки. Чай был горячий, но руки всё равно мёрзли. — Я пойду в школу. Отец резко посмотрел на неё. — Может, сегодня лучше остаться дома? Она уже ожидала этого. И часть её хотела согласиться. Остаться под одеялом, закрыть окна, слушать шаги родителей внизу и делать вид, что если не выйти из дома, то опасность тоже останется снаружи. Но после письма Лины прятаться стало ощущаться как маленькое поражение. Не перед Соён даже. Перед собой. — Нет, - сказала Анастейша. - Если я останусь, потому что она хочет, чтобы я боялась, значит, она уже начала решать за меня. Отец закрыл глаза на секунду. — Ты слишком умная для моего спокойствия. — Это семейное. — Я подозреваю, что худшая часть - от меня. Мама попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слабой. — Мы отвезём тебя. И заберём сразу после уроков. Без прогулок одной. Без ответов на незнакомые голоса. Без… — Полных имён из тени, - закончила Анастейша. - Я помню. Отец посмотрел на неё очень серьёзно. — И если почувствуешь зов? Она медленно вдохнула. — Скажу. — Не будешь геройствовать? — Постараюсь. — Плохой ответ. — Честный. Он выдохнул, будто хотел возразить, но не нашёл, как спорить с правдой. Мама села рядом и накрыла её руку своей. — Сегодня главное - отличать своё от чужого. Анастейша кивнула. Моё. Эхо. Зов. Она повторила это про себя как молитву, хотя никогда раньше не думала, что у неё появится что-то похожее на молитву. Моё - страх за тех, кого люблю. Эхо - память Лины. Зов - чужая рука у двери. И дверь она не откроет. У школьных ворот стояли все трое. Чимин - ближе к входу, в светлом свитере под расстёгнутым пальто, с книгой в руках и слишком внимательным взглядом. Тэхён - у каменной стены, неподвижный, тёмный, красивый так, что на фоне серого утра казался почти нарисованным тушью. Чонгук - рядом с воротами, руки в карманах куртки, плечи напряжены, глаза сразу нашли машину её отца. Они ждали. Не случайно. Не по отдельности. Вместе. И от этого у Анастейши внутри что-то дрогнуло. Не страх. Не радость. Сложная смесь, почти болезненная: тепло от того, что она не одна, и ужас от того, что именно они могут стать целью. Она вышла из машины, поправила ремень сумки. Отец открыл окно. — Я всё ещё считаю, что домашнее обучение недооценено. Анастейша почти улыбнулась. — Пап. — Просто хотел, чтобы это было зафиксировано. Чонгук подошёл первым. — Я провожу её внутрь. Отец посмотрел на него. Потом на Тэхёна. Потом на Чимина. — Сегодня я даже спорить не буду. Чимин мягко улыбнулся. — Это исторический момент. — Не заставляйте меня передумать, юноша. — Технически… — Даже не начинай, - сказал отец. Чимин закрыл рот с видом невинного существа, которому несправедливо запретили блеснуть остроумием. Анастейша вышла окончательно, и машина родителей медленно отъехала. Она смотрела ей вслед чуть дольше обычного, пока задние огни не скрылись за поворотом. Когда она повернулась, Чонгук уже смотрел на неё. — Ты плохо спала, - сказал он. — Доброе утро и тебе. Он поморщился. — Доброе утро. Ты плохо спала. — Вы все сегодня решили начать с анализа моего лица? Тэхён тихо произнёс: — Сегодня это трудно не заметить. Она перевела взгляд на него. После вчерашней библиотеки между ними всё ещё стояло слишком много несказанного. Его слова: «Моё уже знает больше, чем я позволяю себе произнести». Её желание услышать, что он не всегда спокойный. Их руки на столе. Всё это было живым, но утро не оставляло места для продолжения. Тэхён смотрел на неё бережно. Не требуя ответа. Не напоминая. Просто был рядом. Чимин подошёл ближе и протянул ей маленький мандарин. Анастейша удивилась. — Откуда? — Из дома. Не магический. Не проклятый. Просто мандарин, который решил поддержать тебя своим ароматом. Она взяла его. Кожура была прохладной и яркой, почти неуместно оранжевой в сером утре. — Спасибо. Чимин улыбнулся. Но улыбка была тише обычного. И именно это заставило Анастейшу внимательнее посмотреть на него. — Ты в порядке? Он чуть склонил голову. — Сегодня моя очередь отвечать «пока да»? Сердце кольнуло. — Чимин. Он стал мягче. — Я в порядке. Правда. Просто лес слишком тихий, а вампиры, как выяснилось, тоже не любят, когда мир ведёт себя драматичнее их самих. Чонгук хмуро посмотрел в сторону деревьев. — Стая всю ночь слышала движение у границы. — Движение чего? - спросила Анастейша. — Не волков. Не людей. Что-то между. Тэхён тихо добавил: — И клан чувствовал след старого обряда. Анастейша сжала мандарин в руке. — Соён? Чонгук не ответил сразу. — Намджун говорит, пока рано обвинять. — А ты? — А я не Намджун. В его голосе было столько сдержанной злости, что Анастейша почувствовала, как тепло его присутствия становится почти горячим. Он был как натянутый лук, готовый сорваться, но держался. Ради неё. Ради того, чтобы не дать своей ярости стать ещё одним давлением. Тэхён посмотрел на него. — Если она хотела поссорить нас, мы не должны помогать. Чонгук резко повернул голову. — Я знаю. Пауза. Потом, тише: — Знаю. Это второе «знаю» прозвучало уже не как вызов, а как усилие. Анастейша посмотрела на них обоих. Такие разные. И оба сегодня стояли не против друг друга, а по одну сторону её страха. — Пойдёмте внутрь, - сказала она. 0 Если будем стоять у ворот так мрачно, вся школа решит, что у нас похороны. Чимин тут же поднял палец. — Технически рядом три существа, которые в разных культурах могли бы считаться похоронным знаком. Анастейша посмотрела на него. — Ты сейчас включил юмор, чтобы мне стало легче? — Да. — Сработало. — Тогда записываю в достижения дня. Она улыбнулась. И впервые за утро тишина вокруг стала не такой тяжёлой. Но когда они вошли в школу, Анастейша заметила: над крышей не пролетела ни одна птица. К полудню тревога стала видимой. Она разливалась по школе не слухами, а взглядами. Учителя переговаривались в коридорах тише обычного. Госпожа Хан отменяла диктант, хотя весь класс уже приготовился. Директор трижды проходил мимо кабинета, где у Анастейши был урок истории, и каждый раз выглядел всё бледнее. На второй перемене в коридоре прозвенел не обычный звонок. Колокол. Глухой, низкий, протяжный звук, которого Анастейша раньше не слышала. Он прокатился по школе так, будто ударили не в металл, а в старую кость деревни. Ученики замолчали почти сразу. Некоторые встали. Кто-то испуганно посмотрел в окно. Чимин рядом с Анастейшей стал совершенно неподвижным. — Что это? - спросила она. Тэхён, сидевший на последней парте, поднялся. — Совет границы. Чонгук появился в дверях класса через несколько секунд, хотя у него должен был быть другой урок. Лицо напряжённое, взгляд тёмный. — Всех старших вызывают к храму, - сказал он. - И тебя тоже. Анастейша почувствовала, как внутри всё стало холодным. — Меня? — Твоих родителей уже позвали, - добавил Чимин, глядя на телефон. - Елена написала госпоже Хан. Госпожа Хан вошла в класс почти сразу. Она не выглядела удивлённой. Только усталой. — Анастейша, - сказала она мягко. - Тебе нужно идти. Я пойду с вами. — Вы тоже? - спросила Анастейша. Учительница посмотрела на неё поверх очков. — Я слишком долго преподаю литературу в деревне, которая притворяется обычной. Пора иногда быть полезной не только с метафорами. Это прозвучало почти спокойно. Но Анастейша заметила, как дрожит её рука, когда она поправляла папку. Они вышли из школы вместе: Анастейша, Чимин, Тэхён, Чонгук и госпожа Хан. Во дворе уже собирались люди. Намджун стоял у ворот, высокий, серьёзный, с лицом того, кто привык держать равновесие, даже когда земля уходит из-под ног. Рядом был Хосок - без обычной улыбки, но с тем же светом в глазах, который теперь стал не весёлым, а упорным. Чуть дальше, у старой дороги к храму, стоял Мин Юнги. Анастейша видела его раньше мельком, но почти не говорила с ним. Он был из клана Тэхёна - ночнорождённый, с тёмными волосами, спокойным острым взглядом и лицом человека, который не тратит слова на тех, кто не умеет их ценить. На нём было длинное чёрное пальто, руки спрятаны в карманы. В дневном свете он выглядел не опасным, а уставшим от чужой глупости. Когда Анастейша подошла ближе, Юнги посмотрел на неё. — Значит, это ты, - сказал он. Чонгук сразу нахмурился. — Осторожнее. Юнги медленно перевёл на него взгляд. — Я сказал три слова. Если они уже тебя ранили, стая стала нежнее, чем я помню. — Юнги, - тихо произнёс Тэхён. Тот снова посмотрел на Анастейшу. В его взгляде не было насмешки. Скорее холодный интерес, за которым пряталось что-то более сложное. — Ты нашла письмо Лины. — Да. — И прочитала? — Да. — Хорошо. Анастейша не ожидала. — Хорошо? Юнги чуть склонил голову. — Ложь, которую не читают, остаётся законом. Теперь она хотя бы стала ложью вслух. Чимин тихо сказал: — Почти оптимистично для тебя. — Не привыкай. Анастейша вдруг подумала, что эта фраза в Хварёне действительно передаётся между всеми, кто не умеет нормально принимать заботу. Колокол ударил снова. Намджун поднял голову. — Пора. Старый храм стоял на склоне, чуть выше площади. Дорога к нему шла между соснами, но не глубоко в лес. Каменные ступени были влажными, покрытыми мхом по краям. Над входом висели выцветшие деревянные таблички с письменами, которые Анастейша не знала, но теперь уже боялась узнавать слишком быстро. Вокруг храма располагался широкий двор, окружённый низкой стеной. В центре стояла каменная чаша с водой, на поверхности которой плавали сосновые иглы. Сегодня двор был полон людей. Не весь Хварён, но достаточно, чтобы Анастейша почувствовала себя выставленной на середину чужой истории. С одной стороны стояли представители стаи: Намджун, Хосок, несколько старших, Сокджин - высокий, красивый, с мягкими чертами лица и глазами, в которых жила усталость человека, вынужденного быть между кровью и выбором. Когда Анастейша увидела его, сердце болезненно сжалось. Брат Тэхёна. Оборотень. Тот, кто когда-то держал младшего за руку в лесу, а теперь стоял по другую сторону древнего разлома. С другой стороны - ночнорождённые: Тэхён, Чимин, Юнги и ещё несколько существ с неподвижными лицами и слишком внимательными глазами. Они не казались толпой. Скорее тенью, которая приняла человеческий облик и встала рядом. В центре двора уже стояла госпожа Соён. Конечно. На ней было светлое платье под тёмным плащом, волосы убраны гладко, лицо спокойно. Она выглядела так, будто не имеет никакого отношения к тишине леса, колоколу и страху, который сейчас держал весь двор. В руках у неё была трость с серебряным набалдашником - новая деталь, которой Анастейша раньше не видела. И почему-то именно эта трость показалась ей опаснее улыбки. Родители Анастейши стояли у одной из колонн. Отец сразу шагнул к ней, но Намджун мягко остановил его жестом. Не запрещая. Предупреждая: сейчас всё происходит по правилам места. Анастейша увидела, как отец сжал кулаки. Мама держала папку с письмом Лины. Лицо у неё было бледное, но решительное. Колокол ударил третий раз. Звук ушёл в лес и не вернулся эхом. Соён заговорила первой. — Спасибо всем, кто пришёл так быстро. Сегодня утром граница показала признаки нестабильности. Лес замолчал, нижняя тропа изменилась, у северного ручья найден след старого движения. Это касается всех нас. Её голос был мягким, ровным, почти печальным. Слишком красивым для лжи. — Не называй это «всех нас», - сказал Сокджин. Анастейша впервые услышала его голос. Он был спокойным, но в нём чувствовалась сила. Не резкая, как у Чонгука, не холодная, как у Тэхёна. Тёплая, взрослая, сдержанная. Соён повернула к нему голову. — Вы хотите сказать, что стаю это не касается? — Я хочу сказать, что ты слишком быстро собираешь совет после того, как вчера сама нарушила старые правила. По двору прошёл ропот. Тэхён смотрел на Сокджина. Неотрывно. Анастейша увидела боль в его взгляде - такую глубокую, что ей захотелось подойти к нему, но сейчас каждый шаг был бы замечен всеми. Соён улыбнулась Сокджину. — Осторожнее с обвинениями. Особенно тем, кто сам когда-то перешёл границу рода. Сокджин не дрогнул. — Я перешёл не род. Я выбрал жить. Тэхён опустил глаза. Всего на секунду. Но Анастейша увидела. И поняла: эта фраза была между братьями гораздо больше, чем ответом Соён. Намджун шагнул вперёд. — Говори по делу. Почему колокол? Соён медленно обвела взглядом двор. Потом остановилась на Анастейше. — Потому что вчера было найдено письмо Лины Вальден. И после этого граница начала слабеть. Елена сразу подняла голову. — Вы искажаете причинность. — Я называю последовательность событий. — Последовательность - не доказательство. — А вы готовы рискнуть деревней, чтобы проверить научную точность формулировки? Мама побледнела, но не отступила. Анастейша почувствовала, как внутри поднимается злость. Соён снова делала это. Не врала напрямую. Подбирала слова так, чтобы страх сам достроил нужный вывод. Юнги тихо произнёс: — Удобно. Сначала спрятать правду на сто лет, потом обвинить тех, кто её нашёл, что она слишком громко прозвучала. Несколько ночнорождённых за его спиной зашевелились. Соён посмотрела на него холоднее. — Мин Юнги. Вы всегда любили говорить так, будто презрение заменяет ответственность. — А вы всегда любили ответственность, которую несут другие. Чимин едва заметно повернул голову к Юнги. — Сегодня ты почти обаятелен. — Не порть момент. Чонгук, несмотря на напряжение, тихо выдохнул через нос. Почти смешок. И на секунду, совсем короткую, Анастейша почувствовала: они всё ещё живые. Даже здесь. Даже под взглядом Соён. Даже в старом храме, где их пытаются снова разделить. Но Соён не дала этому длиться. — Письмо Лины опасно, - сказала она громче. - Оно внушает носительнице крови рассвета ложную мысль о свободе от договора. — Ложную? - голос Анастейши прозвучал сам. Все повернулись к ней. Она не планировала говорить так рано. Но слово «ложную» ударило слишком точно. Чонгук чуть двинулся, будто хотел встать рядом, но остановился. Тэхён тоже не подошёл. Оба помнили: сначала она. Анастейша сделала шаг вперёд. Сердце билось быстро. Но это было её. Моё. — Вы боитесь этого письма, - сказала она. Соён смотрела на неё почти ласково. — Я боюсь последствий твоей неопытности. — Нет. Вы боитесь, что я перестану бояться. В храмовом дворе стало тише. Даже вода в каменной чаше будто перестала дрожать. Соён слегка наклонила голову. — Смелость без знания может быть опаснее страха. — А знание, которое вы прятали, было безопасным? Елена закрыла глаза на секунду. Отец смотрел на дочь с ужасом и гордостью одновременно. Анастейша чувствовала их. Чувствовала Чимина, который стоял чуть позади и как будто молча держал пространство вокруг неё. Чувствовала Тэхёна - холодной точкой внимания слева. Чувствовала Чонгука - горячей, напряжённой силой справа. Но слова были её. — Вы говорите, что граница слабеет из-за письма, - продолжила она. - Но Лина написала, что договор сломали не её чувства, а те, кто пытался заставить её сердце ответить раньше времени. Вы сейчас делаете то же самое. Снова. Соён больше не улыбалась полностью. — Ты не понимаешь, с чем играешь. — Я не играю. — Ты стоишь между двумя линиями силы, которые веками удерживались на расстоянии. Твоё сердце уже влияет на них. На него. - Она посмотрела на Тэхёна. - И на него. - Взгляд скользнул к Чонгуку. - Ты думаешь, это просто юное чувство? Просто взгляды, танцы, прогулки у реки? Нет, Анастейша. Ты стала местом, где старая граница начала путать стороны. Анастейша почувствовала, как лицо теплеет от того, что самые личные моменты вдруг произнесли почти публично. Танцы. Река. Взгляды. Чонгук сжал кулаки. Тэхён стал ещё неподвижнее. Соён попала туда, куда хотела: сделала интимное оружием. Но Анастейша заставила себя не отступить. — Они не стороны, - сказала она. - Они люди. — Они не люди. Тишина после этой фразы стала острой. Чонгук резко поднял голову. Тэхён не изменился в лице, но Анастейша увидела, как его взгляд потемнел. Анастейша шагнула ещё ближе. — Для вас - нет. Для меня - да. Соён медленно выдохнула. — Вот в этом и проблема. — Нет, - сказала Анастейша. - В этом впервые появился шанс. Сокджин, стоявший среди стаи, вдруг посмотрел на Тэхёна. Долго. Так, будто за эти слова цеплялось что-то из их прошлого. Тэхён тоже посмотрел на него. Между братьями прошла тишина, в которой было больше боли, чем в любом споре. Намджун нарушил её: — Достаточно. Нам нужны факты. Что именно происходит с границей? Соён опустила трость на камень. Лёгкий стук прозвучал слишком отчётливо. — Сегодня ночью кто-то пересёк северную тропу. Не зверь, не человек, не ночнорождённый. След старого обряда. Если граница продолжит слабеть, такие тени смогут входить в деревню. — Тени не входят сами, - сказал Юнги. - Их зовут. Соён повернулась к нему. — Обвиняете меня? — Я говорю, что у теней плохой вкус, но даже они не приходят на совет без приглашения. Чимин тихо пробормотал: — Это была бы почти шутка, если бы не было так страшно. И именно в этот момент вода в каменной чаше потемнела. Сначала Анастейша подумала, что над ней просто прошла тень облака. Но небо было ровным и серым. Вода стала тёмной изнутри. По поверхности пошли круги. Один. Второй. Третий. Сосновые иглы начали вращаться, будто в чаше появилась маленькая воронка. Все замолчали. Чонгук сделал шаг к Анастейше. Тэхён тоже. Соён не двигалась. И вот это было главным. Она не удивилась. Анастейша увидела. Не страх. Не растерянность. Ожидание. — Назад, - сказал Намджун. Но было поздно. Из воды поднялся тонкий чёрный дым. Он не был густым, не похожим на обычный дым от огня. Скорее тень, которая притворилась паром. Она вытянулась вверх, закрутилась, и воздух в храмовом дворе стал холодным так резко, что Анастейша почувствовала боль в пальцах. Моё. Эхо. Зов. Не моё. Она поняла сразу. Это был зов. Не к ней. Через неё. Чёрный дым дрогнул и потянулся в сторону. Не к Тэхёну. Не к Чонгуку. К Чимину. Анастейша не успела даже крикнуть. Тэхён оказался перед Чимином почти мгновенно, но дым прошёл не как тело. Он обошёл его, просочился между движением и воздухом и коснулся Чимина в грудь. Чимин побледнел. Сильнее, чем когда-либо. Его глаза широко раскрылись. Он сделал шаг назад, будто кто-то ударил его без прикосновения. — Чимин! - Анастейша бросилась к нему. Чонгук попытался удержать её за локоть, но она резко вырвалась. — Это не твоё! - крикнул он. — Он мой друг! Эти слова сорвались с неё так громко, что весь двор услышал. И дым дрогнул. Чимин упал бы, если бы Тэхён не подхватил его. Впервые за всё время Анастейша увидела на лице Тэхёна настоящий ужас. Не красивую печаль. Не контролируемую тревогу. Ужас - голый, холодный, живой. — Что это? - голос Тэхёна был низким, почти опасным. Чимин смотрел куда-то мимо него. Губы дрожали. — Я… - он попытался вдохнуть, хотя не нуждался в дыхании. - Я не помню. Анастейша опустилась рядом на колени. — Что не помнишь? Он посмотрел на неё. И в его глазах была паника. — Запах. Она похолодела. — Какой запах? Чимин сжал пальцы на рукаве Тэхёна. — Мандарины. Я знаю слово. Знаю, что оно важно. Но не помню запах. Анастейша почувствовала, как мир сужается до одного страшного понимания. Потеря. Не тела. Не жизни. Памяти. Того, что делало Чимина живым. Минхо. Мандарины зимой. Брат, который просил не забывать. Чёрный дым снова потянулся к нему, тонкими нитями, как пальцы. Тэхён резко обернулся к Соён. — Останови это. Его голос стал таким холодным, что даже стая напряглась. Соён смотрела спокойно. — Я ничего не делаю. — Ложь, - сказал Юнги. — Докажите. Чонгук бросился к чаше, но Намджун удержал его. — Не руками! — Тогда чем?! Вода в чаше вращалась быстрее. Чимин зажмурился, и по его лицу прошла судорога боли. — Я не помню его голос, - прошептал он. Анастейша почувствовала, как страх превращается в ярость. Не горячую, как у Чонгука. Не холодную, как у Тэхёна. Свою. Живую. Она схватила Чимина за руку. Холод. Острый. Почти мёртвый. Но она держала. — Смотри на меня, - сказала она. Он попытался. Глаза расфокусированы, как будто кто-то вытаскивал из него не кровь, а нити памяти. — Чимин, смотри на меня. — Я не помню… — Помнишь. — Нет. — Помнишь, потому что ты рассказывал мне. Ты сам оставил это во мне. Если сейчас не можешь держать сам - держи через меня. Тэхён посмотрел на неё. В его глазах был отчаянный вопрос: можно ли так? Сработает ли? Она не знала. Но знала другое: Чимин был рядом, когда ей нужно было отличать своё от чужого. Теперь её очередь. Анастейша сжала его руку крепче. — Мандарины зимой, - сказала она. - Кожура на столе. Твой брат ругался, потому что ты оставлял её везде. Между страницами книг. У кровати. Ты говорил, что запах мандаринов означал, что дома тепло. Чимин вздрогнул. Дым вокруг него дрогнул тоже. Анастейша продолжила, голос стал громче: — Его звали Минхо. Он был старше на четыре года и ужасно этим гордился. Он говорил, что старшие братья имеют право первыми выбирать мандарины и первыми ругать младших за глупости. Но если тебя ругал кто-то другой, он вставал на твою сторону. Чимин закрыл глаза. — Минхо, - прошептал он. Дым зашипел. Да, именно зашипел. Как что-то живое и злое. Тэхён держал Чимина за плечи, но теперь смотрел на Анастейшу так, будто она стала единственной нитью, удерживающей друга от падения в пустоту. Чонгук стоял рядом, напряжённый до предела, но не вмешивался. Он понял: это не битва когтей. Не сейчас. Это битва памяти. — Он пришёл за тобой, - сказала Анастейша. - Даже когда ты был другим. Даже когда боялся тебя и за тебя. Он сказал: «Я здесь». Помнишь? Чимин всхлипнул. Не слезами. Звуком. Коротким, сломанным, почти человеческим. — Я здесь, - повторил он. Дым стал рваться. Соён впервые изменилась в лице. Совсем немного. Но Анастейша увидела. Ей не нравилось, что память сопротивляется через любовь. — Не отпускай, - сказал Тэхён Чимину. Но смотрел на Анастейшу. Она не отпустила. — Перед смертью он не проклинал тебя, - продолжила она, и голос дрогнул. - Он попросил не забывать запах мандаринов зимой. Потому что если ты забудешь всё человеческое, ему будет обидно. Помнишь? Чимин открыл глаза. В них была боль. Но уже не пустота. — Помню, - прошептал он. Чёрный дым резко отпрянул от него и метнулся к Анастейше. Чонгук среагировал мгновенно. Он встал перед ней так быстро, что воздух ударил ей в лицо. Тэхён одновременно поднялся с другой стороны, закрывая Чимина и её своим телом. На секунду они оба оказались щитом - тепло и холод, луна и ночь, не враги, а две силы, вставшие рядом. Дым ударился о невидимую границу между ними. И рассыпался. Но вода в чаше не успокоилась. Соён тихо сказала: — Как трогательно. Дружба оказалась крепче, чем предполагалось. Чонгук повернулся к ней. Его глаза были уже не совсем человеческими. — Ты это сделала. Соён подняла брови. — Осторожнее, Чонгук. Перед советом обвинения требуют доказательств. — Мне не нужны… — Нужны, - резко сказал Намджун. Чонгук обернулся к нему, почти рыча.  Намджун шагнул ближе, и в его лице была боль. Он тоже хотел броситься. Тоже хотел ударить. Но был старшим не потому, что меньше чувствовал, а потому что умел сдерживаться дольше. — Она этого и ждёт, - сказал Намджун низко. - Чтобы стая сорвалась первой. Чонгук дышал тяжело. Анастейша поднялась, всё ещё держась за руку Чимина. Он сидел на камне, бледный, но уже смотрел осознанно. Тэхён стоял рядом с ним, и его лицо было страшно спокойным. Настолько спокойным, что Анастейша вдруг испугалась не за себя. За него. Потому что это была не та тишина, которой он учился рядом с ней. Это была тишина перед тем, как холод ломает всё вокруг. — Тэхён, - сказала она тихо. Он не сразу посмотрел. — Тэхён. Его глаза наконец нашли её. В них было что-то ледяное. И под этим льдом - ужас. Он почти потерял Чимина. Единственного, кто помнил его до и после. Друга, связь, часть дома. И Соён ударила туда, потому что знала: потеря делает сердце живым и беззащитным. Анастейша сделала шаг к нему. Чонгук тихо сказал: — Осторожно. Не приказ. Предупреждение. Она услышала, но не остановилась. — Тэхён, он здесь, - сказала она. - Чимин здесь. Тэхён смотрел на Соён. — Она пыталась забрать его память. — Да. — Его брата. — Да. — То, что он доверил тебе. Эта фраза ударила её тоже. Потому что это была правда. Чимин доверил ей память, и именно через это память удалось удержать. Но Соён выбрала её как путь. Значит, всё, что Анастейша любит, всё, что ей доверяют, теперь может стать оружием против них. Тэхён сделал шаг к Соён. Температура вокруг упала так резко, что на каменной чаше выступил иней. Юнги поднял голову. — Тэхён. Сокджин тоже шагнул вперёд. — Брат. Слово повисло в воздухе. Тэхён остановился. Не из-за Юнги. Из-за Сокджина. Он медленно повернул голову. Сокджин стоял напротив него, среди стаи, но сейчас не выглядел чужим. В его глазах была та же боль - братская, старая, не умершая, только загнанная под годы молчания. — Не дай ей сделать из твоей любви оружие, - сказал Сокджин. Тэхён смотрел на него так, будто эти слова прошли через самую глубокую трещину. Анастейша почувствовала, как сердце сжалось. Это был первый раз, когда Сокджин открыто назвал то, что Тэхён, возможно, сам ещё боялся произнести. Любовь. Не обязательно к ней сейчас. К Чимину. К брату. К тем, кого можно потерять. Тэхён закрыл глаза. На секунду. Когда открыл, лёд в них ещё был. Но он не двинулся. Чонгук выдохнул так, будто только сейчас понял, что тоже задерживал дыхание. Соён смотрела на всех с холодным интересом. — Очень впечатляюще. Ночь, луна и кровь рассвета почти договорились. Жаль, что граница не слушает красивые речи. — Граница слушает правду, - сказала Анастейша. Соён повернулась к ней. — Ты всё ещё думаешь, что правда защитит тебя? — Нет. Я думаю, что ложь уже показала, как она нападает. Анастейша посмотрела на воду в чаше. Она всё ещё была тёмной, но больше не вращалась. Потом подняла мандарин, который всё это время оставался в кармане её пальто. Он помялся, кожура треснула, и в воздух вдруг вышел резкий сладкий запах. Чимин вздрогнул. Анастейша разломила кожуру пальцами. Запах стал сильнее. Живой. Человеческий. Невозможный для обряда, который хотел превратить память в пустое место. Она подошла к каменной чаше. Чонгук напрягся. — Анастейша. — Это моё, - сказала она. И бросила кусочек мандариновой кожуры в воду. Ничего не произошло сразу. Потом тёмная поверхность дрогнула. Один круг. Второй. Третий. И вода начала светлеть. Не магически ярко. Не вспышкой. Просто тьма стала распадаться, как чернила в проточной воде. Кожура плавала на поверхности - маленькая, оранжевая, смешная в своей обычности. Анастейша посмотрела на Соён. — Вы хотели отнять то, что делает его живым. Но оно не только в нём. Теперь оно в нас тоже. Чимин закрыл глаза. По его лицу прошла боль. Но потом он улыбнулся. Слабо. Настояще. — Очень драматично для мандарина, - прошептал он. Анастейша почти рассмеялась. Почти. И этого почти хватило, чтобы воздух в храмовом дворе снова стал дышащим. Соён молчала. Но теперь в её лице было не просто раздражение. Тревога. Потому что ритуал не сработал так, как должен был. Не потому, что кто-то оказался сильнее магией. А потому что связь, выбранная свободно, не поддалась чужому приказу. Намджун шагнул вперёд. — Совет окончен. Соён повернула к нему голову. — Вы не имеете права… — Имею, - сказал он. - Пока ты не объяснишь, почему обряд проявился именно после твоего колокола, стая не будет участвовать в твоих собраниях. Один из старших волков хотел возразить, но Сокджин поднял руку. — Я поддерживаю. Тэхён посмотрел на него. Сокджин не отвёл взгляда. С другой стороны Юнги сказал: — Клан тоже. Несколько ночнорождённых зашевелились, но он даже не повернулся. — Кто хочет спорить, может сначала объяснить, почему запах мандарина оказался честнее хранителей. Чимин тихо фыркнул. — Я официально прощаю тебе утреннюю грубость. — Мне всё равно. — Знаю. Поэтому и прощаю. Соён сжала трость. Очень сильно. Впервые Анастейша увидела на её лице не маску, не мягкость, не старшую уверенность. Злость. Настоящую. — Вы все совершаете ошибку, - сказала она. Анастейша ответила: — Нет. Мы просто перестали совершать вашу. После совета Чимина увели в школу. Не потому, что он не мог идти сам, а потому что Тэхён и Юнги почти молча решили, что он не будет делать вид, будто всё нормально. Чимин пытался шутить, но голос у него дрожал сильнее обычного. Когда он проходил мимо Анастейши, она снова взяла его за руку. — Помнишь? - спросила она тихо. Он посмотрел на неё. В его глазах всё ещё была тень пережитого ужаса. Но за ней - он. — Мандарины зимой, - сказал он. Она кивнула. — И Минхо. Чимин закрыл глаза на секунду. — И Минхо. Тэхён стоял рядом, неподвижный и слишком бледный. Когда Чимина увели, он остался во дворе храма, словно часть его тоже попытались вырвать и он не знал, как теперь двигаться. Анастейша подошла к нему. — Тэхён. Он не ответил. Смотрел на каменную чашу. Вода снова была прозрачной. На поверхности плавала мандариновая кожура. — Я почти потерял его, - сказал он. Голос был ровным. Слишком. — Но не потерял. — Благодаря тебе. — Благодаря тому, что он доверил мне память. — И ты удержала. Он наконец посмотрел на неё. В его глазах был не просто страх. Была вина. — Она использовала то, что он рассказал тебе. То, что стало между вами доверием. Значит, всё, что рядом с тобой становится живым, она может попытаться забрать. Анастейша почувствовала, как его слова повторяют её собственный страх. — Это не значит, что я должна остаться одна. — Нет. Но он сказал это слишком быстро. А потом замолчал. Она поняла. — Ты думаешь, что, если отойдёшь, мне будет безопаснее? Тэхён не ответил. И это было хуже любого «да». Анастейша шагнула ближе. — Не смей. Он посмотрел на неё. — Анастейша. — Нет. Ты сам говорил: не превращать страх в исчезновение. Не делай этого сейчас. Его лицо дрогнуло. Совсем немного. — Я не знаю, как иначе защитить. — Быть рядом. — Рядом с нами она бьёт точнее. — Без вас она ударит по мне напрямую. Он замолчал. За его спиной храмовый двор пустел. Люди расходились группами, но все делали вид, что не смотрят на них. Чонгук стоял чуть дальше, разговаривая с Намджуном, но Анастейша чувствовала: он слышит. И не вмешивается. Даёт им эту минуту. Тэхён смотрел на неё с такой болью, что ей захотелось дотронуться до его лица, как вчера в библиотеке. Но сейчас вокруг было слишком много людей, слишком много свежего страха. Поэтому она сказала словами: — Если ты уйдёшь, это будет не защита. Это будет потеря, которую ты сам подаришь Соён. Эти слова попали. Она увидела. Тэхён закрыл глаза. Долго молчал. Потом тихо сказал: — Я останусь. Всего два слова. Но они звучали как обещание, которое далось ему труднее любого признания. — Хорошо, - сказала она. — Но если она снова ударит через тебя… — Тогда мы снова будем разбираться, где моё, где эхо, где зов. — И если я испугаюсь? Она посмотрела на него мягче. — Тогда я напомню тебе, что ты здесь. Его взгляд стал совсем тихим. — Как ты напомнила Чимину. — Да. Он едва заметно кивнул. И в этот момент между ними снова появилась та самая близость - не романтическая в привычном смысле, а глубже. Почти болезненная. Он не поцеловал её. Не взял за руку. Но остался. И после такого дня это было почти больше. Чонгук подошёл, когда Тэхён отошёл к Чимину и Юнги. Анастейша заметила его тень раньше, чем услышала шаги. — Ты как? - спросил он. Она усмехнулась устало. — Плохой день для короткого ответа. — Тогда длинный. Она посмотрела на него. Чонгук стоял перед ней под серым небом, всё ещё напряжённый, но в его глазах было не только желание защищать. Там было уважение. Он видел, как она держалась. Видел, как бросила мандариновую кожуру в воду, как говорила Соён, как удерживала Чимина. И теперь смотрел не как на ту, кого нужно закрыть собой от мира. А как на ту, кто сама умеет стоять. — Мне страшно, - сказала она. - Я злюсь. Я боюсь за Чимина. За Тэхёна. За тебя. За родителей. И ещё я очень хочу домой, но уже не понимаю, где он. Чонгук слушал. Не перебивал. — Длинный ответ нормальный? - спросила она. Он кивнул. — Да. — А ты? — Я хотел её убить. Анастейша замерла. Он сказал это не красиво. Не оправдываясь. Просто честно. — Чонгук… — Не сделаю, - добавил он. - Не сейчас. Не так. Не потому, что она этого добивалась. Но хотел. Он отвернулся к лесу. — Когда дым потянулся к тебе после Чимина, я почти сорвался. — Но не сорвался. — Потому что ты кричала про друга. И я понял, что если побегу только злостью, могу стать ещё одной причиной, почему тебе придётся бояться. Анастейша почувствовала, как в груди стало тепло и больно. — Спасибо, - сказала она. — Не благодари за то, что я не сделал худшее. — Я благодарю за то, что ты выбрал не делать. Он посмотрел на неё. Слово «выбрал» осталось между ними. После всего, что они узнали, оно стало значить больше. Чонгук медленно выдохнул. — Я не хочу терять тебя. Слова прозвучали тихо. Так просто, что от них стало трудно дышать. — Я знаю, - сказала она. — Нет. Я не про то, что Соён может навредить тебе. Не только. Я не хочу потерять тебя из-за собственного страха. Из-за того, что буду хватать слишком крепко или злиться слишком громко, или однажды скажу что-то, после чего ты перестанешь видеть во мне тепло. Анастейша смотрела на него, и всё внутри становилось мягким. — Чонгук. — Я стараюсь, - сказал он. - Но сегодня я понял, что старания может быть мало. — Нет. — Что нет? — Старания не мало. Старание - это уже выбор. Он замолчал. Его глаза стали теплее, но в них всё ещё была боль. — Ты после всего ещё можешь говорить так? — Я после всего особенно хочу говорить так. Иначе она победит. Чонгук посмотрел на храм, где ещё стояла каменная чаша. — Тогда скажи мне ещё одну честную вещь. — Какую? Он не сразу спросил. Потом всё-таки произнёс: — Когда ты думала, кого можешь потерять, я был в этом списке? Анастейша почувствовала, как сердце сжалось. Не от неловкости. От того, насколько уязвимым был вопрос. Чонгук не просил признания. Не спрашивал, любит ли она. Не требовал выбора. Он спрашивал почти по-детски, почти больно: я уже достаточно важен, чтобы ты боялась? Она могла ответить легко. Но не стала. — Да, - сказала она. - Был. Он закрыл глаза. На секунду. Когда открыл, взгляд был совсем другим. Не счастливым. Нет, день не позволял счастья. Но что-то в нём стало тише, будто это «да» нашло место, которое он давно боялся показать. — Плохо, что мне стало от этого легче? - спросил он. — Нет. Мне тоже страшно от того, кому я стала важна. Он кивнул. — Значит, мы оба глупые. Она почти улыбнулась. — Зато честные. — Твоя любимая опасная вещь. — Похоже на то. Он сделал шаг ближе, но остановился на уважительном расстоянии. — Я буду рядом, - сказал он. - Не вместо твоего выбора. Не чтобы заменить всех. Просто рядом. Анастейша посмотрела на него. — Знаю. И это слово теперь было не ответом ради спокойствия. Она действительно знала. Вечером дома Анастейша долго не могла открыть тетрадь. Руки устали. Голова гудела. Внутри всё было переполнено: храм, колокол, Соён, тёмная вода, Чимин, потерянный запах мандаринов, голос Тэхёна, который почти стал льдом, лицо Чонгука, когда он признался, что хотел убить. Она сидела на кровати, не включая верхний свет. Только настольная лампа горела тёплым кругом на столе. За окном лес снова начал звучать. Птицы так и не вернулись, но ветер шевелил ветви, где-то скрипнул старый забор, вдалеке залаяла собака. Мир постепенно оживал, но осторожно, будто после болезни. На столе лежал мандарин. Чимин отдал ей второй, уже после совета. Сказал: «На случай, если миру снова понадобится терапия цитрусом». Сказал почти своим обычным тоном. Почти. И это «почти» было теперь маленькой победой. Анастейша очистила мандарин. Запах сразу наполнил комнату. Сладкий. Резкий. Живой. Она закрыла глаза и подумала о Минхо, которого никогда не знала, но чью память сегодня держала в руках через Чимина. Подумала о Лине, которая писала письмо в темноте и надеялась, что однажды девушка её рода прочитает правду. Подумала о Тэхёне, который хотел исчезнуть ради её безопасности, но остался. Подумала о Чонгуке, который хотел сорваться, но выбрал не стать страхом. Потом открыла тетрадь. Долго смотрела на пустую страницу. И написала: Сегодня Соён попыталась отнять не жизнь, а память. Не кровь, а запах дома. И я поняла: потеря начинается не всегда со смерти. Иногда она начинается с того, что у тебя забирают одну тёплую деталь, и вместе с ней рушится целый человек. Она остановилась. Пальцы дрожали. Но она продолжила: Чимин доверил мне свою боль, и сегодня эта боль стала нитью, за которую я смогла его удержать. Тэхён испугался так сильно, что едва не стал льдом, но остался. Чонгук разозлился так сильно, что едва не стал зверем, но выбрал не сорваться. А я впервые поняла: быть в центре этой истории - не значит быть самой сильной. Это значит помнить, что чужая любовь ко мне не должна превращаться в оружие против них. Она перечитала. Потом ниже добавила ещё одну строку: Зов - чужая рука на двери сердца. Но сегодня я узнала: если внутри достаточно живых голосов, дверь можно удержать закрытой. Анастейша положила ручку. За окном Хварён дышал темнотой. Внизу мама тихо разговаривала с отцом. На телефоне лежало сообщение от Чимина: «Мандарины помню. Учебником можешь не бить». От Чонгука - короткое: «Я у ворот завтра». От Тэхёна - всего одна строка: Я остался. Анастейша смотрела на эти сообщения, и сердце болело от того, как много в нём стало людей. Не просто чувств. Людей. Тех, кого можно потерять. И тех, ради кого хочется не дать страху открыть дверь. Она выключила лампу не сразу. Сначала съела дольку мандарина. Кисло-сладкий вкус заполнил рот, и ей вдруг показалось, что это тоже обещание. Пока она помнит вкус живого, Соён не получит её сердце без боя.