𝟷𝟽 𝚂𝙿𝚁𝙸𝙽𝙶𝚂

Никогда не любила аэропорты. Они слишком похожи на вокзалы. Только вместо поездов самолёты увозят тебя гораздо дальше. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как по взлётной полосе ползёт наш самолёт. Рейс Франкфурт - Денвер. Америка. Даже мысленно это слово звучало неправильно. Я не хотела туда. Не хотела оставлять Хайдельберг. Не хотела снова собирать жизнь в чемоданы. Не хотела в очередной раз прощаться с людьми, которых уже никогда не увижу. Но в нашей семье желания редко что-то меняли. Папа был военным. Военные не выбирают, где жить. Они просто получают приказ. Потсдам. Киль. Нюрнберг. Хайдельберг. Теперь Литтлтон. Четвёртый переезд за восемь лет. Мама коснулась моего плеча. - Пора. Я молча поднялась. Последний взгляд на терминал. На немецкие вывески. На людей, говорящих на родном языке. Я жила здесь всю жизнь. Да, мы переезжали из города в город, но никогда раньше я не думала, что однажды придётся прощаться с самой Германией. Когда самолёт коснулся полосы аэропорта Денвера, небо уже затянули тяжёлые серые тучи. Папа выглянул в иллюминатор. - Похоже, нас встречает дождь. Я тихо усмехнулась. - Отличное начало новой жизни. Через час мы уже ехали по мокрой трассе. Я сидела сзади, прислонившись лбом к холодному стеклу. Капли дождя медленно стекали вниз, размывая незнакомые дороги, вывески и бесконечные американские флаги. В машине пахло новым салоном и мокрой одеждой. Папа рассказывал маме о человеке, который помог найти этот дом. Они когда-то вместе служили. Кажется, очень давно. Я почти не слушала. Минут через 20 машина свернула с трассы. Чёрная деревянная вывеска появилась неожиданно. WELCOME TO LITTLETON Я проводила её взглядом, пока она не исчезла в зеркале заднего вида. Это чужое место. Чужая страна. Меня ничего здесь не ждёт. Я окончу школу и вернусь обратно в Германию. Папа что-то рассказывал про местные дороги, про горы, про то, как здорово что отсюда недалеко до Денвера. Мама иногда отвечала, а я делала вид, что меня это совершенно не касается. Потому что не касалось. Это был не мой выбор. - Ну вот, - с улыбкой сказал папа. - Наш новый дом. Я посмотрела на него, потом снова в окно. - Симпатичный. Он сразу понял, что я соврала. - Не нравится? - Я ещё не решила. Папа всегда был уверен, что ко всему можно привыкнуть. Он говорил это после каждого переезда. И каждый раз оказывался прав. К сожалению. Он первым вышел из машины и тут же потянулся. - Староват я уже для таких перелётов. - Тебе сорок восемь. - Вот именно. Почти дедушка. - Пап... - Что? - Не говори так. Ты не старый. Он рассмеялся. - Это сейчас был комплимент? Он улыбнулся так, будто только что выиграл спор. Наверное, именно поэтому я всегда была папиной дочкой. С ним было легко. Он никогда не заставлял меня делать вид, что всё хорошо. Просто каким-то образом умел сделать так, чтобы становилось чуть легче. Мама уже открыла багажник. - Эрика, возьми свои вещи. Она сказала это совершенно спокойно и холодно. Как всегда. Ни раздражения. Ни нежности. Просто просьба. Я давно перестала искать в её голосе что-то ещё. Первым делом я достала свою фотосумку. - Жива? - спросил папа. Я расстегнула молнию и сразу увидела камеру. - Жива. - Ну и отлично. Он знал, что это первое, что я бы проверила. Иногда мне казалось, что папа понимает меня лучше, чем я сама. Я повесила фотоаппарат на плечо и только тогда подняла голову. Дом был... красивый. Не такой, как в Германии. Совсем другой. Белые стены, деревянная веранда, большое окно на втором этаже и запах свежей краски, который чувствовался даже с улицы. Я всё ещё не хотела здесь жить, но фотографию всё равно сделала. Наверное, это привычка. Или надежда, что однажды этот снимок станет для меня чем-то большим, чем просто фотография первого дня в очередном новом городе. Я убрала фотоаппарат обратно в сумку и, подхватив рюкзак, вошла в дом. Внутри было непривычно тихо. Не той домашней тишиной, когда все заняты своими делами, а пустой. Каждый шаг отдавался эхом, будто дом ещё не решил, принимать нас или нет. Пол был застелен светлым ковролином. На стенах ни одной фотографии, ни одной полки, ни одной мелочи, которая делала бы его чьим-то. Всего лишь большая коробка из дерева и гипсокартона. - Второй этаж твой, - сказал папа, занося сразу две коробки. - За исключением чердака, туда сложим коробки. - Тут есть чердак? - Есть. Я сразу оживилась. - Правда, мама уже сказала, что превращать его в фотолабораторию тебе никто не позволит. Я усмехнулась. - А я ещё ничего не сказала. - Зная тебя, сказал за тебя. - Фредерик, осторожнее! - донёсся снизу мамин голос. - Там посуда. - Всё под контролем! Через секунду что-то подозрительно звякнуло. - Почти... Я не выдержала и рассмеялась. Мы поднялись на второй этаж и папа распахнул дверь. - Прошу. Комната оказалась больше, чем я ожидала. Большое окно почти во всю стену, светлый ковролин, встроенный шкаф и совершенно пустые стены. Я медленно прошлась по комнате. Каждый новый дом сначала всегда выглядел одинаково. Безликим. Чужим. Потом появлялись книги, фотографии, рисунки, пледы, чашки, забытые резинки для волос на подоконнике… И он становился моим. До следующего переезда. - Нравится? - спросил папа. Я подошла к окну. На улице продолжал лить дождь. Несколько соседских детей гоняли мяч прямо посреди дороги, не обращая внимания на редкие машины. За крышами домов виднелись горы. - Вид красивый, - призналась я. Папа довольно улыбнулся. - Я знал, что тебе понравится. - Я сказала только про вид. - Уже прогресс. Он потрепал меня по волосам, как делал это с самого детства. Я сделала вид, что возмутилась. - Пап! - Что? - Мне шестнадцать. - Для меня тебе всегда будет шесть. - Это ужасно. - Это называется отцовство. Он подмигнул и вышел из комнаты. Я ещё немного постояла у окна. Обычный летний вечер. Ничего особенного. Я не хотела отпускать Хайдельберг. Не хотела, чтобы он превращался просто в ещё один город из списка. Я села прямо на пол, прислонившись спиной к стене, и достала из рюкзака небольшой альбом для рисования. На первой чистой странице медленно вывела карандашом всего два слова: Littleton, Colorado. Потом долго смотрела на них, словно надеялась, что они сами станут казаться родными. Не стали. Я начала разбирать вещи. Папа куда то отъезжал, вернулся через 40 минут с пакетами еды. - Устала? Я обернулась. Папа уже успел снять куртку и закатать рукава рубашки. Несколько прядей светлых волос прилипли ко лбу, видимо, успел снова попасть под дождь. - Немного. - Это нормально. Он поставил возле двери ещё одну коробку и подошёл ко мне. Мы какое-то время молча смотрели на горы. Они казались совсем близко, хотя папа сказал, что до них ещё ехать и ехать. - Знаешь, - тихо сказал он, - когда мы впервые переехали в Нюрнберг, ты плакала три дня. Я улыбнулась. - Я помню. - А потом через два года не хотела уезжать. - Потому что у меня появились друзья. Он понимающе кивнул. - В этот раз будет так же. Я не ответила. Хотелось верить, что он прав. Но после Хайдельберга это казалось невозможным. Там всё наконец стало хорошо. У меня появились друзья, любимые места, привычные улицы. Я знала, в какой булочной самые вкусные крендели, где лучше фотографировать старый мост на закате и в каком парке можно просидеть полдня с альбомом, пока никто не потревожит. Теперь всего этого больше не было. Я почувствовала, как папина ладонь легко коснулась моего плеча. - Не переживай так сильно. - Я стараюсь. - Я знаю. Он никогда не говорил “не грусти”, не говорил “перестань”. Он просто был рядом. Наверное, именно поэтому рядом с ним мне всегда становилось спокойнее. Снизу послышался голос мамы. - Фредерик, ты закончил? - Почти! Он посмотрел на меня. - Пойдём? Сегодня нужно хотя бы кровать собрать. Я кивнула. Вдвоём мы спустились вниз. Мама уже раскладывала посуду по кухонным шкафам. Она двигалась быстро, уверенно, словно прожила здесь уже несколько месяцев. Рядом стояли коробки с надписями на немецком: «Кухня», «Гостиная», «Книги». Папа принёс отвёртку и начал распаковывать детали дивана. - Поможешь? - Конечно. Я села рядом прямо на пол и принялась сортировать винты и крепления, складывая их в маленькие кучки. - Помнишь, как мы собирали шкаф в Нюрнберге? - спросил папа. Я тихо рассмеялась. - Ты тогда прикрутил дверцу вверх ногами. Он смущённо улыбнулся. - Это был эксперимент. - Конечно. - Между прочим, шкаф простоял так целую неделю потому что тебе было лень его переделывать. - Неправда. Я посмотрела на него. - Правда! Он ничего не ответил, только улыбнулся. И почему-то именно в этот момент я впервые за весь день почувствовала себя дома. Пицца из ближайшего кафе казалась совсем не такой, как в Германии. А ещё сыра было столько, что он тянулся за каждым куском длинными нитями, а тесто казалось слишком толстым. Папе, кажется, нравилось. - Ну? - он с интересом посмотрел на меня. - Как первое американское гастрономическое впечатление? Я пожала плечами. - Есть можно. Он рассмеялся. - Это уже высокая оценка. Мама лишь мельком посмотрела на нас, продолжая раскладывать салфетки. - Через месяц привыкнет. Я не поняла, о чём именно она говорила, о пицце или об Америке. Наверное, сразу обо всём. Некоторое время мы ели молча. За окном уже начинало темнеть, и на кухне стало уютно от тёплого света единственной лампы над столом. Папа первым нарушил тишину. - Кстати, сегодня я заехал в школу. Забрал документы и расписание оформления. Мой давний друг помог с подачей, иначе мы бы не успели вовремя. Я подняла голову. - Уже? - Конечно. Месяц до начала учебного года. Он потянулся к папке, лежавшей на соседнем стуле, достал несколько листов и протянул их мне. Сверху большими буквами было написано: Columbine High School Я несколько секунд просто смотрела на название, потом перевела взгляд на фотографию здания. Школа оказалась намного больше, чем я ожидала. Длинные кирпичные корпуса. Большие окна. Спортивные площадки. Совсем не похожа на мою гимназию в Хайдельберге. - Девятый и десятый класс ты уже закончила в Германии, поэтому тебя определили в одиннадцатый, - сказал папа. - По возрасту всё совпадает. Я медленно перелистывала бумаги. Список предметов. Какие-то правила. Расписание регистрации. Карта школы. Всё было на английском. Я прекрасно его знала. И всё равно чувствовала себя чужой. В животе неприятно сжалось. Новая школа. Опять. - Не переживай, - тихо сказал папа. - Ты быстро познакомишься с ребятами. - Надеюсь. Мама подняла взгляд от тарелки. - Главное - не отвлекайся на знакомства слишком сильно. Мы оба посмотрели на неё. - В первую очередь ты идешь туда учиться. Я молча кивнула. - Конечно. - Твои оценки в Германии были хорошими. Хотелось бы, чтобы здесь они стали ещё лучше. Она говорила спокойно. Без упрёка. Без раздражения. Так, словно обсуждала прогноз погоды. Папа поставил стакан на стол чуть громче, чем обычно. - Фрида. Она вопросительно посмотрела на него. - Девочке шестнадцать лет. Думаю, сейчас её больше волнует первый день в новой школе, чем итоговые оценки. Мама выдержала короткую паузу. - Одно другому не мешает. Снова наступила тишина. Я опустила взгляд на бумаги. Почему-то именно в такие моменты мне всегда хотелось исчезнуть. Будто я случайно оказалась между двумя людьми, которые разговаривали вовсе не друг с другом, а через меня. Папа первым нарушил молчание. - Зато у школы отличный фотокружок. Я подняла голову. - Правда? - Да. Мне сегодня директор рассказывал. И ещё у них, кажется, очень хорошая школьная газета. Если захочешь, сможешь фотографировать для неё. Я почувствовала, как внутри впервые за весь день появилось что-то похожее на интерес. Папа улыбнулся. - Ты же с камерой почти не расстаёшься. Мама аккуратно сложила салфетку. - Если это не будет мешать учёбе. Я тихо сказала: - Не будет. Мама лишь кивнула. Этого оказалось достаточно. После ужина я поднялась к себе почти сразу. Папа ещё остался внизу. Кажется, хотел закончить собирать кухонный стол, хотя мама говорила оставить всё до завтра. Он никогда не умел отдыхать после переездов. Наверное, ему казалось, что если дом быстрее станет похож на настоящий, мне будет легче. Я тихо прикрыла дверь и включила лампу на тумбе у кровати. Потом подошла к чемодану. Сверху лежал мой альбом для рисования. Рядом несколько книг, пенал, стопка аккуратно сложенных футболок. Всё пахло домом. Настоящим домом. Не этим. Я медленно доставала вещи и раскладывала их по полкам. Книги - в ящики комода. Одежду - в шкаф. На подоконник поставила маленький кактус, который забрала из своей комнаты в Хайдельберге. Папа долго смеялся, когда увидел, что я собираюсь везти растение через полмира, а потом сам всю дорогу переживал, чтобы его не сломали. Я осторожно коснулась пальцем колючек. - Ну вот... - тихо сказала я. - Теперь и ты американец. Почему-то от этой мысли стало ещё грустнее. Я открыла верхний карман рюкзака. Оттуда выглядывал небольшой конверт. На нём знакомым почерком было написано всего одно слово. "Erika." Я сразу узнала почерк Лены. За день до вылета она сунула мне этот конверт прямо на вокзале во Франкфурте сказав “только не открывай раньше самолёта”. Я медленно села на кровать. Комната была настолько тихой, что было слышно каждую стукающую об окно каплю дождя. Я достала письмо. Бумага немного помялась в дороге. "Не смей забывать нас." Это была первая строчка. Дальше буквы начали расплываться. Не потому, что я плохо видела. Потому что глаза вдруг защипало. Я быстро провела ладонью по лицу. Не помогло. В следующую секунду первая слеза упала прямо на бумагу. Я крепко зажмурилась. Нет. Нет. Только не сейчас. Я же обещала себе. Но обещания иногда ничего не стоят. Я уткнулась лицом в колени и наконец позволила себе заплакать. Тихо. Чтобы родители не услышали. Я плакала по Хайдельбергу. По своей комнате. По друзьям, которых, скорее всего, больше никогда не увижу. По улицам, которые знала наизусть. По немецкой речи вокруг. Вместе с перелётом через океан закончилась какая-то часть моей жизни. Я не знала, сколько прошло времени. Пять минут. Полчаса. Может, больше. В дверь тихонько постучали. - Эрика? Папа. Я поспешно вытерла глаза рукавом. - Да? Дверь приоткрылась. Он заглянул внутрь и сразу всё понял. Не спросил “почему ты плачешь?”, не сказал: “перестань”. Он просто вошёл, сел рядом на кровать и молча обнял меня за плечи. Как в детстве. Я ещё сильнее прижалась к нему. - Прости... — прошептала я. - За что? - Не знаю... Он тихо вздохнул. - По дому скучаешь? Я кивнула. - Очень. Некоторое время мы сидели молча. Потом он негромко сказал: - Знаешь... когда мне было двадцать, меня впервые отправили служить далеко от родителей. Мне тогда казалось, что я никогда больше не привыкну к новому месту. Я подняла на него глаза. - И привык? Он улыбнулся. - Нет. Я удивлённо посмотрела на него. - Я просто понял одну вещь. - Какую? - Дом - это не город. Я молчала. - Дом - это люди, с которыми ты в нём живёшь. Он осторожно убрал прядь волос с моего лица. - А мы никуда не делись. Мы всегда рядом с тобой. Я снова почувствовала, как защипало глаза. - Я люблю тебя, пап. Он улыбнулся той самой спокойной улыбкой, которую я знала всю жизнь. - И я тебя, доченька. Когда он ушёл, в комнате снова стало тихо. Я выключила настольную лампу. Лёжа под тонким одеялом, долго смотрела в большое окно. Небо над Колорадо было совсем незнакомым. Но звёзды... Звёзды оказались такими же. И почему-то именно эта мысль помогла мне наконец закрыть глаза.