Там, где спит луна

Утро после совета было белым. Не светлым - именно белым. Хварён укрылся туманом так плотно, будто ночь не ушла, а просто сменила цвет. Дома за окнами казались размытыми пятнами, крыши исчезали в молочной дымке, деревья стояли неподвижно, как старые стражи, которым приказали молчать. Даже дорога к школе выглядела не дорогой, а полосой влажного камня, ведущей в неизвестность. Анастейша стояла у окна кухни и чистила мандарин. Медленно. Кожура снималась неровными кусками, под ногтями оставался резкий цитрусовый запах. Вчера этот запах удержал Чимина. Сегодня он стал почти якорем для неё самой. Если в доме пахло мандарином, значит, мир ещё не окончательно принадлежал тёмной воде, старым печатям и голосу Соён. На столе лежал телефон. Она уже три раза перечитала сообщения. От Чимина: Мандарины помню. Учебником можешь не бить. От Чонгука: Я у ворот завтра. И от Тэхёна: Я остался. Всего два слова. Но за ними чувствовалась такая тяжесть, что Анастейша почти не смогла уснуть. Я остался. Не «я в порядке». Не «не волнуйся». Не «до завтра». Он написал именно это, потому что знал: после вчерашнего она боялась не только Соён. Она боялась, что Тэхён снова решит исчезнуть ради её безопасности. Уйти в свою холодную благородность. Отступить, потому что рядом с ней стало опасно. Сделать из собственной боли красивую жертву и назвать это защитой. Но он остался. Пока. И это «пока» всю ночь лежало у неё под рёбрами. Мама вошла на кухню тихо, уже одетая, с собранными волосами и папкой под рукой. После вчерашнего она выглядела старше. Не слабее - наоборот, в ней появилось что-то более твёрдое, чем раньше. Но под глазами легли тени, а движения стали осторожнее, словно она боялась спугнуть хрупкую нормальность утра. — Ты ела? - спросила Елена. Анастейша подняла мандарин. — Считается? Мама посмотрела на неё так, как смотрят матери, когда хотят сказать «нет», но понимают, что сейчас главное - не спорить из-за завтрака. — Частично. — Очень дипломатично. — Я учусь. Анастейша чуть улыбнулась. Мама поставила чайник, потом оперлась ладонями о край стола. — Сегодня в школе будет усиленная охрана. Намджун сообщил утром. Стая будет по периметру, клан - внутри здания, но без открытого присутствия, чтобы не пугать учеников. — Слишком поздно для «не пугать». Елена посмотрела на неё. — Да. Короткое честное согласие прозвучало почти лучше любых попыток успокоить. Отец вошёл следом, застёгивая пальто. — Я всё ещё считаю, что идеальный вариант - увезти тебя в другой город. — Пап. — Я знаю. Не работает. Договоры, зов, древние силы, личный выбор, самостоятельность дочери. Я всё услышал. Но как отец официально оставляю за собой право ненавидеть всю ситуацию. Анастейша отломила дольку мандарина и положила в рот. Кисло-сладкий вкус разлился по языку. — Право принято. Отец подошёл ближе и вдруг обнял её одной рукой за плечи. Не долго. Не драматично. Просто прижал к себе на секунду, как будто проверял, здесь ли она. — Телефон включён, - сказал он тихо. - Если что-то не так - звони. Не думай, удобно ли. Не думай, успеем ли. Просто звони. — Хорошо. — И если кто-то из твоих… - он запнулся, явно подбирая слово между «мальчиков», «сверхъестественных друзей» и «потенциальных источников моего инфаркта», - если кто-то из них скажет, что всё под контролем, ты всё равно сначала звонишь нам. Анастейша не удержалась и улыбнулась. — Хорошо. Мама взяла папку. — Я сегодня останусь в архиве с госпожой Хан. Мы попробуем найти всё, что связано со вторым обрядом. Если Соён действует через потерю, нам нужно понять, что именно она может использовать. — И как защититься? - спросила Анастейша. Елена посмотрела на неё. — И как не дать ей заставить нас самим разрушить то, что мы пытаемся спасти. Эта фраза осталась с ней на всю дорогу к школе. У ворот стоял Чонгук. Как обещал. Он был в тёмной куртке, с руками в карманах, волосы чуть влажные от тумана. Утренний белый воздух обнимал его со всех сторон, но рядом с ним всё равно казалось теплее. На первый взгляд он выглядел собранным, почти спокойным, но Анастейша уже знала, куда смотреть: на напряжение в плечах, на линию челюсти, на то, как взгляд слишком быстро проверяет дорогу, деревья, школьные окна, её лицо. Сегодня в руках у него не было пакета. И она вдруг поняла, что рада. Не потому, что булочки перестали быть важными. Наоборот. Они стали слишком важными. Но сегодня забота Чонгука была не в выпечке. Она была в том, что он стоял у ворот раньше всех, в тумане, как живое обещание: я здесь. Когда машина остановилась, он подошёл ближе. Отец опустил окно. — Доброе утро. Чонгук коротко кивнул. — Доброе. — Я доверяю тебе провести её внутрь, - сказал отец. - Но если ты вдруг решишь героически погибнуть, защищая мою дочь, я буду очень недоволен. Чонгук моргнул. Анастейша закрыла лицо рукой. — Пап. Отец продолжил серьёзно: — Это не шутка. Никакого героического умирания. Ни от кого. Я уже устал от вашей подростково-древней трагичности. Чонгук посмотрел на Анастейшу, потом снова на отца. — Я постараюсь не умирать. — Слабое обещание. — Тогда не умру, - сказал Чонгук твёрже. Отец кивнул. — Уже лучше. Анастейша вышла из машины, чувствуя одновременно смущение и странное тепло. Отец умел довести до абсурда даже разговор об опасности, но именно это иногда спасало её от паники. Когда машина уехала, Чонгук повернулся к ней. — Твой отец странный. — Он переживает. — Всё равно странный. — Ты приносил мне булочки три дня подряд как эмоциональные предлоги. Не тебе судить. Он усмехнулся. Не широко, но по-настоящему. И от этого туман вокруг стал менее тяжёлым. — Справедливо. Они пошли к входу. Чонгук держался рядом, но не слишком близко. После вчерашней реки и храма между ними тоже изменилась дистанция. Она стала не меньше физически, а честнее. Его тепло больше не было случайным. Она знала, что он хочет быть ближе. Он знал, что она знает. И теперь каждый шаг рядом звучал чуть глубже. — Чимин уже внутри? - спросила Анастейша. — Да. С Хосоком и Юнги. Он говорит, что в порядке. — И? — Врёт. Анастейша сжала ремень сумки. — Плохо? Чонгук посмотрел на школьные окна. — Не так, как вчера. Но он будто держит себя руками изнутри. Это было очень точное описание. И очень не похожее на старого Чонгука, который, наверное, раньше сказал бы просто «нормально» или «выживет». — Ты стал внимательнее, - сказала она. Он бросил на неё взгляд. — Не говори так, будто я был камнем. — Ты не был камнем. — А кем? Она задумалась. — Стеной. Он усмехнулся без веселья. — Не уверен, что лучше. — Лучше. В стене можно найти дверь. Он замолчал. Она не сразу поняла, как сильно задела его. Потом Чонгук тихо сказал: — Ты уже нашла. Сердце дрогнуло. Она хотела ответить, но у входа заметила Чимина. Он стоял под навесом, в светлом пальто, с маленьким термосом в руках. Рядом Хосок что-то говорил ему с непривычно мягким выражением лица. Юнги стоял чуть дальше, опершись плечом о стену, и выглядел так, будто лично ненавидит весь туман за неудачный драматический эффект. Чимин увидел Анастейшу и улыбнулся. Улыбка была настоящей. Но слабой. Она подошла к нему быстрее, чем собиралась. — Мандарины? - спросила она вместо приветствия. Он поднял термос. — Чай с мандариновой кожурой. Госпожа Хан сказала, что это «для нервов». Я не стал уточнять, чьих именно. Анастейша выдохнула. — Ты помнишь? Чимин посмотрел на неё уже без улыбки. — Да. Всё. Иногда слишком ясно. Но помню. Она кивнула. Не стала обнимать. Не стала трогать. Просто стояла рядом. И Чимин, кажется, понял: она рядом не потому, что хочет убедиться в его нормальности, а потому что готова быть с ним, даже если нормальность сегодня не получается. — Тэхён? - спросила она тихо. Улыбка Чимина исчезла. Юнги отвёл взгляд в сторону. Чонгук тоже напрягся рядом. — Его нет, - сказал Чимин. Анастейша почувствовала, как сердце ухнуло вниз. — Что значит нет? — Он не пришёл. — Но он написал… — Я знаю. — Он обещал остаться. Чимин посмотрел на неё. В его глазах была усталость. — Иногда для Тэхёна «остаться» значит не уйти из жизни человека окончательно. Но физически исчезнуть на несколько часов он всё ещё считает допустимой формой эмоциональной самозащиты. Анастейша резко вдохнула. Холод, которого не было в воздухе, вдруг появился внутри. — Где он? Юнги ответил вместо Чимина: — Скорее всего, у старого озера. — Почему? — Потому что, когда Тэхён хочет убедить себя, что ему не больно, он идёт туда, где боль началась. Чонгук нахмурился. — Это небезопасно. Юнги посмотрел на него. — Спасибо за блестящее наблюдение. — Ты знал и не пошёл? — Я пошёл бы, если бы думал, что он позволит мне подойти. — А ей позволит? - Чонгук кивнул на Анастейшу. Юнги помолчал. — Вот в этом и проблема. Анастейша уже повернулась к дороге. Чонгук шагнул перед ней. — Нет. Она остановилась. — Чонгук. — Нет. Не одна. Не после вчерашнего. — Я не прошу одну. Он посмотрел на неё, будто готовился к спору. — Тогда я иду. — Нет, - тихо сказал Чимин. Чонгук резко повернулся к нему. — Почему? Чимин выглядел очень бледным, но голос оставался спокойным. — Потому что, если Тэхён сейчас там, куда, я думаю, он ушёл, он не выдержит тебя рядом. Не потому, что ненавидит. Потому что ты для него сейчас не только соперник. Ты доказательство, что Анастейше может быть тепло без него. И после вчерашнего это слишком больно. Чонгук сжал челюсть. Анастейша увидела, как ему неприятно это слышать. Но он не вспыхнул. Не сказал резкость. Только посмотрел на неё. — Тогда Чимин идёт с тобой. — Я пойду до тропы, - сказал Чимин. - Дальше она сама. — Нет, - повторил Чонгук. Анастейша подошла к нему ближе. — Ты вчера сказал, что будешь рядом не вместо моего выбора. — Это не выбор. Это опасность. — Это и есть выбор - не позволить страху решить за меня. Он смотрел на неё, и в его глазах боролось всё: желание защитить, страх потерять, ревность, уважение, злость на Тэхёна за то, что тот исчез, и злость на себя за то, что всё равно понимает. — Я ненавижу это, - сказал он тихо. — Знаю. — Очень. — Знаю. — Если через десять минут ты не ответишь на сообщение… — Я отвечу. — Не перебивай. Если не ответишь, я пойду. — Хорошо. — Серьёзно пойду. — Я поняла. Он выдохнул, будто каждое согласие давалось ему с болью. — И если он… Анастейша мягко перебила: — Он не навредит мне. Чонгук посмотрел ей в глаза. — Я боюсь не только этого. Она поняла. Он боялся, что Тэхён скажет что-то, что приблизит её к себе. Боялся, что ей снова станет холодно хорошо. Боялся, что она вернётся другой. Но не произнёс. И это было его уважением. — Я вернусь, - сказала она. Чонгук закрыл глаза на секунду. Потом кивнул. — Тогда иди. Не легко. Не спокойно. Но отпустил. Дорога к старому озеру начиналась за школой, но быстро уходила в сторону от привычных троп. Чимин шёл рядом первые несколько минут. Они молчали. Туман висел между деревьями, цеплялся за волосы, ложился влажными каплями на ресницы. Лес не был полностью беззвучным, как вчера утром, но его звуки всё ещё казались осторожными: треск ветки где-то далеко, шорох воды под корнями, редкий вздох ветра. Анастейша держала телефон в руке. На экране было открыто сообщение Чонгуку: Я иду. Всё нормально. Она отправила его сразу после того, как они свернули с дороги. Ответ пришёл почти мгновенно: Пиши каждые десять минут. Она не улыбнулась, но сердце стало теплее. Чимин заметил. — Он сейчас ходит кругами у ворот. — Знаю. — Возможно, пугает первоклассников выражением лица. — Чимин. — Что? Это полезная визуализация. Она выдохнула почти смех. Потом снова стала серьёзной. — Как он вчера был после…? Чимин понял без уточнений. — Тэхён? Она кивнула. Чимин смотрел вперёд, на тропу. — Очень тихий. А когда Тэхён слишком тихий, это хуже крика. Он помог мне дойти до школы, сидел рядом, пока госпожа Хан заставляла меня пить чай, потом долго молчал. Я сказал, что помню Минхо. Он кивнул. Я сказал, что помню мандарины. Он снова кивнул. Потом я сказал, что это не его вина. — И? — Он ушёл. Анастейша почувствовала, как сердце сжалось. — Он всегда так делает? — Раньше - да. — А теперь? Чимин посмотрел на неё. — Теперь пытается не делать. Поэтому и написал тебе. Я остался. Да. Теперь она понимала эти два слова ещё глубже. Он остался, даже когда хотел уйти. Но сегодня не выдержал быть среди всех, где Чимин ещё бледный, Чонгук рядом с ней, Соён где-то в деревне, а его собственный холод слишком близко к горлу. — Он злится? - спросила она. — Да. — На Соён? — На Соён. На себя. На договор. На то, что любит людей, которых можно отнять. Анастейша замерла. Чимин тоже остановился. Туман между ними стал плотнее. — Любит? - спросила она тихо. Чимин посмотрел на неё мягко, но без шутки. — Тэхён всегда любил. Просто долго называл это долгом, памятью, виной, осторожностью - чем угодно, чтобы не признавать, что сердце, которое давно не бьётся, всё равно может быть разбито. Она не знала, что сказать. — И меня? - вопрос сорвался слишком тихо. Чимин не ответил сразу. Потом сказал: — Это он должен сказать. Не я. Они пошли дальше. Через несколько минут тропа разделилась. Одна уходила к школьному склону, другая - вниз, к воде. Чимин остановился. — Дальше сама. Анастейша посмотрела на него. — Ты уверен? — Нет. Она почти улыбнулась. — Все сегодня не уверены и всё равно отпускают. — Мы развиваемся как персонажи. — Чимин. Он улыбнулся слабее. — Я буду здесь. Если почувствую зов - приду. Если ты крикнешь - приду. Если Чонгук сорвётся раньше времени - постараюсь задержать его хотя бы красивой речью секунд на пять. — Только пять? — Он очень мотивирован. Анастейша кивнула. Потом вдруг подошла и обняла его. Осторожно. Чимин сначала застыл, потом мягко обнял в ответ. Он был холодным, но уже не пугающе пустым. В его холоде снова было присутствие. — Я рада, что ты помнишь, - сказала она. Он чуть сжал её плечо. — Я тоже. Она отстранилась и пошла вниз. Одна. Старое озеро открылось не сразу. Сначала был только туман и запах воды. Потом между деревьями появилась гладкая серебристая поверхность, почти неподвижная, как зеркало, которое давно перестало отражать лица и теперь отражало только память. Берег был заросший, камни влажные, трава высокая и тёмная. У самой воды стоял старый деревянный пирс - полуразрушенный, с проваленными досками и почерневшими перилами. Его край уходил в туман, будто не заканчивался, а растворялся. Тэхён стоял на пирсе. Спиной к ней. В тёмном пальто, неподвижный, он почти сливался с озером и утренней белизной. Только чёрные волосы и тонкая линия плеч отделяли его от пейзажа. Вокруг него воздух казался холоднее. На досках пирса выступил иней, хотя утро было просто сырым, не морозным. Маленькие ледяные кристаллы покрывали перила, тонкие травинки у воды, даже паутину между двумя ветками. Анастейша остановилась на берегу. Сердце билось быстро. Но это было её. Моё. — Тэхён, - сказала она. Он не повернулся. — Не подходи ближе. Голос был тихим. Но в нём не было привычной мягкости. Он был хрупким, как лёд на тонкой воде. Анастейша сделала вдох. — Почему? — Потому что я не знаю, что сейчас во мне сильнее. Она смотрела на его спину. — Злость? — Да. — Страх? — Да. — Голод? Он молчал. И это молчание стало ответом. Анастейша почувствовала, как по коже прошёл холод. Не от него - от правды. Тэхён никогда не говорил с ней об этом так прямо. О своей природе. О том, что его контроль - не украшение, не стиль, не вечная печаль, а ежедневное усилие. После вчерашней атаки на Чимина, после боли, после страха потерять друга, после того как магия ударила через память и попыталась перейти к ней, в нём поднялось всё сразу. И он ушёл сюда не потому, что хотел быть драматичным. А потому, что боялся. За неё. — Ты хотел крови? - спросила она тихо. Он резко повернул голову, но не полностью. — Не твоей. Ответ прозвучал быстро. Почти отчаянно. — Соён? Его пальцы сжались на перилах. Иней пополз по дереву дальше. — Её. Тех, кто помогал ей. Любого, кто знал и молчал. Анастейша не двигалась. — Это не делает тебя чудовищем. Он горько усмехнулся. — Ты не видела, что было внутри меня. — Тогда расскажи. — Нет. — Почему? Он наконец повернулся. И она увидела его лицо. Тэхён был прекрасен, но сейчас эта красота пугала. Не её, нет. Скорее тем, насколько рядом с ней стояла боль. Кожа почти белая, губы без цвета, глаза тёмные, но в глубине их будто светился холодный синий отблеск. Лицо спокойное, но слишком неподвижное, как у человека, который держит себя на краю и знает: одно неверное слово и край треснет. — Потому что я не хочу, чтобы ты знала, каким я могу быть, когда мне страшно за тех, кого я люблю, - сказал он. Слово «люблю» прозвучало не как признание ей. Но оно всё равно ударило. Он сказал его о Чимине. О людях, которых можно отнять. О боли, которую больше не мог прятать за долгом. Анастейша сделала шаг ближе. Лёд хрустнул под её ботинком. — Не подходи, - повторил он. — Я слышала. — Тогда почему? — Потому что ты сейчас опять решаешь, что мне можно знать, а что нет. Его взгляд дрогнул. — Я пытаюсь защитить тебя. — От правды о тебе? — Да. — Значит, не надо. Он смотрел на неё так, будто она каждый раз выбирала самый трудный путь и называла это честностью. — Анастейша. — Я не подойду вплотную, если ты не хочешь. Но я не уйду только потому, что тебе страшно быть увиденным. Он закрыл глаза. На секунду. Когда открыл, в них было столько усталости, что ей стало больно. — Я вчера хотел убить её. — Чонгук тоже. Тэхён замер. — Он сказал тебе? — Да. — Конечно, сказал. Не ревность. Горечь. Анастейша услышала и не дала ей спрятаться. — Он сказал, потому что ему было страшно от себя. Ты сейчас делаешь то же самое. Тэхён посмотрел в сторону озера. — Я хуже. — Не говори так. — Я старше. Сильнее. Холоднее. Я знаю, как причинять боль так, чтобы она длилась долго. Я знаю, куда ударить, чтобы человек не умер сразу, но уже никогда не был прежним. Я умею быть тихим, когда внутри хочу разрушать. Это не благородство, Анастейша. Это опыт. Слова падали между ними тяжело. Озеро молчало. Туман стоял вокруг, как стена. — И вчера, - продолжил он, - когда Соён взяла память Чимина, я на секунду хотел не остановить её. Я хотел, чтобы она поняла, что такое потеря. Хотел взять у неё что-нибудь такое же живое и вырвать медленно. Не ради справедливости. Ради боли. Анастейша не перебивала. Ему нужно было сказать это до конца. — А потом ты позвала меня, - его голос стал ниже, - и я увидел твоё лицо. Ты боялась за Чимина. За меня. За всех. И я понял, что если сделаю шаг, то стану частью её обряда. Она ведь этого хотела. Чтобы наша любовь стала оружием. Чтобы страх сделал за неё то, что договор уже не может. Он усмехнулся. Почти беззвучно. — И знаешь, что самое страшное? — Что? — Часть меня всё равно хотела сделать этот шаг. Анастейша стояла на краю пирса. Ветер поднял её волосы, рыжие пряди упали на лицо. Она не убрала их сразу. Смотрела на Тэхёна и чувствовала не страх перед ним, а страх за него. Он так долго строил себя из контроля, что любая трещина казалась ему доказательством чудовища. Но ей эта трещина говорила другое. Он не был пустым. Он был переполненным. — Ты не сделал, - сказала она. Тэхён посмотрел на неё. — Этого мало. — Нет. Это выбор. Он молчал. — Чонгуку я сказала то же самое, - добавила она. - Он хотел сорваться, но не сорвался. Ты хотел сделать шаг, но остановился. Вы оба думаете, что выбор - это когда в тебе нет тьмы или зверя. А я вижу другое. Выбор - это когда они есть, но ты всё равно не отдаёшь им руль. Он смотрел на неё так, будто её слова медленно ломали не его, а стену вокруг него. — Ты говоришь так, будто веришь, что меня можно спасти. Анастейша покачала головой. — Нет. В его глазах мелькнула боль. Она сразу продолжила: — Я говорю так, будто ты не вещь, которую надо спасать. Ты человек, который должен перестать наказывать себя за то, что всё ещё чувствует. Тэхён опустил взгляд. Иней на перилах перестал ползти. Не исчез. Но остановился. — Я давно не человек, - сказал он. — Лина писала, что тех, кого называли ночью и луной, всё равно надо выбирать не как стороны. А как тех, рядом с кем остаёшься собой. Она не писала «человек» в смысле тела. Она писала про то, что внутри. Он не ответил. Анастейша сделала ещё один шаг. Теперь между ними оставалось несколько метров и старые доски пирса. — Ты вчера остался, - сказала она. - Сегодня ушёл. Это правда. Но я пришла, а ты не прогнал меня так, чтобы я поверила. Значит, часть тебя всё ещё хочет, чтобы я осталась. Тэхён закрыл глаза. Его лицо дрогнуло. Не сильно. Но достаточно. — Хочет, - сказал он. Тихо. Почти без голоса. Анастейша почувствовала, как сердце сделало болезненный удар. — Тогда скажи это. Он открыл глаза. — Что? — Не красивее. Не безопаснее. Не так, чтобы это звучало как право. Просто скажи. Он смотрел на неё долго. Туман шевелился между ними, как дыхание озера. И наконец Тэхён произнёс: — Останься. Одно слово. Не приказ. Не просьба на коленях. Признание. Анастейша подошла ближе. На этот раз он не сказал «не подходи». Она остановилась перед ним, оставив между ними шаг. Холод от него был сильным, но уже не обжигающим. Он больше не расширялся. Не захватывал пирс. Просто жил вокруг него, как след боли, которая ещё не успела отступить. — Я здесь, - сказала она. Тэхён смотрел на неё так, будто эти два слова держали его лучше, чем любые клятвы. — Я думал, что если Чимин забудет Минхо, это будет моя вина. — Почему? — Потому что я не защитил его тогда. Не защитил вчера. Всё повторяется, только имена меняются. — Нет. — Ты не знаешь. — Знаю достаточно. Чимин живёт с этой памятью не потому, что ты всё сделал правильно. А потому, что кто-то рядом всё ещё помнит вместе с ним. Вчера это была не только твоя задача. И не только моя. Мы все удержали его. Тэхён тихо сказал: — Ты удержала. — Потому что он доверил мне. А доверие не появляется из воздуха. Он доверяет мне, потому что ты и он позволили мне быть рядом. Его взгляд стал совсем тёмным. — Рядом с нами опасно. — Рядом с кем угодно стало опасно, как только Соён решила использовать потерю. — Именно. — Но если я уйду от всех, кого люблю, чтобы никто не пострадал, она победит без обряда. Слово «люблю» вылетело раньше, чем она успела его взвесить. Не как признание ему. Но как правда о её мире. Тэхён услышал. Конечно, услышал. Его лицо изменилось так едва заметно, что кто-то другой не понял бы. Но Анастейша поняла: он вцепился в это слово, как в край страницы, которую боялся читать до конца. — Кого любишь? - спросил он тихо. Вопрос был опасным. И честным. Анастейша могла отступить. Но после всего - после письма Лины, после тёмной воды, после Чимина, после реки, после почти-поцелуев - отступление казалось ещё одной ложью. — Не так просто, как тебе хочется услышать, - сказала она. Он не отвёл взгляд. — Я знаю. — Я люблю родителей. Чимина - как друга, очень. Уже слишком, чтобы не бояться. Чонгука… - она остановилась. Тэхён замер. И это было больно видеть. Она продолжила, потому что нельзя было быть честной наполовину: — Чонгук мне дорог. Очень. Рядом с ним мне тепло, и я не могу сделать вид, что это ничего не значит. Тэхён закрыл глаза. Но не ушёл. Не исчез. Не отвернулся. Анастейша почувствовала, как собственные глаза начинает щипать. — А рядом с тобой, - сказала она тише, - я чувствую, что во мне есть глубина, которой я раньше боялась. Ты смотришь так, будто видишь не только меня сегодняшнюю, а всё, что я могу стать, если не сбегу от себя. И это тоже не ничего. Он открыл глаза. В них была боль. И свет. Очень слабый, почти невозможный в таком холоде. — Это не ответ, - сказал он. — Нет. — Но это правда. — Да. Тэхён медленно выдохнул. — Я хотел бы быть тем, про кого ты не сомневаешься. — Я знаю. — И я ненавижу, что не могу ненавидеть его. Она поняла. Чонгука. — Почему не можешь? Тэхён посмотрел в сторону берега, туда, где туман скрывал тропу. — Потому что он отпустил тебя ко мне сегодня, хотя всё в нём было против. Потому что вчера не сорвался, когда мог. Потому что он смотрит на тебя так, будто ты не ключ и не спасение, а дом, к которому страшно подойти грязными руками. Эти слова ударили мягко и больно. Анастейша не ожидала услышать такое от Тэхёна. — Ты видишь его лучше, чем думаешь, - сказала она. — Это не облегчает. — Знаю. — Но делает правду чище. Она опустила взгляд. На пирсе между ними лежал тонкий иней. Он постепенно таял по краям. — Тэхён. — Да? — Ты тоже не ключ. Не ночь. Не сторона договора. Не тот, кто должен быть благороднее всех, чтобы заслужить право остаться. Он смотрел на неё. — А кто? Она сделала ещё полшага ближе. — Тот, кто вчера испугался за друга. Тот, кто пишет строки в тетрадях, потому что иначе боль не помещается внутри. Тот, кто хотел поцеловать меня, но остановился, чтобы не сделать мой выбор тяжелее. Тот, кто сегодня ушёл к озеру, потому что не знал, как быть увиденным в ярости. Его губы дрогнули. Не улыбкой. Сдержанным отчаянием. — И это не отталкивает тебя? Анастейша покачала головой. — Это делает тебя настоящим. На этот раз он сам сократил расстояние. Медленно. Так, чтобы она могла отступить. Она не отступила. Тэхён остановился совсем близко. Холод от его тела коснулся её кожи, но под ним было другое - напряжение, желание, страх, жизнь, которая в нём всё ещё существовала не как пульс, а как выбор. Он поднял руку. Остановился у её лица. — Можно? Сердце сжалось. Как много было в этом слове. После всего он всё ещё спрашивал. Даже сейчас, когда его мир трещал, когда он боялся себя, когда любовь и страх почти рвали его изнутри. — Можно, - прошептала она. Его пальцы коснулись её щеки. Холодно. Но не как вчера в классе. Сегодня прикосновение дрожало. Не физически, почти незаметно, но она почувствовала: Тэхён не прячет полностью, как ему страшно. Анастейша накрыла его руку своей. — Я не боюсь тебя сейчас, - сказала она. — А если должна? — Я сама решу, когда должна. Он закрыл глаза, и его лоб почти коснулся её лба. Почти. Они стояли так несколько секунд, и мир вокруг стал озером, туманом и дыханием, которое было только у неё, но почему-то казалось общим. — Я начинаю любить тебя, - сказал Тэхён. Слова были такими тихими, что туман мог бы их спрятать. Но Анастейша услышала. И сердце остановилось. Не потому, что она не ждала. А потому что всё равно невозможно быть готовой к моменту, когда человек, который так долго говорил вокруг чувства, наконец называет его почти прямо. Начинаю. Он оставил ей пространство даже здесь. Не «люблю» как требование. Не «ты должна ответить». Не «выбери меня». Начинаю любить. Как признание дороги, на которой он уже стоит, но не заставляет её идти рядом. У Анастейши защипало глаза. — Тэхён… — Не отвечай, - сказал он сразу. - Пожалуйста. Не сейчас. Я не сказал это, чтобы получить ответ. Я сказал, потому что если снова спрячусь за красивой тишиной, то она станет ещё одной ложью. Она смотрела на него сквозь слёзы. — Тогда я тоже скажу правду. Он замер. — Я не знаю, люблю ли я тебя так же. Ещё не знаю. Но я знаю, что ты стал частью меня. Не договором. Не зовом. Не тайной. Ты. И если ты исчезнешь, это будет потеря. Тэхён медленно выдохнул. И в этом выдохе было столько боли и облегчения, что она сама не выдержала. Она обняла его. Первая. Осторожно, но ясно. Руки легли на его плечи, лицо уткнулось в холодную ткань пальто. Тело сначала вздрогнуло от холода, но она не отступила. Тэхён застыл, словно не знал, имеет ли право принять это. Потом его руки осторожно сомкнулись у неё на спине. Не крепко. Не удерживая. Обнимая так, будто он забыл, как это делают, и учится заново. Анастейша закрыла глаза. Он был холодным. Очень. Но внутри этого холода она чувствовала не пустоту, а человека, который слишком долго стоял один у своего старого озера и наконец позволил кому-то увидеть его не красивым, не сильным, не благородным. Настоящим. — Не исчезай, - прошептала она. Его пальцы едва заметно сжались на ткани её пальто. — Я останусь. — Не только сообщением. — Не только. Они стояли так, пока туман вокруг озера медленно двигался, пока иней на перилах пирса таял, пока где-то далеко, впервые за утро, не крикнула птица. Одна. Слабо. Но живо. Тэхён услышал тоже. Он отстранился первым, но не резко. Его руки отпустили её сразу, как только она чуть двинулась. На лице всё ещё была боль, но она уже не казалась ледяной стеной. Скорее раной, которую он наконец перестал закрывать ладонью. Анастейша достала телефон. Чонгук уже написал три сообщения. Прошло десять минут. Ответь. Анастейша. Она быстро набрала: Я в порядке. Он тоже. Скоро вернусь. Ответ пришёл почти сразу: Хорошо. И через несколько секунд: Я всё равно злюсь. Она почти улыбнулась сквозь остатки слёз. Показала экран Тэхёну. Он прочитал. И неожиданно в его глазах мелькнуло что-то похожее на мягкую грусть. — Он честный. — Да. — Это трудно ненавидеть. — Я знаю. Тэхён посмотрел на озеро. — Я должен сказать ему спасибо. Анастейша удивилась. — За что? — За то, что отпустил тебя сюда, когда сам хотел прийти. Она смотрела на него и снова чувствовала, как сердце становится слишком полным. — Это будет странный разговор. — У нас странная жизнь. — Справедливо. Тэхён почти улыбнулся. И эта почти-улыбка после всего была как первая тонкая трещина света в белом тумане. Когда они вернулись к тропе, Чимин всё ещё ждал. Он сидел на поваленном стволе, держа в руках термос, и выглядел так, будто собирался сделать вид, что всё под контролем, даже если контроль давно ушёл пить чай в другое место. Увидев Тэхёна, он поднялся. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Потом Чимин сказал: — Если ты ещё раз сбежишь к озеру без предупреждения, я начну оставлять мандарины в твоих карманах. Тэхён молчал. Анастейша вдруг поняла, что он не знает, как ответить. Потому что Чимин шутил. А под шуткой было: я испугался. Тэхён сделал шаг к нему. — Прости. Чимин замер. Шутка исчезла с его лица. Тэхён продолжил, голос был тихим, но ровным: — Я испугался. За тебя. За неё. За себя. И ушёл, потому что решил, что так будет безопаснее. Это было неправильно. Чимин смотрел на него так, будто эти слова значили больше, чем должны были значить для постороннего. Но они были не для постороннего. Они были для друга, который вчера почти потерял память. — Да, - сказал Чимин. Без мягкости. Честно. — Было неправильно. Тэхён кивнул. — Знаю. — Но ты вернулся. — Да. Чимин долго молчал. Потом протянул ему термос. — Чай с мандариновой кожурой. От нервов. Не спрашивай, чьих. Тэхён посмотрел на термос. Потом взял. И в этом маленьком жесте было примирение не после большой ссоры, а после большого страха. Анастейша смотрела на них и чувствовала, как внутри становится тепло. Не всё было исправлено. Но что-то удержали. Снова. Когда они подошли к школе, у ворот действительно стоял Чонгук. Не ходил кругами, хотя, судя по вытоптанному участку мокрой земли, до этого ходил. Хосок стоял рядом и, по виду, пытался его отвлекать, но явно без успеха. Намджун был чуть дальше, разговаривал с Сокджином. И это было новым: альфа стаи и брат Тэхёна стояли рядом без прежней острой враждебности, будто вчерашний совет сдвинул что-то не только в сердцах подростков, но и в старших линиях. Чонгук увидел их. Сначала Анастейшу. Потом Тэхёна рядом с ней. Его лицо стало напряжённым. Но он не сорвался. Не подошёл резко. Просто ждал, пока они сами приблизятся. Анастейша остановилась перед ним. — Я вернулась. Чонгук посмотрел на неё. — Вижу. Голос был глухой. Тэхён сделал шаг вперёд. Чонгук сразу перевёл взгляд на него. Воздух между ними натянулся. Хосок перестал улыбаться. Чимин замер рядом. Анастейша почувствовала, как сердце снова готовится к старой борьбе. Но Тэхён сказал: — Спасибо. Чонгук нахмурился. — За что? — За то, что отпустил её. Пауза стала такой глубокой, что даже туман, казалось, остановился. Чонгук смотрел на него с недоверием. — Я не для тебя это сделал. — Знаю. — И не потому, что мне понравилось. — Знаю. — Я всё ещё злюсь. — И это тоже знаю. Анастейша почти не дышала. Тэхён выдержал его взгляд. — Но ты всё равно сделал. Поэтому спасибо. Чонгук молчал долго. Потом отвёл взгляд в сторону, сжал челюсть и сказал: — Не заставляй её бегать за тобой каждый раз, когда тебе больно. Тэхён принял удар. Не оправдался. — Постараюсь. — Нет. Не «постараюсь». Делай. В голосе Чонгука снова появилось тепло, спрятанное в грубости. Только теперь оно было направлено не на Анастейшу. А, странным образом, на Тэхёна тоже. Не как дружба. Пока нет. Но как признание: ты важен ей, значит, не ломайся так, чтобы она резалась о твои осколки. Тэхён медленно кивнул. — Буду делать. Чимин тихо прошептал Анастейше: — Исторический момент. Они общаются без угроз. Хосок, услышав, так же тихо ответил: — Я почти горжусь нашим межвидовым развитием. Анастейша не выдержала и тихо рассмеялась. Все посмотрели на неё. И это было странно: после тумана, озера, признания, страха, напряжения у ворот - её смех прозвучал как что-то невероятно живое. Чонгук смотрел на неё, и его лицо смягчилось. Тэхён тоже смотрел. И в его взгляде больше не было только боли. Была тихая решимость. Остаться. По-настоящему. День прошёл не как обычный школьный день, а как длинная пауза после сильного удара. Уроки шли, но все будто понимали: главное происходит не на доске и не в тетрадях. Чимин сидел рядом с Анастейшей, время от времени открывал термос и морщился от вкуса чая, хотя утверждал, что «страдание тоже может быть терапевтическим». Чонгук несколько раз проходил мимо класса, делая вид, что это случайно. Тэхён был на месте, у окна, но теперь не казался исчезающим. Он действительно остался. Иногда Анастейша ловила его взгляд. Не долгий. Не требовательный. Но настоящий. После уроков госпожа Хан собрала их в библиотеке - Анастейшу, Чимина, Тэхёна, Чонгука, Хосока, Юнги, Намджуна, Сокджина и Елену. Отец тоже пришёл, хотя честно признался, что «всё ещё предпочёл бы родительское собрание по математике». На столе лежали копии письма Лины и новая схема, которую Елена составила ночью. — Второй обряд не забирает память случайно, - объяснила она, водя карандашом по бумаге. - Он ищет то, что связывает носительницу крови рассвета с другими. Не обязательно романтическую любовь. Любую живую связь, которая делает её сердце открытым. — То есть дружба тоже, - сказал Чимин. Елена кивнула. — Да. Он тихо вздохнул. — Чувствую себя польщённым и проклятым одновременно. Юнги сухо сказал: — Это твой обычный образ. Чимин приложил руку к груди. — Спасибо за поддержку. Елена продолжила: — Но вчера произошло важное. Связь не разрушилась. Наоборот, она стала защитой. Соён, возможно, рассчитывала, что Анастейша испугается и откроет зов, чтобы вернуть память Чимина. Но она использовала не зов. Она использовала своё знание, свою волю и то, что Чимин сам доверил ей. — Значит, доверие может защищать, - сказала Анастейша. — Да, - ответила мама. - Если оно свободное. Не вырванное. Не навязанное. Намджун задумчиво посмотрел на Сокджина. — Старые границы строили на запретах. Может, поэтому они трескаются. Сокджин ответил тихо: — А новые, возможно, придётся строить на том, что мы слишком долго считали слабостью. Тэхён поднял глаза. Братья снова посмотрели друг на друга. На этот раз не так болезненно, как раньше. Всё ещё сложно. Но между ними появилась тонкая тропа. Анастейша заметила это и почувствовала, как внутри стало теплее. Не всё в этой истории было только о её сердце. Возможно, её появление не создавало любовь и боль с нуля. Оно просто заставляло старые чувства выйти из тени. — Соён не остановится, - сказал Чонгук. Елена кивнула. — Нет. — Тогда кого она выберет следующим? В комнате стало тихо. Вот вопрос, которого все боялись. Анастейша посмотрела на каждого. На Чимина, который ещё держал термос обеими руками. На Тэхёна, у которого холод уже не расползался, но всё ещё жил под кожей. На Чонгука, напряжённого, готового стоять у любой двери. На родителей. На Сокджина и Намджуна. На Хосока, у которого свет в глазах сегодня стал серьёзнее. На Юнги, который казался равнодушным только тем, кто совсем не умел смотреть. — Она выберет того, через кого я сильнее испугаюсь, - сказала Анастейша. Никто не возразил. Потому что это было правдой. — Тогда нужно сделать так, чтобы страх не оставался у тебя внутри один, - сказал Чимин. Анастейша посмотрела на него. Он улыбнулся слабо. — Ты вчера держала мою память через себя. Теперь мы будем держать твой страх через нас. Чонгук кивнул. — Говори сразу. Любое ощущение. Даже если кажется глупым. Тэхён добавил: — Особенно если кажется чужим. Елена посмотрела на дочь. — Моё, эхо, зов. Анастейша повторила: — Моё, эхо, зов. И впервые эта формула прозвучала не как способ выжить одной. А как общий язык. Их маленькая защита против чужого обряда. Вечером, когда Анастейша вернулась домой, туман наконец рассеялся. Небо над Хварёном было тёмным и чистым. Между соснами виднелись первые звёзды, бледные, редкие, но настоящие. В комнате пахло мандариновой кожурой и бумагой. На столе лежала деревянная лиса, рядом — тетрадь, телефон и долька мандарина, которую она почему-то оставила на салфетке, как маленький знак памяти. Она открыла тетрадь. Писать было трудно. Не потому, что слов не было. Их было слишком много. Она долго держала ручку над страницей, вспоминая белое утро, озеро, иней на перилах, лицо Тэхёна, когда он сказал «я начинаю любить тебя». Вспоминая Чонгука у ворот, его «я всё равно злюсь», и то, как он всё равно отпустил. Вспоминая Чимина с термосом, Юнги с его колкими фразами, Сокджина, который назвал любовь любовью, когда Тэхён сам ещё боялся. Потом написала: Сегодня холод признался, что боится сердца. Не моего только - своего. Он боялся, что ярость сделает его чудовищем, что любовь сделает его слабым, что потеря снова докажет: лучше не привязываться. Но он остался. Не идеально. Не сразу. Но остался. Она остановилась. Пальцы дрожали. Ниже добавила: Чонгук отпустил меня к нему, хотя это ранило. Тэхён поблагодарил его, хотя это тоже ранило. И я вдруг поняла: настоящая любовь, возможно, начинается не там, где кто-то побеждает. А там, где каждый старается не превратить своё чувство в клетку для другого. Она перечитала и долго смотрела на последние слова. Потом написала ещё одну строку - самую честную: Я не знаю, кого выберу. Но сегодня я впервые увидела, что выбор будет не между холодом и теплом. Он будет между двумя людьми, которые учатся любить меня свободной. И, может быть, именно поэтому мне так страшно. Телефон тихо завибрировал. Сообщение от Чимина: Мандариновый чай ужасен. Но я всё ещё помню. От Чонгука: Завтра всё равно буду у ворот. Даже если ты скажешь, что не надо. Особенно тогда. И через минуту от Тэхёна: Я не исчез. Я дома. Анастейша смотрела на экран и чувствовала, как сердце болит. Но это была не та боль, которую Соён могла легко превратить в зов. Эта боль была живой. В ней были голоса, лица, память, доверие, злость, забота и выбор. Она ответила каждому. Чимину: Чай потерпи. Учебник всегда готов. Чонгуку: Знаю. И почему-то рада. Тэхёну: Спасибо, что остался. Потом выключила лампу и легла, оставив тетрадь открытой на столе. За окном Хварён наконец перестал быть белым и стал ночным. Лес дышал тихо. Где-то далеко, у старого озера, возможно, таял последний иней на пирсе. Где-то у границы Чонгук, наверное, снова проверял дорогу. Где-то в доме Ким Тэхён сидел над тетрадью и учился не исчезать. Анастейша закрыла глаза. И перед сном впервые подумала не о том, кого Соён попытается отнять. А о том, что теперь у неё есть те, кто будут держать дверь сердца вместе с ней. И это значило: страх всё ещё может постучать. Но войти ему будет гораздо труднее.