Как влюбить в себя Гермиону Грейнджер

Зеркало мигнуло, и вместо заготовленной рекламы на экране появилась Полумна Лавгуд, и рядом с ней стоял Тео. В смысле, блядь, Тео? В смысле, с Лавгуд? Что я о нём не знал? В смысле, это прямой эфир? — Друзья, — мечтательно начала Полумна. — Если вы устали от тревоги, суеты и бессмысленной погони за успехом... приходите в наш кружок духовного просветления. На заднем плане медленно горели свечи. Где-то очень печально звенел колокольчик. — Мы медитируем под полной луной... учимся слушать Вселенную... варим успокаивающие отвары... и ищем ответы на вопросы, которые большинство людей боится даже сформулировать. — Например, — мягко продолжил Тео, — почему ваш внутренний голос разговаривает исключительно после полуночи. Полумна серьёзно кивнула. — Или почему морщерогие кизляки считают, что девяносто семь процентов человеческих мыслей стоят вверх ногами. — Научных доказательств этому пока нет, — спокойно добавил Тео. Пиздец, что происходит? — Потому что Министерство боится результатов исследования. Полумна понимающе закивала. — Именно поэтому мы разработали особый курс очищения сознания. Она достала из кармана небольшой котелок. — Наш главный отвар варится из редчайшей травы, которая цветёт всего раз в семь лет. — Нам пришлось очень постараться, чтобы её достать, — с безмятежной улыбкой сказал Тео. — Да! — радостно подхватила Полумна. — Мы совершенно случайно нелегально пересекли три государственные границы... Тео очень нежно положил руку ей на плечо. — Солнышко... — Что? — Вторую часть предложения не стоило вставлять. — Хорошо, — она кивнула. — Тогда не буду рассказывать, что портключ Гарри мы одолжили, пока он спал. Тео медленно закрыл глаза. — Детка... — Что? — Слово "одолжили" предполагает намерение вернуть. Полумна на секунду задумалась. — Справедливо. Она снова улыбнулась в камеру. — Тогда мы его украли. Тео ещё несколько секунд молча смотрел на неё, не моргая. Потом снова повернулся к зрителям с абсолютно спокойной улыбкой. — Приходите к нам за внутренней гармонией. — Первое занятие бесплатно! — радостно сказала Полумна. — Второе тоже. Третье оплачивается добровольным пожертвованием.

Приходи под лунный свет,

Здесь найдёшь любой ответ.

Мандрагора, бубен, чай —

Просветляйся, не скучай!

"Подвал Ежедневного пророка." "Каждый вторник." Очень быстрый голос диктора: Общество добровольного внутреннего просветления не гарантирует внутреннее просветление.

***

Гермиона медленно положила карточки на стол. Посмотрела сначала в одну камеру. Потом в другую. Потом куда-то вверх. — У меня один вопрос. Тишина. — Кто. Пауза. — Пропустил. Ещё пауза. — Это. В прямой эфир. В аппаратной кто-то очень неудачно уронил что-то металлическое. — Я сейчас не спрашиваю, кто это снял, — она покачала головой. — Меня уже давно невозможно удивить. Короткая пауза. — Я спрашиваю, какой человек поговорил с Ноттом и Лавгуд и решил, — она подняла палец.— «Да. Это именно то, что необходимо британскому обществу. Это именно то, что они хотят увидеть. Именно наркоманской секты нам не хватает.» Она терпеливо ждала. Никто не отвечал. — Хорошо. Ещё несколько секунд тишины. — Значит, добровольцев нет. Она взяла перо. Я почувствовал, как атмосфера в студии изменилась. Ассистенты мгновенно нашли себе чрезвычайно срочные дела. Один начал поправлять занавеску. Второй внезапно вспомнил, что уже полгода собирался протереть прожектор. Третий просто аппарировал. — В студии сейчас двадцать четыре человека, — спокойно сказала Гермиона. Она что-то записала. Охренеть, страх и молчание стали осязаемыми. — Подозреваемых тоже двадцать четыре. Пока. У некоторых есть судимость. Уже. Кто-то нервно кашлянул. Гермиона мгновенно подняла голову. — Кто кашлянул?! Молчание. — Это был кашель вины! Не медицинский. Я умею отличать. Я даже не усомнился. Если кто и способен по кашлю определить степень уголовной ответственности человека, то это Гермиона. Господи... Так вот как это ощущается. Стоять в стороне. Не быть главным виновником происходящего. Это... невероятно расслабляет. Пожалуй, я готов поддержать чужие преступления исключительно ради этого чувства. Я машинально повернул голову. И именно в этот момент что-то большое и рыжее очень осторожно ткнулось мне в ботинок. Джордж. Он лежал на животе. И медленно полз под стол. Сантиметр за сантиметром. Это был первый случай в истории, когда человек пытался переждать последствия собственных решений, эволюционировав в половую доску. Гермиона перевела взгляд. — Уизли. Он продолжил ползти. — Джордж, мать вашу, Уизли. Куда. Ты. Ползёшь? Из-под стола раздался голос. — Я... ручку уронил... — Уже три метра назад? — Она очень дорогая. Фамильная. Гермиона молча смотрела на край стола. Потом спокойно сказала: — Последний шанс. Кто разрешил ставить эту рекламу? Джордж обречённо вздохнул. — Если честно... — пауза. — Нотт, — ещё пауза. — Очень убедительно попросил. Ну конечно. Если в Британии происходит что-то незаконное, аморальное или необъяснимо прибыльное — вероятность участия Теодора Нотта стремительно приближается к ста процентам. Из-за кулис послышался спокойный голос Тео. — Я не просил, — все повернулись. — Я сделал коммерческое предложение. Его приняли добровольно. Это была самая теодоровская фраза, которую вообще можно было произнести. Смерть он, наверное, тоже называл «оптимизацией численности населения». Гермиона медленно закрыла глаза. — Конечно. Джордж торопливо поднял палец. — Но это ещё не всё! Гермиона открыла один глаз. — Полумна утром сказала, что сегодня меня ждёт невероятная прибыль. — И? — Через час Нотт действительно перевёл деньги. Пауза. — Видишь? — совершенно спокойно произнёс Тео. — Предсказание оказалось верным. Гермиона медленно повернулась к ближайшей камере и включила её. — Если кто-нибудь из зрителей, — очень спокойно произнесла она, обращаясь прямо в камеру, — прямо сейчас решил ночью идти в подвал «Ежедневного пророка»... Моя девочка глубоко вдохнула. — Пожалуйста... — ещё вдох. — Хотя бы сначала убедитесь, что это не рекомендация нашего телеканала. Из-за кулис снова раздался голос Тео. — Уже поздно. Двадцать три человека зарегистрировались. Двадцать три. Люди увидели рекламу незаконной секты... и решили: «Да. Вот этого мне как раз не хватало после работы». Иногда мне кажется, что британцам вообще нельзя показывать рекламу. Они воспринимают её как руководство к действию. Гермиона несколько секунд молчала. Потом отключила камеру. — Мне нужно отдышаться... Пока я не совершила уголовно наказуемое заклинание в прямом эфире. Она ещё несколько секунд смотрела в сторону кулис. Так, словно всерьёз оценивала, насколько Азкабан совместим с успешной журналистской карьерой. Она медленно и задумчиво пошла в сторону еды. Налила себе тройной эспрессо и залпом выпила. Я посмотрел на Гермиону. Потом на Тео. В какой-то момент мне стало совершенно очевидно, что не существует ни одного учебника по журналистике, в котором объяснялось бы, что делать, если твой эфир захватила псевдорелигиозная организация с добровольными пожертвованиями. Потом Грейнджер глубоко вдохнула. Выдохнула. И совершенно ровным голосом произнесла: — Возвращаемся в эфир. Через три. Два...

***

— Следующая тема, — Гермиона отложила блокнот с той неторопливостью, с которой обычно точат нож перед разделкой, — касается вашей репутации. При всех спортивных достижениях пресса стабильно называет вас самым невыносимым засранцом Британии. Как думаете, почему? — Полагаю, люди просто плохо переносят высокий уровень харизмы в сочетании с абсолютной честностью, — сказал я с достоинством, которое, признаться, далось мне значительно дороже, чем следовало бы для одной короткой фразы. — Или вы регулярно устраиваете международные инциденты со скоростью, недоступной обычным людям. — Это очень грубое упрощение сложной личности. — За последние полгода их было шесть, мистер Малфой. Я посчитала. Дважды. Шесть? Серьёзно? Неужели всего шесть? Приятно осознавать, что некоторые дипломатические инциденты официально так и не были зарегистрированы. — Давайте вспомним самые громкие! — слишком радостно воскликнула Гермиона. — Начнём с самого начала, — она перевернула страницу с почти садистским удовольствием. — Официальный приём в честь турнира. Вы оскорбили министра магии Канады. Это было осознанно или нет? — Это было недоразумение. — Вы назвали новое здание канадского Министерства «серым сараем с претензией на архитектуру». — Объективная искусствоведческая оценка! — Здание спроектировал лично министр. Это был его дипломный проект в Академии зодчества. Пресвятые яички Мерлина. Иногда мне кажется, что он создал меня с одной-единственной целью — проверить, сколько международных отношений способен испортить один хорошо воспитанный аристократ. Я старательно избегал этой детали последние полгода, и вот она снова, во всей красе, произнесённая вслух перед ста тысячами зрителей. — Откуда мне было знать, что человек, управляющий целой страной, на досуге балуется чертежами? Между прочим, совершенно нормальный вопрос. Кто вообще ожидает, что министр магии окажется ещё и архитектором? Завтра выяснится, что министр Норвегии по вечерам вяжет носки, а я случайно назову их уродливыми. Бац, снова дипломатический кризис. — Может, стоило спросить, прежде чем критиковать фасад перед камерами тридцати изданий? — Задним умом все крепки, мисс Грейнджер. — Кстати, о вещах, которые вы говорите, не осознавая последствий, — Гермиона слегка подалась вперёд, явно предвкушая следующий раунд, — перейдём к скандалу, который, полагаю, вы предпочли бы забыть навсегда. Официальное заседание с министром магии Британии. О нет. Только не это. — Расскажите, что произошло. Господи. Это интервью вообще лицензировано Министерством? Или подобные пытки теперь официально разрешены? — Я перепутал карточки перед началом, — начал я максимально сдержанно, готовясь произнести это вслух впервые за всё время после самого инцидента. — На карточке было написано «уважаемый министр». Я собирался это сказать. Собирался, мисс Грейнджер, честное слово. — И что вы сказали вместо этого? — Я никак не припомню. — Вы сказали: «Уважаемый пипистр». В студии на секунду повисла оглушительная тишина, а потом кто-то за кулисами — вероятнее всего, Тео — издал звук, который можно было бы описать как смесь фырканья, всхлипа и предсмертного хрипа. Маленький внутренний Малфой официально вышел из состава моей личности, пожелал удачи оставшимся и эмигрировал. Я до сих пор не понимаю, почему человеческий мозг способен идеально выговорить «трансфигурационная интерференция», но ломается именно на слове «министр». Это какая-то личная вендетта моего речевого аппарата. — Любопытная деталь, — вдруг заметила Гермиона, листая блокнот дальше с видом следователя, обнаружившего недостающее звено цепи. — Буквально через два дня после этого скандала вы исчезли из страны на две недели. Опять этот тон. Тот самый, которым обычно связывают на первый взгляд не связанные события в единую, крайне неудобную картину. — Это было плановое исследовательское путешествие. Очень важно произносить подобные фразы уверенным голосом. Иногда люди начинают сомневаться в очевидных преступлениях, если говорить о них как о корпоративном тимбилдинге. — Плановое путешествие, начавшееся ровно через сорок восемь часов после происшествия? — Совпадение временных рамок, — быстро возразил я, хотя, если совсем честно перед самим собой, а не перед зрителями, идея сбежать на другой континент после случившегося показалась мне тогда абсолютно логичной. — Расскажите про портключи. Или мне самой поведать аудитории? Соврать, не соврать? — Мы с Тео и Марком позаимствовали три служебных портключа из архива Министерства. Как же удивительно устроен язык. Стоит заменить слово «украли» на «позаимствовали», и преступление начинает звучать как библиотечная услуга. — Незаконно. — С благими намерениями. — Вас искали два аврорских отряда две недели. Звучит гораздо драматичнее, чем было на самом деле. Один отряд действительно искал нас. Второй, насколько я понял по итогу, искал первый. — Мы были труднодоступны географически. И юридически. И морально. В тот момент мы вообще были труднодоступны по всем возможным параметрам. — Когда вас нашли, все трое были в перьевых головных уборах, не могли внятно объяснить, где именно находитесь, а в сумке у одного из вас обнаружился живая мини-лама. — Его звали Освальд, — с тёплой ноткой в голосе сказал я, прежде чем успел одёрнуть себя. — Он адаптировался прекрасно. Лучше нас троих, если честно. Мы его оставили на родине, он в полном порядке! Мы его хорошо поили и кормили! Отлично, Малфой. Столько времени ты изображал уверенного харизматичного капитана сборной. И эмоционально раскрылся на теме ламы. Видно, Гермиона не ожидала подобной искренности и замолчала. — Чтобы избежать уголовного преследования за кражу государственного имущества, вам пришлось профинансировать строительство психиатрической лечебницы. — Разумная компенсация ущерба, — с достоинством пояснил я. — И, между прочим, весьма достойное архитектурное решение. Я лично утверждал проект. — И, раз уж вы, наконец, вернулись из бегов, — Гермиона слегка улыбнулась, явно предвкушая финальный удар, — что было первым, что вы сделали по возвращении в Британию? Пожалуйста. Только не это. Не сейчас. — Уладил несколько накопившихся вопросов, — уклончиво сказал я. — Вы подали в суд на журнал за неудачную фотографию с обложки. — Ракурс был откровенно оскорбительным! — В первый же день после двух недель бегства от прессы вы первым делом озаботились тем, как именно эта самая пресса вас сфотографировала. Сформулировано это было настолько убийственно точно, что даже мой внутренний голос на мгновение замолчал, не найдя, чем парировать. — У человека должны быть принципы, — выдавил я наконец. — И вы выиграли дело. — Разумеется. — Компенсация составила три галлеона. — Принцип важнее суммы. — Судебные издержки составили сто двадцать галлеонов. В тот момент это казалось безупречной инвестицией. — Принцип. Важнее. Суммы, мисс Грейнджер. — После чего вы наняли личного фотографа на постоянной основе. — Профилактика — лучшее лечение, — торжественно объявил я. — Теперь подобные недоразумения попросту невозможны, потому что каждый снимок предварительно одобряю лично я. — То есть вы наняли человека исключительно для того, чтобы он фотографировал вас так, как нравится вам самому. — Это называется контроль качества. Не понимаю, почему люди считают это странным. Любой уважающий себя человек должен знать, с какой стороны у него лицо лучше. — Это называется тщеславие, доведённое до логического завершения. Гермиона захлопнула блокнот, и я на мгновение почувствовал странное, почти освобождающее чувство — будто меня только что публично препарировали, разложили на аккуратные пронумерованные части и выставили на всеобщее обозрение. Очень некомфортный способ умереть. — Между последними скандалами отчётливая прямая связь: вы говорите что-то, не думая, потом сбегаете от последствий, а по возвращении первым делом разбираетесь с тем, как вас изобразили внешне. Видите закономерность? Я открыл рот, чтобы выдать что-нибудь достойное, остроумное и максимально уверенное. Не вышло. Потому что, если разложить всё именно в этом порядке, картинка складывалась удручающе логичная, и отрицать её становилось всё труднее с каждым произнесённым вслух фактом. Терпеть не могу, когда Грейнджер делает мои поступки осмысленнее, чем я их задумывал. Хуже было только одно. Она делала это публично. Перед свидетелями. Моего интеллектуального банкротства. — Совпадения, — сказал я вместо этого, хотя даже мне самому это прозвучало неубедительно. — Несколько статистически маловероятных, никак не связанных между собой совпадений. — Связанных ровно одним человеком. — Я необычайно занятой человек с насыщенной событиями жизнью, мисс Грейнджер. Не путайте занятость с закономерностью. Гермиона посмотрела на меня с выражением лица, в котором смешались жалость, веселье и лёгкое профессиональное восхищение перед масштабом отрицания, а я мысленно взял на заметку — уже, кажется, в третий раз за вечер — серьёзно задуматься о собственном поведении. Это было удивительное чувство. Каждые десять минут я искренне решал стать лучше. К счастью для моей личности, приступы самосознания всегда были очень непродолжительными. Гермиона повернулась к центральной камере. — Дамы и господа, сейчас Магический Рандомайзер выберет вопросы из пятнадцати тысяч, присланных зрителями. Ни я, ни мистер Малфой их заранее не видели, так что развлекаться будем на равных условиях. На равных условиях. Ну конечно. Как будто равные условия хоть раз существовали в моей жизни после встречи с этой женщиной. Ящик засветился синим. Первый пергамент выплыл наружу, разворачиваясь на лету. — Вопрос первый. «Какое ваше любимое блюдо?» Слава Мерлину! Нормальный вопрос! — Стейк, — ответил я без колебаний. — Средней прожарки, иначе это не еда, а недоразумение. Гермиона улыбнулась краешком губ. — Настолько категорично? — По некоторым вопросам компромиссы невозможны. — Вопрос второй. «Самая интересная книга, которую вы читали?» Не говори правду. Правда прозвучит как признание в том, что последний раз ты читал что-то длиннее контракта два года назад. — «Тысяча и один способ полировки метлы», — с достоинством соврал я. — Захватывающий сюжет. — Я предполагаю, что была и непредсказуемая развязка? — Да, вы абсолютно правы, мисс Грейнджер. Студия рассмеялась. Даже Гермиона. Я мысленно поставил галочку: "Заставил Гермиону смеяться." Всё. Теперь мне будет достаточно этого воспоминания примерно до девяноста лет. Господи, какой же я жалкий. Она задала следующий вопрос раньше, чем я успел насладиться моментом. Конечно. Счастье в моей жизни традиционно длилось примерно две с половиной секунды. — Вопрос третий. «Можно ли стать вашей девушкой? Не откажетесь ли вы сразу от трёх девушек». — Я с одной-то женщиной морально не справлюсь... — я осёкся, — ...гипотетически. — Интересное признание. — Я сказал "гипотетически". — Конечно. Вопрос четвёртый. «Верите ли вы в существование Морщерогого Кизлорога?» Где-то за кулисами явственно послышался восторженный вздох, подозрительно похожий на голос Полумны. — Абсолютно верю, — торжественно заявил я. Гермиона фыркнула, но тут же посерьёзнела, раскрывая следующий пергамент, и что-то в её движении — чуть более медленном, чуть более осторожном, чем обычно, — заставило меня насторожиться прежде, чем она вообще успела заговорить. — Вопрос пятый, — произнесла она тихо. — «Почему вы свели Тёмную метку?» В студии стало тихо. По-настоящему тихо, без единого смешка, без единого скрипа кресла. Я почувствовал, как что-то внутри меня медленно сжимается, но не в привычной панике перед камерами, а в чём-то куда более старом и куда более настоящем. — Потому что она никогда не была моим выбором, — сказал я наконец, без единой заготовленной фразы, без единой попытки превратить это в шутку. — Мне было шестнадцать, и выбора мне, по сути, не оставили. Свёл я её в первый же год, как мне разрешили это сделать легально. Не потому, что это стирает прошлое — оно не стирается. А потому, что я не хотел носить на теле напоминание о решении, которое принял не я, а страх моей семьи. Гермиона молчала дольше, чем требовалось для пометки в блокноте. Стрелка на «Пробаторе» замерла в верхней точке шкалы и оставалась там, неподвижная, будто даже артефакт понимал, что сейчас не время для весёлых прыжков. — Спасибо за честность, — тихо сказала она, и впервые за весь вечер в её голосе не было ни капли сарказма. — Вопрос шестой, — она мягко сменила тему, явно давая нам обоим шанс перевести дыхание. — «С каким из ныне не живущих людей вы бы хотели встретиться и пообедать?» — С Ромулом Уилксом, — сказал я, и, увидев её недоумённый взгляд, пояснил: — Лучший ловец начала века. Придумал добрую половину манёвров, которыми до сих пор пользуется вся лига. К сожалению, сам умер в безызвестности, потому что не сумел себя продать. Хотел бы сказать ему, что его помнят. Хотя бы один человек. — Неожиданно трогательно. — У меня бывают моменты просветления, мисс Грейнджер. Редко, но метко. — Вопрос седьмой, — продолжила она, явно радуясь возвращению к более лёгкому тону. — «Можно ли пойти с вами на свидание?» Пиздец. — Зависит от того, кто спрашивает. Гермиона выдержала паузу. Очень маленькую. — Любопытное уточнение. — И от того, готовы ли вы к тому, что я буду обсуждать тактику квиддича на протяжении всего ужина. — уклончиво дополнил я. — То есть ответ скорее нет, чем да? — Гермиона слегка наклонила голову, явно изучая меня. Я кивнул. — Вопрос восьмой. «Свободен ли мистер Марк Браун, ваш личный помощник, или у него есть девушка?» Где-то за кулисами раздался грохот, будто кто-то одновременно уронил стул, вскочил и попытался прорваться в кадр. — СВОБОДЕН! — донёсся отдалённый, но абсолютно уверенный голос Марка. — АБСОЛЮТНО СВОБОДЕН! ПИШИТЕ В РЕДАКЦИЮ, Я ОТВЕЧУ ЛИЧНО! Молодец, мальчик, вот мы и решили вопрос касательно Грейнджер. — Кажется, вопрос закрыт, — заметила Гермиона, старательно сдерживая улыбку. — Вопрос девятый. «Когда вы в последний раз обнимали дерево?» Я моргнул. — Что? — «Когда вы в последний раз обнимали дерево», — терпеливо повторила она. — Дословная цитата. — Я... — я честно попытался вспомнить. — Технически, врезался в иву на прошлой неделе во время тренировки. Объятие было взаимным и довольно болезненным для нас обоих. Гермиона кивнула. — Вопрос десятый. "Мистер Малфой, правда ли, что у вас была девушка в каждой стране, где проходили матчи?" Господи, блядь, откуда эти слухи берутся. Твою мать. У меня всего было три девушки за всю жизнь. Кто это всё придумывает? — Нет. — Даже не будете оправдываться? — А смысл? — Разумно. Наконец-то. Хоть один слух настолько идиотский, что даже она не смогла его раскрутить. — Вопрос одиннадцатый, — Гермиона развернула пергамент, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между весельем и тревогой. — «Где вы живёте? Хочу прийти к вам с ночевкой. Подмигивающее лицо с поцелуем». Я услышал, что Гермиона пробормотала про себя: "Мерлин... В следующий раз придётся поставить фильтр." — Это очень резкий переход, — нахмурился я. — Обычно между знакомством и ночёвкой люди хотя бы один раз ужинают вместе. — Засчитаем как честный ответ. Вопрос двенадцатый. «Действительно ли вы укладываете причёску сорок минут?» — Клевета, — гордо заявил я. — Сорок пять. Стрелка на «Пробаторе» весело подпрыгнула, явно оценив редкий момент, когда я сдался без боя. — Вопрос тринадцатый. «Это правда, что у вас было больше двухсот любовниц? » Я прикрыл глаза. Вот ведь людям заняться нечем. Сто тысяч человек присылали вопросы. И коллективный разум Британии решил спросить именно это. — Нет. В студии стало неожиданно тихо. Кажется, такой ответ никто не ожидал. — Нет? — переспросила Гермиона. — Нет. — То есть цифра неверная? — Неверная. Она приподняла бровь. — Больше? Я тяжело посмотрел в потолок. — Я начинаю понимать, почему некоторые страны запрещают свободную прессу. Если сейчас начну объяснять, газеты завтра напишут: "Малфой два часа оправдывался за отсутствие двухсот любовниц". — Вопрос четырнадцатый. «Если бы вас лишили квиддича на месяц, чем бы вы занялись?» Я задумался по-настоящему, и, кажется, впервые за вечер пауза не была вызвана паникой. — Наверное, начал бы, наконец, разбирать архив семейной переписки, — сказал я медленно. — Отец давно просил. Я всё время находил повод отложить. Возможно, для этого нужен именно принудительный месяц без метлы. Гермиона посмотрела на меня чуть дольше положенного. — Последний вопрос на сегодня, — сказала она, и голос её впервые за весь вечер прозвучал не как голос ведущей, а как голос человека, который очень не хочет разворачивать пергамент, лежащий у неё в руках. — "Чтобы вы выбрали: выиграть Кубок мира или быть с человеком, которого любите?" Я почти не думал. — Странно, что вы вообще считаете это сложным выбором. Кубок можно выиграть на следующий год. Грейнджер ничего не ответила. Просто кивнула. И почему-то закрыла пергамент гораздо осторожнее, чем все предыдущие. — Спасибо, мистер Малфой, что провели этот вечер с нами! Желаем Вам удачи на чемпионате мира! — она развернулась к камерам. — На этом, дамы и господа, наш эфир подходит к концу. Благодарим всех за то, что вы его смотрели! Красный огонёк над камерой погас. И только тогда вся студия одновременно выдохнула. Будто всё это время никто не решался дышать. — Снято! — крикнул Джордж. Вокруг сразу начался привычный хаос. Ассистенты побежали собирать бумаги. Кто-то уже обсуждал цифры эфира. Марк где-то неподалёку рассказывал трём ведьмам, что открыт для серьёзных отношений. Я поправил галстук. Совершенно бессмысленное действие. Просто хотелось занять чем-нибудь руки. — Малфой. Я обернулся. Гермиона стояла уже без карточек. Без своей телевизионной улыбки. Просто Гермиона. Моя Гермиона. Она подошла ближе. На расстояние вытянутой руки. Несколько секунд мы молчали. — Ты ведь мог отшутиться на последнем вопросе, — сказала она наконец. — Мог. — Почему не стал? Я посмотрел куда-то ей за плечо. Потом снова на неё. — Надоело. Она неожиданно усмехнулась. Совсем чуть-чуть. — Люди ведь могут решить, что ты в кого-то влюблён. У тебя могут начаться проблемы. Фанатки будут преследовать со всех сторон. Она слишком нервно начала сжимать пальцы рук или это мой мозг дорисовывает? — Я магнит для проблем. Она помолчала. — Прости за вопросы про родителей. Вот этого я точно не ожидал. Извинения от Гермионы Грейнджер. Можно было смело записывать сегодняшнюю дату в учебники. — Это была работа. — Всё равно. — Ты предупреждала, что будут неудобные вопросы. — Не настолько. Я покачал головой. — Некоторые всё-таки были слишком... — она запнулась, — жестокими. Я улыбнулся. Усталой улыбкой. — Бывали интервью и хуже. — Сомневаюсь. — Меня однажды три часа подряд расспрашивали про рацион моего филина. Она рассмеялась. По-настоящему. Не ведущая. Не журналист. Просто рассмеялась. И я вдруг понял, что раньше почти никогда не слышал, как она смеётся вот так из-за меня. Без защиты. Без колкости. Просто потому, что смешно. Мерлин, пожалуйста, я хочу слышать этот смех всю жизнь! — Знаешь... — сказала она. — Ты оказался совсем не таким гостем, как я ожидала. — Это хорошо или плохо? Она задумалась. — Не знаю, — потом честно добавила: — Но точно интереснее. Я почувствовал, как внутри что-то совершенно нелепым образом потеплело. Замечательно. Одного её предложения оказалось достаточно, чтобы мой организм снова решил вести себя как восторженный первокурсник. Возьми себя в руки. Ты взрослый человек. У тебя международные турниры. Контракты. Бизнес. Ты не можешь радоваться одной фразе женщины так, словно тебе только что лично вручили Кубок мира. Можешь. Оказывается, можешь. Мы снова одновременно улыбнулись. Неловко. Почти по-дружески. Почти. После чего она развернулась и пошла к монтажной. Я ещё несколько секунд смотрел ей вслед. Потом понял, что улыбаюсь. Идиот. Самый настоящий. — Ну? — материализовался рядом Тео. — Что «ну»? — Лёд треснул? Я посмотрел туда, где только что исчезла Гермиона. — Нет, — тихо сказал я. Потом улыбнулся. — Но, кажется... впервые перестал быть вечной мерзлотой. — Прекрасно, ты пригласил её на приём? — На какой приём? — Мерлин, ну ты и дебил! Через неделю у нас вечер в честь открытия сезона. — Ты мне предлагаешь пойти с ней? — Ну не со мной же!