Глаза севера

На стене неопределённого цвета мелькали отсветы дрожащей свечи, подчёркивая подъёмы и впадины штукатурки. От потолка до самого сундука тянулась тонкая ветвящаяся трещина. Если присмотреться, если смотреть достаточно долго, можно было разглядеть в ней русло и притоки безымянных северных рек. В тесной комнате взгляду не за что было зацепиться. Большую часть узкого пространства занимала кровать. Скрипучая, старая, зато с огромной тяжёлой рамой, упирающейся в стену, при каждом движении что-то в ней отзывалось глухим стоном дерева. Матрас, набитый чем под руку пришлось, Слада выучила каждым позвонком. Под лопаткой выпирает, кажется, край перекрутившейся тряпки, а если сдвинуться чуть левее, совсем немного, то прямо под поясницей будет провал. Она знала, куда лечь. Двигалась неосознанно, выравниваясь по этим точкам, как по меткам на дороге. Бёдра покалывало от соломы. За окном, дребезжа стеклом, шёл дождь. Его шум приглушал остальные звуки: голоса и пьяный смех, доносящиеся из-за стен, мерный скрип пружин и собственные тихие стоны, больше похожие на шелест. Мужчина меж её разведённых ног дышал тяжело, со свистом. От него пахло вином и – немного – кровью. Нехорошей, несвежей. Сладе было всё равно. Главное, что его ритм стал знакомо-неровным, рваным, а значит, это скоро должно было кончиться. Его ладонь, оглаживая, поднялась от её талии до груди, сжала почти до неприятности. В то же время он выдохнул два слова: «хорошо» и ещё одно, второе, которое Слада знала и предпочитала не переводить, – и сделал такое резкое грубое движение, что она впервые почувствовала боль. Но сорванный с её губ стон прозвучал громче и слаще предыдущих, потому что в следующий момент его тело замерло, голова откинулась назад, впитывая удовольствие. Слада приподнялась на локтях, тяжело дыша, ожидая, что будет дальше. К вискам липли волосы. Несмотря на дождь, в комнате стоял тяжёлый спёртый воздух. Крошечное окно под потолком было закрыто, иначе брызги воды долетали бы до постели. Вдруг там, в остальном доме, за дверью и тонкими стенами, что-то прогремело. Почти сразу раздался громкий мужской голос, отрывистый, полный гнева. Мужчина чуть заметно вздрогнул и тут же усмехнулся в потолок, будто шутке. Слада прислушивалась, надеясь, что… Едва брань незнакомца затихла, никогда не смолкающий шум дома прорезал острый высокий звук. Детский плач. Голова Слады повернулась в сторону, словно она могла бы увидеть сквозь стены, сквозь старый кирпич, толстый слой бугристой штукатурки и чужие комнаты. Сердце вздрогнуло и ударилось где-то об ключицы. Она не могла пойти. Не прямо сейчас. Пальцы до боли сжали простыню в кулаке. Мужчина пошевелился, отодвигаясь в сторону, и Слада почувствовала холодок. Она села, заставляя себя выдохнуть. Она не могла пойти. Там были другие. Другие женщины, кто-нибудь обязательно… Мужчина что-то сказал. Он стоял у стола, небрежно завязав одну из простыней на поясе, наполнял свой бокал вином из кувшина и что-то говорил. Это звучало как вопрос, наверное, это был вопрос, но слова протекли мимо её внимания, как капли по крыше. Слада изогнула губы в мягкой улыбке, надеясь, что этого, как всегда, будет достаточно. Плач затих, и её плечи опустились, а она даже не заметила, когда они напряглись. Она пыталась отвлечься. Не думать о том, как хочется выйти из этой комнаты, пройти по коридору вперёд и вправо, войти в двери комнаты Агнес и… Слада сглотнула, почти чувствуя на своих руках тепло. Мужчина жадно осушил бокал, роняя рубиновые капли по подбородку. По нему было трудно определить возраст. По ним всем, южанам. Многие из них, как этот, брили щёки, как юнцы, и не плели кос. У этого были линии морщин поперёк лба и под глазами. Он точно был старше Слады. Может быть, он уже прожил как две Слады. Не имело значения, просто… Крик повторился. Она снова вскинула голову в сторону звука, почти видя открытый в крике рот с тремя зубами и неумолимо краснеющее лицо. Стук сердца казался почти видимым. Она не могла просто сидеть. Даже если нельзя было идти, просто сидеть на месте оказалось невозможно. Плач продолжался. В привычном гаме, попытавшемся его перекрыть, перекричать, пересмеять, он почти слился, но для неё оставался самым ясным звуком, ощутимым кожей. Слада встала, сделала слепой шаг и остановилась, вдавила ноги в пол, чтобы не двигались дальше. Часть её отчаянно молила оставивших этот мир равнодушных богов сжалиться хотя бы над ребёнком. Пусть кто-нибудь подойдёт, пожалуйста, пусть кому-то тоже станет так же беспокойно в груди от этого звука, пусть… Жестокая память почти воскресила в памяти румяные щёки и руки, уже протянувшиеся бы на помощь там, дома. Мужчина снова что-то сказал. Южный язык отскакивал от неё, как галька от каменной скалы. Слада заставила себя перевести на него взгляд и прислушаться. Мамаше не понравится, если он пожалуется. Один раз обойдётся недовольством, потом – если будет повторяться, может указать на дверь. А там… младенцы без защиты стен, даже таких, живут недолго. Он повторил медленнее. На этот раз она различила в его словах «там», «твой» и что-то похожее на «реветь». Когда она не отреагировала, он продолжил смотреть на неё прямо, будто ждал ответ. Кровь отхлынула от лица, должно быть, почти сравняв его тоном с волосами. Он хмурился. Если он злился на плач… — Простите, — попросила она с жаром, сцепив пальцы и прижав руки к груди. Это слово было одним из первых. Остальные приходили на ум с трудом. — Будет тихо… сейчас. Это была ложь. Часть её могла уповать на милость богов, но другая знала: если боги и могли быть благосклонны, то не на этой проклятой земле. Этой землёй, наверное, правили другие боги, и они ненавидели людей с глазами цвета льда. Никто не подойдёт. Мужчина досадливо качнул головой. Может, Слада бы и поняла, что он имел в виду, если бы подумала. Но плач взлетел выше. Не просто плач – отчаянный младенческий вопль, одновременно требование и мольба. Он ещё не мог, не умел говорить, но в нём звучало не имя Слады, а само её существо. — Простите, — почти всхлипнула она, на ходу накидывая на себя подобие халата, и бросилась к двери. Ногти цеплялись за металлическую задвижку, которая должна была расслаблять мужчин ощущением уединения, не в силах от тревоги с первого раза сдвинуть её с места. Наконец, справившись с этим, Слада бегом пересекла коридор. Она могла бы даже не смотреть. Настойчивый звук, похожий на нерушимую нить, привёл бы её лучше зрения. Вперёд, затем вправо, в выкрашенную недавно в жёлтый дверь в комнату Агнес. Сама Агнес встретилась на половине пути. Случайным образом выплыла из кухни, недовольно подёргивая уголком рта, вытирая руки о посеревший от частых стирок передник. Заметив Сладу, она сначала замерла, а затем, раздражённо прищурившись, прошипела сквозь зубы: «успокой младенца». Слада быстро кивнула, не останавливаясь. В комнате за жёлтой дверью такой же узкой комнаты было пусто и свежо. Из-за приоткрытого окна колыхались красные занавески, с улицы тянуло влагой и поблёкшим смрадом нижнего города. Здесь надрывный плач звучал громче всего, доносясь из стоящей на полу корзины для белья. Слада прижала его к себе так сильно, что в первое мгновение сама испугалась. Он был мокрый, красный и беспокойный, заходился рыданием, и Слада качнулась из стороны в сторону, беспрерывно гладя его пальцами по примятым волосам. Он вцепился в ткань её халата, и крик притих. Не остановился насовсем, но перестал разрывать грудь тупым зазубренным лезвием. Слада выдохнула, целуя мокрые солоноватые щёки. Он должен был спать. Она унесла его в самую дальнюю комнату, обложила стенки корзины для белья одеялами, но этого всё равно не хватило. И сейчас она… Тот мужчина, мясник или палач, обязательно пожалуется Мамаше. Слада безнадёжно сглотнула полусухим горлом и переместила вес младенца на руках. Она покачивалась, бормоча всякую утешающую чушь, тем самым голосом, на котором говорят с животными и детьми, но он не успокаивался. Не кричал, но и не прекращал издавать ноющие недовольные звуки. Такие быстро возвращаются в истерику. Слада знала, что нужно сделать: отвлечь, дать любимую игрушку, однако… Уже не имело значения. Через порог своей комнаты она переступила почти украдкой, робко, продолжая держать сына крепко прижатым к груди, чуть за плечом, на всякий случай. Едва она оказалась внутри, сердце упало: мужчина одевался. Уже надел рубашку и затягивал пояс штанов. У него ещё было время. Слада не успела ничего сделать, даже извиниться – он вдруг сбил её с толку. Он… нет, не улыбнулся, конечно, но что-то в изгибе рта потянулось вверх, стоило ему взглянуть на дитя на её руках. Он снова что-то сказал. Слада честно пыталась вникнуть и на этот раз её разум не был так занят беспокойством. Она узнала похожий вопрос, что он задавал раньше: снова звучали слова «ребёнок» и «твой». Она робко кивнула. Он подошёл ближе. Слада не хотела, но плечи сами дрогнули и двинулись вперёд в бесполезном защитном жесте. Она бы спрятала сына за рёбрами, если бы могла. Её ладонь легла на его затылок, удерживая, прижимая, но из детского любопытства он постарался вывернуться, недовольно бурча, развернулся, взглянул на незнакомца. Заинтересованность заставила забыть про слёзы, быстро высыхающие на маленьком лице. Мужчина опять заговорил. Повторял одно и то же слово, короткое и знакомое, и всё же в своём переводе Слада сомневалась, потому что он не мог говорить «имя» на самом деле. Это было лишено всякого смысла. Смысл появился, когда он указал пальцем на Сладу и отчётливо произнёс: «Слада». Имя на чужом языке звучало мягче, чем нужно, и пустило странные мурашки по позвоночнику. А он затем указал на ребёнка в её руках и повторил: «имя?». — Арта, — сказала она недоверчиво, быстро моргая. Когда мужчина вдруг протянул к ним руку, Слада вздрогнула и отшатнулась. Их глаза действовали на людей юга по-разному. Она уже убедилась. Кто-то просто кривил лицо и сплёвывал под ноги. Кто-то требовал смотреть ему в глаза, вколачиваясь в её тело, наверное, представляя на её месте весь народ севера. Кому-то – самой редкой группе – было всё равно. А кто-то, напротив, приходил в ярость. Слада не знала, за что южане так их ненавидят. Задавалась вопросом раньше, в другой жизни, до… Сейчас это уже было неважно. Важнее, что у её сына были глаза севера. Глаза бескрайних тундр и низких льдистых гор, снегов и холодной талой воды. Если бы чужая рука должна была ударить, удар пришёлся бы в её плечо. Но удара не случилось. Вместо него мужчина протянул ребёнку серебряную монетку и, посмеиваясь, сказал Сладе длинную фразу, из которой она разобрала «не надо», «мама» и ещё слово, которое было похоже на северное, означавшее знакомое животное, но она не могла вспомнить, какое именно. На ум приходили рысь и лисица, но… Слада не успела додумать. Пухлые детские пальчики удивительно ловко сомкнулись на монете и притянули её к глазам. Она не успела помешать. — Не понимаю, — пробормотала тихо, поднимая недоумённый взгляд. Он уже заплатил. Монеты за время лежали там же, на столе, рядом с полупустым кувшином вина и часами. Мужчина накинул на плечи дублет, взял со стула шляпу и пожал плечами. Указал подбородком на Арту и непривычным мягким голосом проговорил длинную быструю фразу, которую она не успела разобрать. Проходя мимо, он коснулся детской щёчки пальцем и хмыкнул, когда Арта не обратил на это внимания. Дверь закрылась с той стороны. Слада с сыном остались одни. Она посмотрела на стол. Песок в часах едва отмерил половину времени. На глаза накатили слёзы. Она покачнулась, но устояла, ухватившись за ребёнка, как за опору. Обернулась вокруг него руками, опустила лицо, зарываясь в его шёлковые тёмные пряди носом, втянула глубоко запах, ещё молочно-детский, младенческий, и позволила нескольким слезинкам затеряться где-то на его макушке. Её сын был чудом. А она чувствовала себя недостойной. Великие боги, куда она его привела… Она держала чудо в руках, прижимая его к своей грязной коже, покрытой потом и чужим запахом, в этом дрянном халате, едва прикрывающем грудь, на бёдрах застыло что-то липкое… Но у неё есть тёплое тельце, доверчиво льнущее к её, немного нежданного времени – и серебряная монета, которая выглядит как робкая надежда. Позже она уберёт её в маленький свёрток из грубой холстины, в котором спрятано её нехитрое богатство: пара десятков медных монет. Ничтожно мало, однако дети севера хорошо знают, что большой путь начинается с малого. Однажды этот свёрток сможет стать им дорогой домой.