От мечты до тысячи мурашек

Гримёрка. Небольшое, душное помещение, остатки воздуха которого перенасыщены косметикой, лаком и обилием парфюмов. Полированное зеркало с яркими лампами по периметру, освещение которых обжигало и рябило в глаза, подчеркивало каждую частицу кожи. Светлый тон, матирующая пыль пудры, изящный перекат блеска на губах, насыщенные тени и яркие линзы, подчёркивающие взгляд. Его образ был неотразим, подобран со вкусом и с целью на успех, выточен до идеала, взывающего к возгласам восторга и к упоению души в поисках настоящей, единой красоты. Его кольца, маникюр, ожерелье, серьги – столь базовые вещи заряжались от него той самой энергетикой, пронося заряд сквозь призму, отражая блеск софитов и поднимая вид на новый уровень эффектности, ставя на сцене пьедестал и трон, возвышая шоу над рядовыми выступлениями. Он подходил к дизайну и внешнему виду с серьёзностью, с уважением, с толикой сумасшествия и помешанности, и все лишь для него, для одного единственного. Умути сидел один, пока другие вышли, и проводил мягкой тёмной кистью по скулам, придавая месту объема, добавляя воздушности и жизни с цветом персикового флёра на фоне высветленных щёк. Безмолвную мелодичность тишины прервал щелчок входной двери – первый – он вошёл один, без суеты и лишних слов прикрыл дверь, разрывая связь с шумящим внешним миром – второй – и закрыл капкан, ловушку, клетку, проворачивая в бок механизм замка – третий. Они не перекинулись приветствием, Умути не поднял взгляд и даже не посмел скользнуть по отражению. Он замер. В секунду его тело напряглось, а внутри всё задрожало, спина выпрямилась, а плечи расправились, принимая положение идеально ровной осанки. Он отложил косметику и кисть, покорно выжидая начало и вердикт. – Тебе осталось переодеть только верх. Шаги от входа до реле с одеждой заставили навострить слух на максимум: скольжение вешалок по металлу, мягкий звук тканей и звонкое лязганье обилия ремней. Звуки прекратились, искомое найдено и человек прошёл к нему, остановившись за спинкой стула. Умути поднял взгляд. Это был Хару. Хару не нуждался в представлении, в предупреждении, в договоренностях – он появлялся тогда, когда сам того желал, проникая своим стужёным присутствием под кожу, прямо в душу. Он протянул ему вешалку с его последним элементом сценического костюма – чёрный кожаный топ, скрывающий процентов двадцать тела, оставляя для фантазии лишь грудь, маняще зовущую передней молнией к себе, призывая к действию, будто моля о раскрытии. Умути послушался. Он, не вставая, расстегнул свободную спортивную кофту, открывая взору себя – нагое, зрелое, точеное тело с бледно желтой кожей и слабо-розовыми ареолами сосков. Покорный, без внешних недостатков, он взял этот топ, продевая руки под лямки подобно кобуре, смыкая лоск ткани впереди, связывая их звоном молнии. Совершенство. Искусственная кожа облегала собственную, лоснилась в отражении световыми языками ламп, очерчивая силуэт акцентными вытачками, придающими рельефа, оставаясь линиями центрирующими вниз, к кольцам, невзначай напоминающих об исходном виде вещи до её модификации. Он посмотрел на себя, на миг переведя взгляд глубже, во тьму помещения за своей спиной, ища тот самый взгляд. – И как тебе? Отвечай честно. – Забота и приказ, пряник и кнут, внимание и холодность наблюдателя, чей зоркий лисий глаз улавливал даже скрываемую мелочь. Он угадал, попал прямо в цель, и Умути не мог ослушаться, соврать, увильнуть от ответа, он был прикован к месту тяжестью низкого бархатного голоса, что вгрызался в мозг, устанавливая собственные механизмы, программирующие на повиновение. – Мне… Мне натирает… – Не удивлён. Ты надел его, забыв про спрей. Это экокожа, хён. – Умути молчал, опустив взгляд. – Ты просто забыл про это или специально привлекаешь моё внимание? Казалось, Умути забыл как дышать. Он в самом деле по случайности забыл, не напрашивался на внимание, хоть и мечтал о нём последние пару дней, но сейчас его поймали на провинности, на глупейшей ошибке, что может в миг разрушить так трудно наработанную милость. Он ждал расправы, ждал наказания или хотя бы упрёка, но вновь ошибся. – Тебе повезло, я в хорошем настроении. – Умути не смел поднять глаза, но и без видимой картинки понимал, что Хару ухмыльнулся. – Зовёшь меня играть? Хорошо, я принимаю предложение. Он подошёл: медленно, не торопясь, стирая расстояние до стула в ноль, являя зеркалу и свету себя, выходя из тьмы подобно крадущемуся хищнику. Острые черты лица, тёмно-русые волосы и глубокие внимательные глаза, прячущиеся под тенью чёлки. Его руки, холодные, но обжигающие, легли на тонкие плечи, подавляя их внутреннюю дрожь и дав начало тысяче мурашек. Ладони пали вниз мягко, перетекая по ткани от лямок до бегунка замка, лениво цепляя пуллер, прогоняя его ниже, разобщая цепь из плотного захвата матовых зубцов. Сухой шелест молнии раздался приговором, тем трепетным вниманием, исход которого предугадать бы было невозможно, и Умути увидел своё отражение. Вновь оголённый, всё с тем же телом, за исключением одной маленькой, но яркой детали – налитые цветом, окрашенные раздражённым красным, соски, что так кричаще выделялись на фоне бледной кожи, привлекая внимание, устанавливая цель. Натирание: для такой реакции понадобилось лишь пару минут, и вот его чувствительная грудь взывала о внимании, о помощи и толике пощады, о свободе и наслаждении взамен стиснению и боли. От этого невозможно было отвернуться, нельзя было так просто отвести взгляд, прикрыться или спрятаться. Его не удерживали, не принуждали, но Умути никогда не решался действовать без разрешения, без приказа. Он ждал. Широкая ладонь легла на грудь, плотно, без намёка на стеснение или на немой вопрос о разрешении; Хару знал – ему можно всё. Холод кисти впитывал тепло участка, его мягкость и выпуклость сосков, продавливая мышцу беззлобно, с умеренным напором. Напряжение тут же отошло назад, уступая полной отдаче и повиновению, интимности момента, запретной скрытной близости двух жаждущих душ. Он продолжал: массировал, сминал, поглаживал, вжимался, – почти что плоская поверхность, без намёка на выразительные формы, реагировала острее эрогенной зоны. Под его руками кровь вскипала, раскалялась до жалящего пика, концентрируясь на месте и гораздо ниже, минуя мозг, лишая возможности думать. Нервы были напряжены, их окончания искрились от неописуемой отрады, передавая импульс до каждой клеточки создания, являя действием своим начало – рождение глубинного узла. Умути возбуждался. Он похабно, низко реагировал, уплывая сознанием в мокроту фантазий, отрываясь от реальности, рамок и не оставляя возможности для спокойствия плоти. Его соски и их изнеженные ареолы, горели пунцой, будораженные перепадом от ранящих терзаний до прекраснейшей услады, прося о продолжении, умоляя о большем. Юркие пальцы обхватили выступающие бусины, бережно очерчивая форму, изучая, нагоняя трепета к последующим действиям, усиливая реакцию, заставляя выжидать. Большой палец надавил: мучительно сильно, вжимая сгусток нервов в грудную клетку, вырывая из неё предательский скулёжный вздох, заставляя прикрывать глаза и сводить колени в возбуждении. Но Хару не отступал, он наблюдал: дрожь губ, вздёрнутые брови, резко втянутый живот и вздымающая грудь – все его любимые аспекты их закрытого запретного шоу. Сцена одного актёра, играющего по сценарию и в такт его главного зрителя, создателя, основного искусителя и критика, чей взгляд уже большая благосклонность. Он продолжал, он действовал, внимая сдерживаемым стонам и дрожанию кожи. Юное мужское тело отдавалось ему без остатка, сводя лопатки, изгибая спину, подставляя прямо под руки чувствительную грудь. Приятные нажимы, массажные движения, казалось, что Умути не может даже представить ощущения лучше, пока не почувствовал тёплую влагу на изнеженных сосках. Хару переступил малую грань: он облизнул пальцы и вернул их на выступающие бусины, поочерёдно сжимая и слегка оттягивая, вынуждая их твердеть от концентрации возбуждения. Умути захныкал, он закрыл глаза и уплыл фантазией далеко за концертную площадку, оказываясь голым в тёмном номере отеля, деля кровать с порочным соблазнителем, благословившим его тело прикосновением налитых губ к маленьким чувствительным местам. Каждое движение, каждый щипок пальцев изменялся в сознании на поцелуи и зубы, любое из поглаживаний на мягкую шершавость языка. Умути представлял, он упивался невозможным представлением: он воображал себя сидящим на его коленях, изгибающимся в спине, запустившим руки в каштановые волосы, придвигая ближе, выжимая к себе. Он бы откидывал голову и стонал во всё горло, клал бы чужие руки себе на ягодицы и по-стыдному бы тёрся пахом о низ его живота, хныча в ожидании, сходя с ума от возбуждения. Он бы забыл о стыде, о тонких стенах и усталости от расписания, отдаваясь моменту всецело и без остатка. В своих мечтах он бы выкрикивал «Хару» вновь и вновь, пока в реальности может лишь безмолвно вторить имя губами. – Добавим масло? На место рук пришла пустота, одиночество наэлектризованной кожи заставило Умути открыть глаза и посмотреть на происходящее. Хару взял со стола пузырёк спрея с маслом, предназначенным для тела и придающем блеска коже. – Думаю, оно нам подойдёт. – Лицо Като осветила небольшая ухмылка. – Будешь смотреть? Умути сглотнул, не понимая, что он может ответить. – Хорошо, тогда смотри, как я дополню твой образ. Парень спокойно встряхнул пузырёк, снял колпачок и одним нажатием распылил содержимое по верхней части тела. Холод жидкости прошёлся на растёртых сосках дразнящей моросью, отдаваясь каждой каплей мелким стуком по раздражённому месту. Умути болезненно зашипел, не позволяя себе двинуться даже на миллиметр, продолжая слушаться не прозвучавшего приказа. Грудь вся покрылась тонким слоем масла с блёстками, пропитывая прохладой трепещущую кожу. Хару обошёл его, оставаясь позади, и вернул руки на ненадолго оставленное место, начиная растирать сияющую влагу по изнеженной плоти. – Смотри на себя, – томный шёпот прямо у уха, – смотри как ты сияешь. И Умути смотрел: он наблюдал за каждым движением ладоней, за новым щипком, за своей вздымающейся грудью и за закусанной губой. Он видел всё это и думал лишь о том, как сильно ему бы хотелось всё то же самое, но не здесь, не в гримерке, не за несколько минут до выхода на сцену, но остановить возбуждение уже было невозможно. Он плыл, он видел в мыслях эти руки на всех участках своего тела, он представлял их двоих, полностью испачканных в этом масле, обтирающихся друг о друга. Он воображал, как сияет их кожа и как им обоим хорошо, пока тугость узла внизу не заныла плотной болью. Умути усиленно сжал колени и ладони на ручках стула, пытаясь сдержать себя и привести в чувства, ещё не до конца понимая, что он не решает здесь ничего. Хару продолжал, он чередовал нажим, прощупывал соски, вжимая бусины, улавливая мелкую дрожь. Он следил за реакцией, зная исход ситуации наперёд, но продолжал играть по своим правилам. Тёплые, широкие ладони скользнули вниз, мягко продавливая податливый живот, дразня пирсинг и нажимая под ним – в месте разросшегося узла. – Ты будешь сиять целиком. Умути напрягся. Хару повторял это движение снова и снова, в один из проходов задержавшись на серьге, прогоняя её в углубление пупка, заставляя воспалённый прокол искриться множеством уколов, сгоняющихся прямо внизу. Умути задрожал, он закусывал губу до крови в последней попытке удержать свой скулёж, но сдался, стоило чужой руке спуститься ещё ниже – ему в трусы. Секундного касания хватило, чтобы освещение помещения затмили фейверки в глазах, чтобы шум где-то поодаль на площадке перебился внутренним звоном в ушах, чтобы сдержанность ушла на второй план и с уст полились оргазменные стоны. Голова кружилась, зрение поплыло, улавливая единым ориентиром глаза слегка позади, смотрящие на него с одной жёлтой линзой. – Думаю, теперь ты полностью готов. – Хару уже не трогал его, он меланхолично вытирал салфеткой руки от масла, не выражая ни единой эмоции на своём лице. – Теперь натирать не будет. Мы ведь не хотим, чтобы тебе было больно, ведь так? У Умути не было сил ответить, его рот пересох, губы раскрывались в желании поцелуя, а глаза, полные мольбы, смотрели на свой объект безусловной любви. Хару зацепила эта картина: блаженная расслабленность, сияние кожи, блеск губ и просьба глаз, – пред ним был полностью подвластный ему парень, готовый на всё, и, возможно, заслуживающий нечто большее. Он поцеловал его, накрывая израненные губы своими, сходу проталкивая язык и держа за подбородок. Он стоял над парнем лишь слегка наклоняясь, заставляя того вздёргивать голову, в спешке следуя чувственному зову, в стремлении не упустить и получить даруемое сполна. Небольшое позволение, уступок, возможное проявление любви, или чётко выверенная игра с рядом манипуляций. Умути не думал ни о чём из этого, он хватался за момент, не веря происходящему, прижимался к чужим губам и позволял выбирать темп, полностью подстраиваясь даже в этом. Он был счастлив и хотел, чтобы это никогда не заканчивалось, но дёрнувшаяся ручка двери и голоса ребят за ней вынудили их остановиться. – Прикройся. – Хару одним быстрым движением застегнул топ парня пряча наготу. – Я не хочу чтобы это видел кто-то ещё. Понял? – Да… Они открыли дверь, подготовились и начали выступление, но остальные участники за весь концерт так и не заметили, как эти двое смотрели друг на друга.