Сердце на двоих

Август 1995 года. Ранчо Неверленд. Округ Санта-Барбара, штат Калифорния.

***

Майкл Джексон сидел в черном кожаном кресле и вертел в руках визитку очередного детского дома, нуждающегося в финансовой поддержке. Бумажка уже успела намокнуть от пота на его ладонях, уголок загнулся, но он продолжал механически крутить ее, надеясь, что движение пальцев успокоит гул в голове. Слова врача — того самого, с безупречной репутацией, к которому он тайно ездил в Швейцарию, — врезались в память. «Мистер Джексон, я понимаю, как это трудно принять. Но ваши анализы... они не оставляют надежды. Шансы зачать ребенка генетически равны нулю». Он тогда рассмеялся. Прямо в кабинете. Истерично, закрыв лицо ладонями. Как это — нулю? Как можно быть королем поп-музыки, дарить радость миллионам, петь о любви и ребенке — и оказаться пустым? Майкл закрыл глаза. Перед внутренним взором возникла Лиза Мария. Она стояла у окна на кухне, спиной к нему, и он помнил каждую складку на ее кардигане, каждую паузу между словами. Это произошло всего пару дней назад, но казалось — целая вечность. Она сидела на кухне, когда он вернулся, и, не поднимая глаз от чашки с чаем, сказала: — Значит, это судьба. Я против усыновления, Майкл. Я не хочу чужого ребенка. Это не моя кровь. Он попытался возразить. Что-то о любви, о семье, о том, что кровь — не главное. Лиза резко развернулась, и в ее глазах блеснула сталь: — Ты уже построил свой Неверленд. Ты там король. Но я не хочу жить в сказке с чужими детьми. Прости. «Прости». Она сказала «прости» так, будто он попросил у нее чашку чая, а не шанс стать отцом. Майкл открыл глаза. В комнате стояла мертвая тишина. Обычно здесь играла музыка, смеялись дети из соседних городков и детских больниц, которых он приглашал на аттракционы. Но сегодня он запретил всем входить. Боль от недавней новости не дала бы ему насладиться весельем с гостями. Он поднес визитку ближе к глазам. «Санни-Хиллз. Детский дом семейного типа. Лос-Анджелес». Водитель ждал внизу уже два часа. Майкл сказал ему: «Поезжай, я позвоню», но сам не двинулся с места. Что он там найдет? Чужих детей, которые будут смотреть на него как на инопланетянина или как на бога. А он устал быть богом. Он хотел быть просто... папой. Но кем он может быть, если врачи сказали «ноль»? Он сжал визитку в кулаке. Бумага хрустнула. — Если я не могу создать жизнь... — прошептал он в пустоту. Голос дрогнул. — Может, я могу ее спасти? Он встал с кресла так резко, что оно откатилось назад и стукнулось о стену. Схватил пальто, на ходу натянул шляпу, подошел к телефону, и набрал номер: — Джон? Мы едем. В этот детский дом. В динамике раздалось удивленное: — Сэр, сейчас уже семь вечера… — Мы едем, — повторил Майкл тверже. — Я не могу больше сидеть здесь. Он вышел из комнаты, но на мгновение задержался у двери. Обернулся на кресло, на визитку, оставленную на столике. Взял ее снова, сунул в карман и решительно зашагал к выходу. Тишина Неверленда осталась позади. Впереди был шум города, запах дешевого мыла и, как он еще не знал, встреча, которая изменит все.

***

Черный «Роллс-Ройс» мягко покачивался на неровностях шоссе. За окнами проплывали огни Санта-Барбары — теплые, размытые, совсем не похожие на холодные прожекторы сцены. Майкл сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Одна рука лежала на колене, пальцы нервно выстукивали несуществующий ритм. В другой он все еще сжимал злополучную визитку. Джон, его водитель и по совместительству телохранитель, пару раз косился в зеркало заднего вида, но молчал. Он знал: когда босс в таком настроении, лучше не задавать вопросов. — Джон, — тихо сказал Майкл. — Ты когда-нибудь хотел чего-то так сильно, что это физически болит? Водитель помедлил с ответом. Потом пожал плечами: — Наверное, сэр. Каждый человек хочет чего-то сильно. — А если тебе говорят, что это невозможно? Что сама природа против тебя? — Майкл усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Что ты тогда делаешь? Джон снова замолчал. Потом ответил просто: — Тогда ищешь другой путь, сэр. Майкл закрыл глаза. «Другой путь». Легко сказать. Лиза Мария отрезала один путь своим «нет». Врачи перекрыли другой своими анализами. Остается только третий — тот, что ведет в казенные здания с запахом хлорки и детскими криками. Он посмотрел на визитку. «Санни-Хиллз. Детский дом семейного типа. Лос-Анджелес. Директор — миссис Патриция Уокер». — Там написано «нуждается в финансовой поддержке», — прошептал Майкл. — Все они нуждаются. А я нуждаюсь в них. Машина свернула на шоссе, ведущее в город. За окном замелькали дешевые мотели, заправки, билборды с рекламой газировки. Мир за стеклом был обычным, серым, далеким от его сказочного ранчо. Но Майкл чувствовал — именно здесь, в этой обыденности, может скрываться то, что он ищет. Он сунул визитку в карман и достал из бардачка блокнот. На чистой странице написал: «Спросить у миссис Уокер: сколько детей, возраст, особые случаи...» Рука дрогнула. Он зачеркнул последнюю строчку и написал сверху одно слово: «Кто ждет любви?»

***

Детский дом «Санни-Хиллз». Майкл вышел из машины под холодный ветер, который нес запах мокрого асфальта и городской пыли. Здание перед ним выглядело уныло: двухэтажный особняк с облупившейся краской, крошечный дворик с качелями, на которых не было детей, и тусклая вывеска с едва горящими буквами. Он натянул шляпу ниже, надвинул темные очки, хотя вечер уже опустился на город. Привычка. Защита. Кокон, в который он прятался от мира. Внутри его встретила миссис Уокер — полноватая женщина лет шестидесяти с седыми кудряшками и усталыми, но добрыми глазами. Она явно не ожидала такого гостя. — Мистер Джексон?! — выдохнула она, когда он снял очки в холле. — Боже мой, я... мы не готовились... дети уже ужинают, если бы я знала... — Не извиняйтесь, — мягко перебил ее Майкл. Голос звучал тихо, почти застенчиво. — Я приехал без предупреждения. Я просто хотел... увидеть. Поговорить с детьми. Если можно. Миссис Уокер засуетилась, поправляя очки на носу: — Конечно, конечно! Вы такой благотворитель, мы так благодарны за вашу помощь... Я провожу вас в столовую, там все ребята, они будут в восторге! Майкл кивнул, но внутри что-то сжалось. «В восторге». Он знал этот восторг. Он видел его тысячи раз — горящие глаза, дрожащие руки, крики. И каждый раз после этого он чувствовал пустоту. Потому что они любили не его. Они любили образ. Картинку с телевизора. Они прошли по коридору с линолеумом, который скрипел под ногами. Со стен смотрели детские рисунки — солнышки, домики, цветы. Майкл замедлил шаг, рассматривая их. В одном из рисунков — мама и девочка, держащиеся за руки, — что-то зацепило его взгляд. Но он не успел остановиться — миссис Уокер уже открывала дверь в столовую. Их встретил шум. Лязг ложек, детские голоса, смех. А потом — тишина. Сначала его заметили малыши за дальним столиком. Один мальчик лет пяти поперхнулся соком и вытаращился. За ним обернулась девочка. Потом — весь зал. И грянул взрыв. — МАЙКЛ ДЖЕКСОН! — завопили хором. Кто-то уронил тарелку, кто-то побежал вперед, кто-то закричал от восторга. Миссис Уокер пыталась навести порядок, но дети уже окружили его плотным кольцом. — Покажи лунную походку! — Ты правда приехал к нам?! — Я тебя люблю, я тебя обожаю! — Можно автограф?! Майкл улыбнулся — той отстраненной, вежливой улыбкой, которую оттачивал годами. Он гладил детей по головам, раздавал автографы, даже сделал пару танцевальных движений, вызвав новый взрыв восторга. Но внутри оставалось пусто. Он пообещал прислать билеты на концерт, и когда суета понемногу улеглась, воспитательница позвала детей готовиться ко сну. — Кэти! Ты опять не ужинала! — услышал он строгий голос женщины за спиной. — Иди в свою комнату, там хотя бы чай есть. Майкл обернулся. В конце коридора мелькнула чья-то фигура — худая, с темным хвостом на затылке, в футболке, которая казалась слишком большой для нее. Девушка неслышно скользнула за дверь, оставив за собой лишь полоску света. — Кто это? — спросил он у воспитательницы. — О, это Кэти. Кэти Моррисон. Ей семнадцать, она у нас уже три года. Необычная девочка. Все время сидит с книгами или рисует. Мечтает стать врачом. Но замкнутая очень. Почти ни с кем не дружит. И с едой проблемы... После смерти папы совсем перестала следить за собой , — вздохнула воспитательница, качая головой. — А до этого была такая жизнерадостная... Ну, все в прошлом. Ей уже скоро восемнадцать, через полгода выпуск. Отчим, правда, не хочет ее забирать. У него новая семья, жена против. Сказал прямо при ней: «Ты уже взрослая, справишься сама». Представляете? Майкл почувствовал, как что-то острое кольнуло под ребрами. Он представил — семнадцатилетняя девочка, потерявшая обоих родителей, слышит от человека, который должен был стать ей опорой: «Ты взрослая, справляйся сама». — Можно мне поговорить с ней? — спросил он тихо. Воспитательница удивленно подняла брови: — С Кэти? Ну... она может испугаться. Она не из тех, кто бегает за знаменитостями. Она даже на ваши песни не реагирует, когда по радио играют. Говорит: «Мне музыка мешает думать». Майкл улыбнулся — и впервые за этот вечер улыбка была настоящей. — Тем лучше. Я тоже устал от поклонников. Мне просто нужен... друг. Он прошел по коридору, мимо дверей, из-за которых доносился детский смех и голоса воспитателей, и остановился у той самой комнаты, куда скользнула девушка. Дверь была приоткрыта, из щели лился теплый свет и пахло бумагой. Майкл постучал — два коротких, вежливых стука. В ответ — тишина. Потом шорох и голос, мягкий, почти неслышный: — Войдите. Он толкнул дверь и шагнул внутрь. Комната была маленькой, но чистой. Окно, задернутое дешевыми занавесками, стол, заваленный книгами и тетрадями, узкая кровать с пледом в клетку. На стене висел один-единственный плакат — анатомическая схема человека, вся в пометках и стрелочках. А за столом, спиной к нему, сидела Кэти. Ее темные волосы были собраны в небрежный хвост, на плечах — старая потертая футболка с надписью «Emergency Medical Services». Она увлеченно водила карандашом по блокноту, и, кажется, не слышала, как он вошел. Майкл замер в дверях, боясь нарушить этот момент. Она рисовала с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела чья-то жизнь. Он видел ее профиль — тонкие черты, сжатые губы, хмурый взгляд. И руки. Худые, с длинными пальцами, испачканные графитом. Он сделал шаг, и пол под ним предательски скрипнул. Кэти вздрогнула, резко повернулась, и ее глаза — большие, карие с золотистыми искорками — встретились с его глазами. В них не было ни страха, ни восторга. Только удивление и мгновенное узнавание. — Вы... мистер Джексон, — сказала она, и голос ее звучал ровно, без той восторженной ноты, которую он привык слышать. — Майкл, — поправил он мягко. — Можно я присяду? Она кивнула, все еще глядя на него с легким недоумением. Майкл сел на стул напротив, положил руки на колени и кивнул на блокнот, лежащий перед ней. — Что ты рисуешь? Кэти помедлила, потом развернула к нему страницу. На ней было сердце. Не просто набросок — анатомически точный рисунок, с камерами, клапанами, коронарными сосудами. Аккуратные подписи были сделаны мелким, ровным почерком. — Это сердце, — сказала она просто. — Я учусь. Хочу стать врачом. Хирургом или фельдшером скорой. — Это очень красиво, — тихо сказал Майкл. — Ты сама рисуешь? Или по учебнику? — И так и так. — Она пожала плечами. — Я запоминаю, когда читаю. А потом рисую по памяти. Мама говорила, что если нарисуешь — никогда не забудешь. Она сказала это буднично, но в голосе мелькнула едва заметная дрожь. — Твоя мама... — осторожно начал Майкл. — Она умерла, когда мне было четырнадцать, — перебила Кэти, но без грубости. Просто констатируя факт. — Рак поджелудочной. Я сидела с ней в больнице последние три месяца. Врачи разрешили. Я помогала медсестрам, приносила воду, меняла полотенца. Я смотрела на них и думала: вот кем я хочу быть. Чтобы помогать. Чтобы никто не оставался один. Майкл сглотнул. В горле пересохло. — А отец? Кэти отвела взгляд. Ее пальцы сжали карандаш, костяшки побелели. — Папа умер, когда мне было десять. Инфаркт. У него было больное сердце. — она усмехнулась, криво и грустно. — Поэтому я и рисую сердца. Хочу понять, почему они останавливаются. Хочу знать, как их чинить. Она замолчала, теребя край блокнота. — Мама вышла замуж через два года. Джеймс — ее муж. Он был хорошим человеком, пока она была жива. А когда ее не стало... — Кэти сглотнула. — Он сказал, что не может меня содержать. У него новая семья, у его новой жены ребенок. Она категорически против усыновления. Сказала: «Чужой ребенок в доме — это лишние проблемы». — Кэти пожала плечами, стараясь казаться безразличной, но ее голос чуть дрогнул. — Так что я здесь. Но мне уже семнадцать, через полгода будет восемнадцать. Я сама буду справляться. «Сама будет справляться». Эти слова прозвучали в голове Майкла эхом. Семнадцать лет. Одна. Без родителей. Без дома. Без надежды на то, что кто-то скажет ей: «Я здесь, я с тобой». Он смотрел на ее тонкие руки, на рисунок сердца, на тени под глазами, которые выдавали бессонницу. И вдруг понял — он не знал, что искал, когда ехал сюда. Но теперь знал точно. Он протянул руку и осторожно коснулся ее пальцев — так легко, будто она была стеклянной. — Кэти, — сказал он, и его голос сорвался на шепот. — Я хочу тебе кое-что сказать. Ты не должна справляться одна. Она подняла на него глаза. В них блеснуло недоверие. — Вы просто меня жалеете, — сказала она тихо. — Все меня жалеют. — Нет, — ответил Майкл твердо. — Я не жалею. Я тебя... я тебя вижу. Ты не смотришь на меня как на звезду. Ты смотришь на меня как на человека. Мне сейчас очень нужно, чтобы кто-то видел во мне просто человека. Кэти моргнула, и одна слеза все же скатилась по щеке. Она быстро смахнула ее ладонью, оставляя на коже серый след от графита. — Вы серьезно, мистер Джексон? — Майкл, — поправил он снова. И улыбнулся — той улыбкой, которую редко показывал даже близким. — И да. Я серьезен. Тишина повисла между ними. Слышно было только тиканье часов где-то в коридоре и далекий смех детей. Кэти посмотрела на свой рисунок, потом снова на Майкла. — А вы знаете, — сказала она вдруг, — что сердце можно починить даже если оно сломано? — Знаю, — ответил он. — Потому что мое сломано. И я ищу того, кто поможет мне его собрать. Она улыбнулась — впервые за весь разговор. Не широко, не ярко, а так — уголками губ, робко, будто забыла, как это делается. — Я попробую, — сказала она. — Я буду учиться. А когда стану врачом... может быть, я вылечу и ваше сердце, мистер Дже... Майкл. Он рассмеялся — тихо, радостно, впервые за многие дни. — Договорились. Но для начала... — он встал и протянул ей руку. — Ты не хочешь поехать со мной? Посмотреть Неверленд? Там не так скучно, как здесь. Кэти уставилась на его ладонь, широко раскрыв глаза. — Вы... вы серьезно? Вы хотите взять меня с собой? — Я хочу показать тебе, что есть место, где ты не чужая, — ответил он. — И если тебе понравится... мы подумаем, что делать дальше. Она медленно, будто боялась, что он исчезнет, вложила свою ладонь в его. Маленькая, испачканная графитом, но теплая. — Хорошо, — прошептала она. — Я согласна. За окном зажглись уличные фонари. Где-то в Неверленде горел свет в его комнате, а где-то Лиза Мария все еще думала, что муж просто задержался на встрече. Но Майкл знал — сейчас его встреча только начинается.

***

Дорога обратно в Неверленд казалась короче. Или это просто время летело быстрее, когда рядом с тобой сидит кто-то, кто не просит автограф и не пытается заглянуть тебе в душу через объектив камеры. Кэти молчала всю дорогу. Сидела на заднем сиденье, прижимая к груди свой старый рюкзак, в котором лежали книги, блокноты и пара футболок, которые она успела собрать в спешке. Миссис Уокер смотрела на это с легким недоумением, но перечить знаменитому гостю не стала. Только вздохнула и сказала: «Берегите ее, мистер Джексон. Она хорошая девочка». Майкл поклялся про себя, что будет беречь. Хотя бы потому, что Кэти смотрела сейчас в окно с таким выражением, будто боялась поверить, что все это происходит на самом деле. Машина свернула на частную дорогу, и за деревьями показались огни Неверленда. Сначала — главный дом, подсвеченный мягким желтым светом, потом — очертания карусели, железной дороги, зоопарка. Все это мерцало в ночи, как сказочный городок. Кэти выдохнула. Так тихо, что Майкл едва услышал. — Это... это все ваше? — спросила она, не оборачиваясь. — Наше, — поправил он мягко. — Если ты хочешь, теперь это может быть и твоим. Она наконец повернулась к нему. В глазах — растерянность и крошечный, едва заметный огонек надежды. — Я не знаю, что говорить... — прошептала она. — Я никогда не видела ничего подобного. — Не говори ничего, — ответил Майкл. — Просто посмотри. Машина остановилась у главного входа. Джон вышел, открыл дверцу, и ночной воздух ворвался в салон — прохладный, с запахом травы и какой-то сладкой цветочной нотой, которую Майкл так любил. Он протянул Кэти руку, помогая выйти. Она ступила на дорожку, выложенную декоративным камнем, и замерла. Ее голова медленно поворачивалась, пытаясь охватить все сразу: освещенные фонарями аттракционы, тихо журчащий фонтан, огромный дом с множеством окон, в которых горел свет. — Это как... — начала она и запнулась. — Как сон? — закончил за нее Майкл. — Знаю. Я сам до сих пор не всегда верю, что это мое. Они подошли к двери. Майкл открыл ее и пропустил Кэти вперед. Она вошла в холл и снова остановилась, разглядывая высокие потолки, старинные часы, мягкие диваны. Все здесь было уютным, но каким-то... нереальным. — Майкл? — раздался голос сверху. Майкл поднял голову. На лестнице стояла Лиза Мария. В шелковом халате, с чашкой чая в руках, с легкой улыбкой, которая начала увядать, как только она заметила фигуру за его спиной. — Лиза, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это Кэти. Я привез ее из детского дома. Она поживет у нас некоторое время. Наступила долгая тишина. Лиза медленно спустилась по ступеням, поставила чашку на столик и скрестила руки на груди. — Ты привез... кого? — спросила она, и в голосе послышался лед. Майкл почувствовал, как Кэти рядом с ним напряглась, сделала шаг назад. Он мягко коснулся ее плеча, давая понять, что она в безопасности. — Я привез Кэти, — повторил он. — Мы поговорим об этом позже. Сейчас ей нужно показать комнату и дать отдохнуть. Лиза перевела взгляд на девочку. Оценивающий взгляд, который прошелся по ее растянутой футболке, потертым джинсам, старому рюкзаку. — Она выглядит так, будто выживает на подачки, — сказала Лиза ледяным тоном. — Серьезно, Майкл? Ты притащил в наш дом какую-то... — Лиза, — перебил он твердо, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Прекрати. Не при ребенке. Она поджала губы, посмотрела на него долгим взглядом, потом развернулась и, не сказав больше ни слова, ушла обратно наверх. Дверь их спальни закрылась с тихим, но отчетливым стуком. Тишина повисла в холле. Кэти стояла неподвижно, вцепившись в лямку рюкзака так сильно, что костяшки побелели. — Майкл, — прошептала она. — Я... я могу вернуться в дом. Я не хочу создавать проблемы. — Нет, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты остаешься. Это мой дом. И здесь ты желанный гость. — Он улыбнулся, и улыбка была теплой, несмотря на только что пережитую стычку. — Пойдем. Я покажу тебе твою комнату. Он провел ее по коридору, мимо картин, мимо комнат. Потом они поднялись на второй этаж, где все было тише. — Здесь, — сказал Майкл, открывая дверь. Комната была светлой. Большая кровать с балдахином, письменный стол у окна, книжные полки, мягкий ковер на полу. И главное — море света. Даже ночью здесь было тепло и уютно. Кэти вошла внутрь, поставила рюкзак на пол и медленно повернулась. — Это... для меня? — спросила она, и голос дрогнул. — Для тебя, — кивнул Майкл. — Если захочешь что-то поменять — скажи. Можешь рисовать на стенах, если хочешь. Можешь принести книги. Можешь просто лежать и смотреть в потолок, если тебе это нужно. Она всхлипнула. Всего один раз, но Майкл услышал. — Я не знаю, как благодарить вас, — выдохнула она, и слезы хлынули по щекам. — Я даже не знаю, почему вы это делаете. Майкл подошел к ней, встал на колено (он не носил каблуки сегодня) и заглянул в глаза. — Потому что я знаю, каково быть одному, — сказал он тихо. — Потому что я искал человека, которому я нужен не как звезда. А как друг. Как отец. Как семья. — Он сжал ее ладонь. — И я нашел тебя, Кэти. Не случайно. Это судьба. Она смотрела на него сквозь слезы, и в ее взгляде была благодарность, страх и огромная, почти детская надежда. — Вы правда хотите стать моей семьей? — прошептала она. Майкл улыбнулся. В его глазах блеснули слезы, которым он не дал пролиться. — Да, Кэти. Очень хочу.

***

На следующее утро Майкл проснулся рано. Он прошел в гостиную и застал Кэти сидящей на полу перед огромным аквариумом. Она смотрела на рыбок с завороженным выражением лица. На ней была чистая футболка, которую он оставил для нее — слишком большая, но она выглядела в ней счастливой. — Доброе утро, — сказал он тихо, чтобы не напугать. — Доброе утро, — ответила она, не оборачиваясь. — Я никогда не видела столько рыбок. И там есть медузы. Настоящие медузы! Майкл подошел и сел рядом с ней, скрестив ноги. — Хочешь, я покажу тебе жирафов после завтрака? Кэти повернулась к нему, и в глазах ее горел огонек детского восторга. — А можно? — Можно, — кивнул он. — А потом мы поедем в город и купим тебе нормальную одежду. И книги по медицине. И все, что захочешь. Она улыбнулась — широко, ярко, впервые за долгие годы. — Спасибо, Майкл. — Не за что, — ответил он. — Добро пожаловать домой, Кэти. Завтрак проходил в маленькой уютной столовой, куда Майкл обычно приглашал только самых близких. Кэти сидела напротив него, осторожно откусывая от тоста с джемом, и рассматривала комнату с таким видом, будто боялась, что все это исчезнет, если она моргнет. — Ты не хочешь попробовать яичницу? — спросил Майкл, пододвигая к ней тарелку. — Я... я не привыкла к такому, — призналась Кэти. — В детском доме завтрак был всегда одинаковый. Овсянка или каша. Без джема. Без масла. Майкл нахмурился, но быстро взял себя в руки. — Тогда сегодня мы наверстаем упущенное. — Он улыбнулся и пододвинул к ней вазочку с фруктами. — Вот, попробуй клубнику. Она из нашей теплицы. Кэти взяла ягоду, покрутила в пальцах, будто рассматривая драгоценность, и надкусила. Глаза ее округлились. — Она такая сладкая! — выдохнула она. — Я никогда не ела клубнику прямо с грядки. — Теперь будешь, — пообещал Майкл. — Каждое утро, если захочешь. Она посмотрела на него с тем же выражением — смесью благодарности и неверия, которое он видел вчера вечером. Но сегодня в нем было меньше страха и больше тепла. После завтрака Майкл выполнил обещание — провел ее по зоопарку. Кэти замерла перед вольером с жирафами, задрав голову так высоко, что у нее закружилась голова. — Они такие... огромные, — прошептала она. — И красивые. Как в мультфильме. Майкл стоял рядом, наблюдая за ней. Она смеялась, когда один из жирафов наклонил голову и ткнулся носом в ее протянутую ладонь. Она взвизгнула, когда маленькая обезьянка прыгнула на ветку прямо над ней. Она светилась. Прямо светилась изнутри, как будто внутри нее зажгли лампочку, которую никто не зажигал долгие годы. — Майкл, спасибо, — сказала она, когда они возвращались к главному дому. — За сегодня. За вчера. За все. Я не знаю, как это объяснить, но я... я чувствую себя живой. Впервые за три года. Он положил руку ей на плечо и легонько сжал. — Ты и есть живая, Кэти. Ты просто забыла, как это — чувствовать. Но ничего, мы это вспомним. Она улыбнулась ему в ответ, и этот момент показался ему самым правильным за последние дни.

***

Прошло три дня. Кэти постепенно осваивалась в Неверленде. Она сидела в библиотеке с учебниками по анатомии, которые Майкл привез ей из города. Она даже начала улыбаться персоналу — робко, но искренне. Майкл наблюдал за этим с легкой грустью на сердце. Он видел, как она оживает, как понемногу учится доверять, как перестает оглядываться на каждую тень. Но в глубине души он понимал: всему этому может прийти конец, если он не решится сделать шаг. Он ждал правильного момента. И этот момент наступил вечером третьего дня. Они сидели в гостиной. Кэти рисовала в своем блокноте, а Майкл наигрывал на пианино мелодию, которую сочинял на ходу. Свет лампы падал на ее склоненную голову, на темные волосы, которые она теперь не собирала в хвост, а оставляла распущенными. — Кэти, — тихо позвал он, отрывая пальцы от клавиш. Она подняла голову. — Мм? Майкл помедлил. Сердце колотилось, но он знал — нужно говорить сейчас. — Я хочу спросить тебя кое-что. Это серьезный вопрос. И ты можешь не отвечать сразу, если захочешь подумать. Кэти отложила блокнот, почувствовав напряжение в его голосе. — Что случилось? Он встал, подошел к ней и сел в кресло напротив. Взял ее руку в свои. — Ты хочешь жить здесь всегда? В Неверленде.. Кэти заморгала. Ее губы приоткрылись, но слова не находились. — Я... я не понимаю, — выдавила она. — Что значит «всегда»? Майкл глубоко вздохнул. — Я хочу удочерить тебя, Кэти. Официально. Чтобы у тебя был дом. Чтобы у тебя была семья. Чтобы ты никогда больше не слышала слов «ты чужая». Кэти смотрела на него, и в ее глазах плескался ужас. Настоящий, животный ужас. Она выдернула руку из его ладони и отшатнулась. — Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет. — Кэти... — начал Майкл, но она уже вскочила с дивана. — Вы не можете меня удочерить! — голос ее дрожал, на глазах блестели слезы. — Я почти взрослая! Через полгода мне будет восемнадцать! Какой смысл?! — Смысл в том, чтобы ты знала, что ты кому-то нужна, — ответил он твердо, но мягко. — Не как гостья и приютская девочка, как друг… — НЕТ! — выкрикнула она, и слезы потекли по щекам. — Я не хочу! Я не могу! Она заметалась по комнате, сжимая кулаки, будто пытаясь не разбить что-то вокруг себя. — Кэти, — Майкл поднялся, протянул к ней руки, но она отшатнулась. — Вы не понимаете! — закричала она. — Если вы меня удочерите, я просто... я буду обязана. Я буду должна вам всем. А я не хочу быть кому-то должна! Я хочу быть сама по себе, как я привыкла! Там, в приюте, я никому ничего не должна! Я просто ждала, когда стану взрослой, чтобы уйти! А здесь... — она всхлипнула. — Здесь все слишком... слишком хорошо. Я не привыкла к хорошему. Я не знаю, как быть частью кого-то! Я просто сломаю все, как уже делала! Я не хочу терять вас, потому что если я стану вашей протеже, я могу вас потерять! Она зарыдала, закрыв лицо ладонями. Майкл стоял напротив нее, чувствуя, как его сердце разрывается на куски. Он хотел обнять ее, но знал — сейчас это только испугает ее еще больше. Он опустил руки. — Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо, Кэти. Я понял. Она подняла на него заплаканные глаза. — Что? — Я понял, — повторил он, и голос его звучал ровно, без капли обиды. — Ты не готова. И может быть, никогда не будешь готова. И это нормально. Он подошел к столу и нажал кнопку вызова. — Джон, подгони машину к главному входу. Кэти смотрела на него с расширенными глазами. — Что вы делаете? Майкл обернулся к ней с мягкой, печальной улыбкой. — Я отвожу тебя обратно. В детский дом. Ты хочешь быть сама по себе? Ты будешь. Но я обещаю, я не брошу тебя. Я буду приезжать. Я буду звонить. Когда тебе исполнится восемнадцать, я помогу тебе снять квартиру. Я оплачу учебу. Ты станешь врачом, я в этом не сомневаюсь. — Он подошел к ней и осторожно дотронулся до ее плеча. — Ты будешь моим другом на расстоянии. Этого достаточно. Кэти смотрела на него сквозь слезы, не веря своим ушам. — Вы... вы не злитесь на меня? — Нет, — покачал головой Майкл. — Я понимаю, что значит бояться счастья. Я сам боюсь. Но я знаю одно: если ты счастлива там, где ты есть — я не буду тебя перетягивать. Твое решение. Твоя жизнь. Я просто рядом. Она молча смотрела на него, и в ее взгляде было столько боли и благодарности одновременно, что он едва сдерживал слезы. Через полчаса они стояли у черного лимузина. Кэти переоделась в ту самую футболку «Emergency Medical Services» и старые джинсы. Рюкзак висел на плече. Она выглядела как в тот день, когда он впервые увидел ее. — Майкл, — прошептала она. — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — ответил он. — Просто будь счастлива. Пожалуйста. Он помог ей сесть в машину и закрыл дверцу. Машина медленно отъехала от главного входа, и Майкл смотрел ему вслед, чувствуя, как ком в горле становится все больше. «Правильно ли я делаю?» — спросил он себя. — «Она сломана. Может быть, я мог бы помочь ей, если бы настоял...» Но он знал — настаивать нельзя. Она должна сама выбрать.

***

Детский дом «Санни-Хиллз» встретил их привычной серостью. Майкл вышел из машины, помог Кэти выйти, и они вместе прошли внутрь. Миссис Уокер удивленно подняла брови, но, увидев заплаканное лицо Кэти, ничего не спросила. Только кивнула и оставила их наедине в коридоре. Майкл проводил Кэти до двери ее комнаты. Той самой, с плакатом на стене и столом, заваленным учебниками. — Если тебе что-то понадобится, — сказал он, — ты знаешь мой номер. Звони в любое время, даже ночью. Кэти кивнула, опустив глаза. — Спасибо за все. За то, что дали мне почувствовать себя живой. — Ты всегда была живая, — сказал Майкл. — Ты просто забыла. Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Майкл постоял пару мгновений, слушая тишину, а потом решительно развернулся и пошел в кабинет миссис Уокер. Они проговорили около часа. Майкл оплатил обучение детей на ближайший год, оставил деньги на питание и одежду, договорился о регулярных визитах врача и психолога. Он сделал все, чтобы дети и Кэти ни в чем не нуждались, даже если она не хочет быть под его опекой. Когда он вышел из кабинета, в холле было тихо. Дети уже спали. Майкл вышел на улицу, глубоко вдохнул ночной воздух и направился к машине. Джон уже открывал перед ним дверцу, но Майкл замедлил шаг. Он смотрел на здание детского дома, на потухшие окна, и думал о том, что оставляет Кэти здесь. Оставляет ту, кто впервые за долгое время посмотрела на него как на человека. — Сэр? — позвал Джон. — Мы едем? Майкл обернулся, чтобы ответить, и вдруг замер. Из дверей детского дома выбежала Кэти. Она была в той же футболке, но в руках у нее была большая сумка — та самая, в которой она приехала в Неверленд, но теперь она была набита до отказа. Волосы растрепались, щеки раскраснелись от быстрого бега. Она остановилась в нескольких шагах от него, запыхавшаяся, счастливая, с мокрыми от слез глазами. Майкл смотрел на нее, не веря своим глазам. Кэти улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел, когда она стояла у аквариума с медузами. — Ну что, едем домой? — спросила она, и голос ее дрожал, но звучал тверже, чем когда-либо. Майкл не мог говорить. Слова застряли в горле. Он просто открыл дверцу шире и шагнул в сторону, пропуская ее вперед. Кэти подошла к машине, остановилась на мгновение, глядя на него, и сказала: — Я передумала. Я хочу быть вашим другом. Если вы все еще этого хотите. Майкл шагнул к ней и, не говоря ни слова, обнял. Крепко. Так, будто боялся, что она исчезнет. — Хочу, — выдохнул он в ее волосы. — Больше всего на свете. Кэти уткнулась носом ему в плечо и заплакала — но теперь это были слезы облегчения. — Простите меня, — шептала она. — Я дура. Я испугалась. Я думала, что недостойна такого счастья. — Ты достойна, — сказал Майкл, гладя ее по голове. — Ты достойна всего. Она отстранилась, вытерла слезы и улыбнулась ему сквозь них. — Тогда поехали, Майкл. Он улыбнулся в ответ, помогая ей забраться в машину, закрыл дверцу и подошел к водительскому месту. — Джон, — сказал он, садясь и глядя на Кэти, которая сияла на заднем сиденье. — Домой. И «Роллс-Ройс» мягко тронулся с места, оставляя позади серый детский дом, холодный ветер и все прошлые боли. Впереди была новая жизнь.