Как влюбить в себя Гермиону Грейнджер

Я сидел в гримёрном кресле и пытался морально умереть. Физически пока не получалось. Я уже проверил. Организм вообще вёл себя удивительно безответственно для человека, которому через несколько минут предстояло выйти в прямой эфир и публично разрушить всё, что он так старательно создавал последние двадцать семь лет. Твою мать. Ещё немного — и я потеряю сознание. Стоп. А это ведь рабочая идея. Если я упаду в обморок прямо сейчас... Интервью отменят. Меня красиво вынесут на носилках. Главное — сделать это кинематографично. Если уж терять сознание, то элегантно. Я всё-таки аристократ, а не мешок с картошкой. Я начал прикидывать хронометраж. Правдоподобный обморок должен длиться не меньше трёх минут, чтобы никто не заподозрил постановку. Но не больше десяти, иначе меня отвезут в Мунго и начнут тыкать иголками. Три-пять минут. Золотая середина. Надо ещё красиво обмякнуть. Если упасть слишком театрально — Уизли попросит повторить на бис. Нет. Стоп. Грейнджер не скажет: «Гость почувствовал себя плохо». Она скажет: «Мистер Малфой решил преждевременно покинуть дискуссию, драматично отключившись». Надо было придумать что-нибудь менее унизительное. Например... кома. Кома вообще недооценена как способ избежать публичных мероприятий. В этот момент рядом с глухим стуком что-то приземлилось мне на колени. — Держи, — Тео плюхнулся в соседнее кресло. — Психологическая помощь. Я посмотрел на обложку: «Последние слова известных волшебников». — Тео, мне страшно спросить. — Спрашивай. — Каким образом последние слова мёртвых людей должны улучшить моё психологическое состояние? — Это очень мотивирует. — Большинство из них умерли сразу после этих слов. Значит, им больше никогда не пришлось переживать последствия своих реплик. Он открыл книгу с таким уважением, будто держал древний философский трактат. — Вот. «Я запрещаю паниковать. Да что мне сделает один пикси?» — Что сделал? — Организовал остальных пикси. Прекрасно. Теперь мои страхи обзавелись профсоюзом. Я прикрыл глаза. — Уже чувствую, как тревога уходит. — Правда? — радостно воскликнул Тео. — Подожди, это только разминка. Господи. Он ведь поверил. Тео перевернул страницу. — «Заклинание действует максимум две минуты». — И сколько действовало? — Девятнадцать лет. — Тео... — Вот, как раз для твоей ситуации: «Она слишком маленькая, чтобы быть опасной». — Кто сказал? — Один заводчик мантикор. — А дальше? — Дальше уже говорила мантикора. Очень убедительно. Я несколько секунд молча смотрел на книгу. Отлично. Просто замечательно. Теперь выражение «компактная угроза» перестало быть метафорой. — Если я сегодня умру от нервного срыва прямо в эфире... — Я сожгу все твои неотправленные письма Грейнджер, — тут же сказал Тео, даже не дав мне договорить свою другую мысль. Я медленно повернул голову. Письма. Множественное число. Меня даже не удивило, что он знает про письма. Меня удивило, что план у него уже был готов. Видимо, моя смерть входила в его ежеквартальное планирование. То есть одним рандомным утром Тео, порывшись в моих вещах, пришёл к гениальной идее составить проект на случай моей внезапной смерти. Я был почти уверен, что где-то существует папка с названием: «После смерти Малфоя. Версия 7. Финальная». — Спасибо, — выдавил я, мысленно решив, что сейчас определённо не время выяснять источник его осведомлённости. — Не благодари. Друзья для того и существуют. Иногда мне казалось, что у Тео очень странное понимание дружбы. Потом вспоминал, что у Тео очень странное понимание всего. Вокруг нас студия жила собственной, не менее катастрофичной жизнью. Ассистенты носились с пергаментами так, будто от скорости бега зависела судьба магического мира. Звукооператор безуспешно утихомиривал взбунтовавшийся артефакт синхронизации. Кто-то тихо, но убедительно повторял «мы все умрём», пока его не напоили успокоительным отваром. — ВНИМАНИЕ! — жизнерадостно возвестил Джордж Уизли. — Быстрый брифинг! «Чаровидение» ловит около ста тысяч зрителей. Если каждый зритель будет смеяться всего по три секунды, получится больше восьмидесяти часов коллективного унижения. Впечатляющая производительность. — Эфир идёт тремя блоками с рекламными паузами. И да, вон та штука с довольной мордочкой — «Пробатор», моё изобретение. Показывает одобрение зрителей в реальном времени. Джордж умчался дальше сеять панику где-то ещё, а я остался переваривать одну простую мысль, которая внезапно затмила даже ужас перед цифрой «сто тысяч». Гермиона. Она же всё это придумала. Техническую часть собрал Джордж, но саму концепцию, формат, структуру — всё это она. Она взяла магловское телевидение, изучила его, разобрала на части и решила: «А почему бы не сделать его ещё взрывоопасней с элементами внезапной телепортации?» Она видела закономерности там, где остальные видели хаос. Соединяла несовместимые идеи. И получалось нечто настолько изящное, что хотелось одновременно аплодировать и писать завещание. Иногда я забывал, насколько сексуальным может быть высокий интеллект. Потом Гермиона что-нибудь изобретала. И я снова вспоминал. В стороне что-то рухнуло с таким грохотом, что я физически ощутил, как сердце пропустило удар. Истерический крик прорезал студийный шум — кто-то явно был на грани нервного срыва. Или уже за ней. Я замер. Вокруг засуетились люди. Голоса смешались в один сплошной гул. — Малфой. Пресвятой Мерлин, это ты? — Малфой! Всё. Галлюцинации начались раньше эфира. — Малфой, твою мать! Если это смерть, то у неё очень красивый голос. Хотя она обычно вежливее. Я повернул голову. И перестал воспринимать человеческую речь как явление, увидев женщину своей мечты. Платье. Она сегодня надела платье чуть выше колен. Тёмно-синее, приталенное, ни одного лишнего украшения — только серьги и тонкая цепочка на шее, которая почему-то немедленно стала для меня самым завораживающим предметом во всей студии, после самой хозяйки естественно. Ведь эту цепочку подарил ей я! Ну то есть не совсем я. Она была подарена ей в один из благотворительных вечеров загадочным филантропом! И она её сегодня надела! И кто вообще разрешил ей так потрясающе выглядеть? Гермиона остановилась прямо передо мной и окинула презрительным взглядом. Затем нахмурилась и, протянув руку, поправила мой галстук с деловитостью человека, устраняющего технический дефект. Она опять меня тронула! Мерлин, дай мне силы держать себя в руках! — Галстук уехал вбок, — сообщила она. — Спасибо, — выдавил я голосом, который прозвучал значительно менее уверенно, чем мне хотелось бы. Она сейчас... Она сейчас обо мне заботится? Нет, твёрдо возразил внутренний голос. Это Гермиона Грейнджер. Она заботится о качестве картинки. Ты в этой картинке реквизит. — Не благодари. За такое не благодарят. Вот, теперь понятно. В целом, я был примерно на том же уровне эмоциональной значимости, что и стул, на котором сидел. Но её пальцы всё ещё касались моего галстука, и мне было плевать. Я совершенно перестал понимать, зачем человеку кровь. Судя по ощущениям, она вся одновременно прилила к одному важному месту, оставив мозг без кислорода. Теперь понятно, почему я тупею. Центральное кровоснабжение временно приостановлено. — Через минуту начинаем, — она хотела уйти, но вдруг развернулась и снова посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло что-то среднее между предупреждением и раздражением. — И, Малфой. — Д-а..? Господи, что с моим голосом! — Постарайся сегодня хотя бы один вопрос не превратить в международный инцидент. От этого зависит моя годовая премия. — Ты просишь невозможного. Вообще-то я тоже очень хотел не устраивать международных скандалов. Просто они почему-то устраивались исключительно в моём присутствии. Я был блядским магнитом для катастроф. — Нет, — сказала она серьёзно. — Я просто прошу постараться. Это разные вещи. Она развернулась и пошла к сцене. Я смотрел ей вслед, задерживаясь взглядом на изгибе спины, на том, как подол платья покачивался в такт её бёдрам при каждом шаге. Она даже не обернулась. И это было правильно. Потому что если бы она обернулась и увидела, как я на неё смотрю, у меня не осталось бы никаких шансов. Тео возник рядом так бесшумно, будто материализовался напрямую из моего отчаяния. — Знаешь, что делают пингвины перед прыжком в воду? — совершенно неожиданно спросил он. — Тео, сейчас не время для... — Толкают самого тревожного, — я удивлённо повернулся к нему. — Это вообще правда? — Понятия не имею, — жизнерадостно признался он, подпрыгивая. — Но идея мне нравится. — Тео... — Поздно. Эксперимент требует добровольцев. — Я не доброво... И спокойно, без единого намёка на сожаление, Нотт толкнул меня к выходу на сцену.

***

— Здравствуйте, ведьмы и волшебники! В эфире субботнее вечернее шоу и я, его ведущая, Гермиона Грейнджер, — её голос разнёсся по студии с энтузиазмом человека, который явно предвкушает представление. — Сегодня у нас в гостях человек, чья популярность держится строго на трёх китах: удачном происхождении, хорошем портном и абсолютной уверенности, что весь мир вращается вокруг него. Встречайте: Драко Малфой! Я постарался придать своему появлению видимость достоинства, будто это был спланированный эффектный выход, а не результат чужого научного эксперимента. Гермиона протянула руку. Я её пожал — коротко, уверенно, максимально профессионально, старательно игнорируя тот факт, что от одного этого рукопожатия моя тщательно отрепетированная невозмутимость дала первую трещину. Холодная ладонь. Тонкие пальцы. Аккуратные ногти. Мозг немедленно решил, что сейчас самое подходящее время представить ещё примерно восемнадцать ситуаций, что ещё могли обхватывать эти пальчики. Гермиона первой убрала руку. Я продолжал держать свою на весу ещё примерно полсекунды. Полсекунды — удивительно долгий промежуток времени, если вся страна смотрит на твою ладонь. — Спасибо за такое тёплое вступление, мисс Грейнджер. Я так понимаю, положительную часть биографии вы решили оставить для второго эфира? — Я подумала, зрителям будет полезно напомнить матчасть, — невозмутимо парировала она, и в её глазах мелькнуло что-то очень похожее на азарт хищника, увидевшего добычу с явно отсутствующей конечностью. Нет, это не журналистика. Это охота. Причём я почему-то добровольно пришёл в лес, расписался в журнале посещений и сам сообщил, где у меня жизненно важные органы. Я вдруг отчётливо понял, что если прямо сейчас, без всякой причины, признаюсь в контрабанде драконьих яиц, Гермиона, скорее всего, просто откроет нужную страницу блокнота и скажет: «Да, об этом мы поговорим в третьем блоке».

***

— Итак, — Гермиона отложила карточки в сторону. Она посмотрела на меня с подозрительно невинной улыбкой. — Не думали отказаться от интервью, мистер Малфой? Я вздохнул. — Передумывал. Несколько раз. — И что же вас остановило? — Теодор Нотт. — Настолько убедительно пригласил? — Настолько убедительно вытолкнул. По залу прокатился смешок, а стрелка «Пробатора» бодро качнулась вверх. Интересная реакция. — Тогда следующий вопрос. Как вам наша студия? Я неторопливо оглядел декорации. Если смотреть издалека, всё выглядело весьма прилично. Если смотреть внимательно — становилось очевидно, что половина конструкции держится исключительно на энтузиазме Джорджа Уизли и заклинании «ну должно же сработать». — Уютненько. — Только? — Меня немного беспокоит вон та балка. Она повернула голову. — Какая именно? — Вон та, рядом с дверью. Не могу понять, она декоративная или несущая. Гермиона невозмутимо ответила: — Пока несущая. — Меня особенно настораживает слово «пока». Отлично. Значит, существует вариант, при которому она перестанет быть несущей. Очень приятно оказаться внутри здания, у которого есть активная фаза «обрушение». Стрелка тут же подпрыгнула ещё выше. Я бросил на прибор короткий взгляд. Да вы серьёзно? Мы разговариваем меньше минуты. — Не смотрите на него так, — сказала Гермиона. — На кого? — На «Пробатор». Он начинает нервничать. — По-моему, нервничаю здесь исключительно я. — Что ж, — Гермиона открыла блокнот. — Тогда поговорим о квиддиче, чтобы вы не нервничали. Вы один из самых успешных ловцов последнего десятилетия. Как сами оцениваете свою карьеру? Наконец-то. Тема, в которой я действительно чувствовал себя дома. — Если отбросить ложную скромность... — Уже отбросили? — Она никогда особенно за меня не держалась. Зал снова рассмеялся. — ...то, считаю, карьера вышла весьма удачной. Начал в резервном составе, трижды становился лучшим ловцом лиги, дважды выигрывал национальный кубок. Если нарисовать график моего профессионального пути... — Он, полагаю, идёт исключительно вверх? — Разумеется. — С парой весьма эффектных падений. — Я предпочитаю термин «непредвиденные горизонтальные манёвры». — И как же вы стали капитаном команды? — Очень просто. Прежний капитан ушёл в отставку посреди сезона, и совету клуба срочно понадобился человек, который сможет удержать команду от взаимного уничтожения. — И выбор пал на вас. — Потому что я лучше всех играл и общался с прессой. И, что ещё важнее, умел делать вид, будто последний факт доставлял мне удовольствие. — Очень интересно, — она постучала карандашом по губам, — как вы оцениваете соперников в целом? Есть ли команды, которые вызывают у вас особое уважение? — Безусловно. Она даже приподняла бровь. — Все они делают мою статистику значительно красивее. Молодец, Малфой. Оскорбил примерно половину международного квиддича. Идём с опережением графика. — А если серьёзно? Я пожал плечами. — Уважаю любого, кто выходит на поле готовым бороться до конца. Даже если этот конец обычно наступает после финального свистка в нашу пользу. — А есть ловец, против которого вы бы особенно хотели сыграть? Не считая очевидных кандидатов. На этот раз я не ответил сразу. Странно, но вопрос оказался действительно хорошим. — Есть. Хидэо Тацуми. Ловец японской сборной. — Почему именно он? — Видели его игру на Кубке Азии? — она покачала головой. — Тогда представьте человека, который летает так, будто узнаёт, куда полетит снитч, минутой раньше самого снитча. На секунду в студии стало тише. — Хотел бы однажды сыграть против него. Просто чтобы понять, действительно ли я настолько хорош, как привык думать. Гермиона несколько секунд молчала. — Неожиданно... Вот этот тон. Я слишком хорошо его знал. Так Гермиона говорила только в двух случаях. Когда находила новую закономерность. И когда я внезапно говорил что-то умное. Второе она каждый раз воспринимала как удивительное нарушение законов природы. — ...вдумчивый ответ. Чёрт. Кажется, я случайно показал личность. Это недопустимо. Нужно срочно сказать что-нибудь высокомерное. — У меня богатый внутренний мир, Грейнджер. — Правда? — Просто я редко показываю его бесплатно. — Почему-то я даже не удивлена подобному ответу. А есть игрок, которым вы восхищаетесь? Может быть, кто-то из легенд прошлого? — Айла Нортон. Ловец сборной Австралии. Семидесятые годы. — Чем именно она вас зацепила? — Она первой перестала бояться собственной метлы, — Гермиона вопросительно посмотрела на меня. — До неё вертикальные развороты считались аварийным манёвром. После неё — основой техники. Она изменила представление о том, как вообще должен летать ловец. — Сколько ещё лет вы планируете играть профессионально? Я ненавидел этот вопрос. Потому что однажды он перестанет быть гипотетическим. После удачной тренировки ответ был один. После тяжёлого матча — совсем другой. — Лет пять, наверное, — я слегка откинулся в кресле, — может, шесть, если организм продолжит делать вид, что ему двадцать. — А потом? — Тренерская работа. Прозвучало уверенно. Осталось самому в это поверить. Ведь настоящий ответ выглядел иначе. Я не представлял, кто останется от меня, если однажды исчезнет квиддич. Но такие вещи не говорят перед зрителями. — Как вы оцениваете подготовку команды к новому сезону? — Лучшая форма за последние три года. Новый загонщик превзошёл все ожидания. Защита наконец перестала разваливаться после первого же серьёзного давления. Ну а я... Я сделал максимально серьёзное лицо. — ...лично слежу, чтобы никто не филонил на тренировках. — Даже вы? — Особенно я. — То есть вы хотите официально заявить, что никогда не пропускаете тренировки? Я замер. Вот зараза. Где-то за декорациями очень выразительно кашлянули. Подозрительно похоже на Марка. — Кхм... буллщит. По студии прокатился новый смешок. Гермиона даже не посмотрела в сторону кулис. — Кажется, кто-то из вашей команды не согласен. — Зависть — естественная реакция на выдающееся лидерство. — Или на выдающуюся способность опаздывать. Я тяжело вздохнул. — Мистер Малфой, какие ваши прогнозы на международный чемпионат? Наконец-то. Вопрос, на который я мог отвечать с закрытыми глазами. Я автоматически выпрямился. — Мы едем за кубком. — Без вариантов? — Если варианты и существуют, мы постараемся сделать вид, что их нет. — То есть второе место вас не устроит? — Второе место — это очень красивый способ сказать: «мы проиграли». Стрелка «Пробатора» снова поползла вверх. Ну конечно. Самоуверенность всегда хорошо продавалась. — Смелое заявление, учитывая, что играть придётся против Виктора Крама. Вот и оно. Имя прозвучало спокойно. Но где-то внутри меня маленький Малфой немедленно разбил витрину с надписью «Тревога. Экстренный случай». Финал. Холодный ветер. Снитч, который выскользнул буквально в сантиметре от моей ладони. И Крам. Проклятье. Хуже Крама-ловца было только одно обстоятельство. Крам-бывший. Да, он её бывший. Да, они расстались восемь месяцев и двенадцать дней назад. Да, при крайне таинственных обстоятельствах. Да, даже я не смог узнать почему. — Мистер Малфой? Я моргнул. Точно. Интервью. — Крам — выдающийся ловец, — спокойно сказал я. — Именно поэтому особенно приятно его обыгрывать. — Но вы ведь проигрывали ему. — Конечно. — Значит, он всё-таки лучше? — Нет. — Почему? — Потому что один проигранный матч делает тебя проигравшим ровно в одном матче. Гермиона улыбнулась. Совсем немного. Но улыбнулась. — Статистика говорит, что за последние два года счёт действительно в вашу пользу. — Видите? Цифры меня любят. — Какие команды, по вашему мнению, сейчас сильнее остальных? — Ирландцы великолепны в атаке. Болгары опасны, пока Крам на поле. Японцы вообще заставили весь мир пересмотреть представления о командной игре. — А ваша команда? — Самая талантливая. — Не самая сильная? Я усмехнулся. Хорошая попытка. — Пока нет. Так. Спокойно. Не надо сейчас хвалить команду настолько искренне, чтобы люди заподозрили наличие эмоциональной зрелости. Она слегка удивилась. Наверное, ожидала очередную порцию самолюбования. — Чего вам не хватает? Я ненадолго задумался. — Терпения. В студии стало неожиданно тихо. — Мы прекрасно умеем начинать матч. Умеем красиво заканчивать. Но между этими двумя моментами существует примерно час игры. Именно там иногда выясняется, что одного таланта недостаточно. Нужно терпение. Нужно доверять друг другу. Нужно не пытаться выиграть матч в одиночку. Тишина убивала. Видно, никто не ожидал от меня такой честности. По правде говоря, я и сам от себя этого не ожидал. — Что ж... — Гермиона первой отвела взгляд и закрыла блокнот. — На этой неожиданно взрослой мысли мы уйдём на короткую рекламу. Она повернулась к ближайшей камере. — Не переключайтесь. Через несколько минут мы выясним, действительно ли Драко Малфой настолько уверен в себе, или это всего лишь хорошо отрепетированная защитная реакция. Также продолжайте присылать ваши вопросы мистеру Малфою. В конце интервью Магический Рандомайзер выберет вопросы, на которые мистер Малфой с радостью ответит. Ага, блядь, с радостью! — Далее в программе реклама шампуня от перхоти и прогноз погоды! До встречи в эфире через пять минут!

***

Реклама зелья от перхоти "ЧешуйНет" (На экране молодой волшебник яростно чешет голову. Белые хлопья летят во все стороны. Проходящая ведьма вскрикивает и накрывается зонтом.)

Если сыплет с головы — Не грусти и не реви! Зуд, снежинки, белый след? Выпей срочно "ЧешуйНет"!

(Волшебник делает глоток. Голову окутывает золотое сияние. Перхоть с громким писком превращается в крошечных пикси и разлетается в разные стороны.)

Волос — мягкий! Волос — чист! Даже тролль сказал бы: "Шик!" А коль лысина пришла — Будет гордая она!

(Появляется эффектная ведьма. Проводит рукой по его волосам.) — Ого... Даже не хочется спросить, чем ты болел. Волшебник победно улыбается прямо в камеру.

"ЧешуйНет"! Один глоток — И не чешешь котелок! Если сыплет с головы — Значит, знаешь средство ты!

(Появляется логотип. Три счастливых гнома танцуют джигу, ослепительно сверкая идеально уложенными бородами.) Очень быстрый голос диктора: "Побочные эффекты могут включать романтический интерес со стороны домашних эльфов, временное свечение головы, появление запаха мяты. Не использовать совместно с оборотным зельем, если вы превращаетесь в ежа."

***

— С возвращением, дамы и господа. Напоминаю: сегодня у нас в гостях Драко Малфой! Гермиона закрыла прежний блокнот. И достала другой. Тоньше. В тёмной кожаной обложке. Нет. Нет-нет-нет. Это был не второй блокнот. Это был второй уровень сложности. Внутри мгновенно завыла сирена. БЕГИ! Пока она не открыла его. — Теперь поговорим о вещах, которые вы обычно предпочитаете не обсуждать с прессой. Отлично. Значит, до этого мы обсуждали исключительно то, о чём мне хотелось молчать добровольно. — Уже чувствую себя невероятно особенным. — Не обольщайтесь. Это чувство скоро пройдёт. Конечно, дорогая. Я не сомневаюсь. Размотай меня всего. — Ваш отец... Вот и всё. Даже без разминки. Она не собиралась меня медленно опускать в воду. Она сразу скинула со скалы. — ...всю жизнь говорил, что Малфои не работают. Малфои управляют. Однако сейчас вы выступаете перед публикой, даёте интервью, рекламируете команду и, по сути, зависите от любви зрителей. Даже удивительно. Я ожидал хотя бы небольшой прелюдии. Она просто достала кувалду и ударила ею по троичному нерву. — Отец, — сказал я максимально ровным голосом, — уважает мой выбор. — Это "гордится" или "не разговаривает"? О. Замечательно. То есть теперь ещё и варианты ответа заранее заготовлены. Теперь интервью превратилось в тест с двумя неправильными ответами. — Это означает именно то, что я сказал. — То есть вы отказываетесь переводить с малфоевского? — Именно. — Очень жаль. Зрители наверняка надеялись. Стрелка "Пробатора" качнулась вниз. Даже прибор такой: «Фу. Родительские проблемы. Скучно.» — Поговаривают, — невозмутимо продолжила Гермиона, явно не собираясь останавливаться на достигнутом, — что Люциус Малфой хотел видеть вас министром магии, а не профессиональным летуном. Она ведь специально не говорит "спортсмен". Нет. Обязательно "летуном". Так унизительнее. — Вы чувствуете себя разочарованием семьи? Или считаете, что просто сбежали из-под его контроля? Потрясающе. Вариантов ответа снова два. И оба отвратительные. Гермиона умудрилась превратить мои детские травмы в тест с выбором ответа. — Я чувствую себя человеком, который выбрал собственный путь. — Значит, министром вы быть всё-таки не хотели? — Я примерил мантию один раз. — И? — Решил, что предпочитаю летать, чем стареть на совещаниях. По студии прошёл смешок. Спасибо. Хоть кто-то сегодня получает удовольствие. — Кстати, о вашем публичном образе... Нет. Не кстати. Вообще не кстати. Ничего хорошего после слов «кстати» в интервью никогда не происходит. — Ходят слухи, что вы лично приплачиваете фотографам, чтобы они случайно снимали вас с разными девушками ради имиджа завидного холостяка. — Не понимаю, о чём вы. — Правда? Она достала из папки несколько колдографий. Несколько. Сшитых. По датам. Она... Она собрала досье. — Двадцать третье февраля. Вы выходите из ресторана с мисс Браун. Двадцать девятое марта. Уже с мисс Джексон. Следующая. Второе апреля. С мисс Миллер. Она подняла взгляд. — Любопытная миграция. Я медленно посмотрел за кулисы. Тео изучал потолок. Очень внимательно. Будто пытался выяснить, кто именно его белил. Предатель. — Это клевета. — Правда? Она достала ещё один лист. Нет. Не лист. Счёт. Настоящий счёт. — «Постановочная прогулка. Закатное освещение. Два дубля. Доплата за случайных прохожих.» Я хочу домой. Я хочу обратно в то счастливое время. Двадцать минут назад. Когда главной проблемой была несущая балка. — Это была благотворительная акция. Браво, Малфой. Следующим логичным оправданием будет: «Я снимался в этих фотографиях под Империусом». — Для кого? — Для... — хороший вопрос. — Для фотографа. Я начинал понимать, почему преступники признаются после трёх часов допроса. Не потому что их ломают. Потому что они устают удивляться тому, откуда следователь вообще всё знает. — То есть вас не связывают романтические отношения с данными девушками? Я замер. Студия тоже. Подозрительно конкретная формулировка. Подождите. Это она сейчас как ведущая спросила? Или... Нет. Не смей. Не начинай. Это ловушка. — Нет. Я совершенно одинок. Вот молодец. Твёрдо. Коротко. Без истерики. Видишь? Иногда ты способен отвечать как взрослый человек. Не испортить бы теперь это достижение следующими словами. Я что увидел облегчение в её глазах? Или мне показалось? Нет. Стоп. Спокойно. Не начинай анализировать выражение лица Гермионы Грейнджер перед стотысячной аудиторией. Это дорога в психиатрическое отделение. Гермиона посмотрела в карточки. Потом снова на меня. — То есть все эти девушки... — Счастливы. — Без вас? — Именно. — Неожиданный уровень самоотверженности. — Да. Спасибо. Она спокойно сделала пометку в блокноте. Зачем. Зачем она это записала. — Очень интересно. Раз уж мы заговорили о вашем статусе холостяка... Конечно. Почему бы и нет. Мы ведь ещё недостаточно далеко ушли от моего психологического здоровья. — Уже третий год вы возглавляете рейтинг «Самый завидный жених Британии». Это вообще не рейтинг. Это многолетняя коллективная травля. — Каждый год надеюсь наконец проиграть. — Пока безуспешно. — Британия удивительно упряма. По студии прокатился смешок. Стрелка «Пробатора» качнулась вверх. Спасибо. Хоть кому-то весело. — Правда ли, что журнал, публикующий этот рейтинг, получает от вас финансовую поддержку? Вот это было красиво. Если предыдущие вопросы были уколами шпаги, то этот — контрльный в голову. — Это был бы крайне серьёзный конфликт интересов. — Если бы это было правдой? — Именно. — Значит, неправда? — Разумеется. Где-то очень далеко мой финансовый управляющий, сам того не подозревая, внезапно почувствовал необъяснимое желание уничтожить часть архивов. Кто. Блядь. Снабжает. Грейнджер. Информацией. — Следующий вопрос. Давай, моя девочка, унижай меня, ставь на колени дальше перед всей Британией. Она перевернула страницу. Во взгляде мелькнул азарт хирурга. Того самого, который наконец нашёл орган, без которого, по его мнению, пациент вполне проживёт. — О ваших бывших отношениях. В частности — о расторгнутой помолвке с мисс Гринграсс за неделю до официального объявления. Что произошло? Я автоматически потянулся поправить запонки. У меня кстати очень красивые запонки. Дорогие. На мне сегодня не было запонок. Великолепно. Даже руки начали искать моральную поддержку у предметов, которых не существовало. — Это личный вопрос. — Именно поэтому он оказался в сценарии. По студии снова прокатился смешок. Гермиона даже не улыбнулась, просто слегка прищурилась, считывая мою реакцию. — Мы... разошлись во взглядах на будущее. — Она хотела загородный дом и детей. Вы — ещё пять лет профессиональной карьеры и возможность исчезнуть на другом конце света по первому звонку клуба. Всё верно? Откуда. У неё. Такие. Подробности? Я мысленно вычеркнул из списка подозреваемых только сову. Всех остальных — включая собственную мать — пришлось оставить. — Достаточно верно. — Сожалеете? Вопрос прозвучал неожиданно спокойно. Без подвоха. Без улыбки. Я даже на секунду растерялся. — Она уже счастлива в другом браке. В студии стало тихо. Стрелка «Пробатора» почти не двигалась. Кажется, люди не привыкли слышать от меня честные ответы. Гермиона несколько секунд смотрела на меня. Потом спокойно перевернула страницу. Пощадила. Ненадолго. — Раз уж мы заговорили о свадьбах... Вот теперь всё встало на свои места. — Вам двадцать семь. Спасибо. Я умею считать. Если захотите, позже можем вместе повторить алфавит. — Почему вы до сих пор не женаты? О. Любимый вопрос всей магической Британии. Кажется, существует негласное правило: если мужчина старше двадцати пяти и всё ещё свободен, Министерство автоматически начинает расследование. — Я предпочитаю качество количеству, — выпалил я прежде, чем успел обдумать формулировку, и тут же мысленно застонал от того, как двусмысленно это прозвучало. Ой блядь, лучше бы молчал. — Занятная формулировка. — Я имел в виду карьеру! — Разумеется, — Гермиона позволила себе полную, неприкрытую улыбку хищника. — Но ведь ваша мать до сих пор присылает список потенциальных невест? — Это не относится к делу. — Значит, присылает. — НЕ ОТНОСИТСЯ! Очень достойно, Малфой. Именно так и звучит человек, которому совершенно нечего скрывать. — Следовательно, присылает регулярно. — МИСС ГРЕЙНДЖЕР! Пробатор дёрнулся так радостно, словно впервые за всё существование понял смысл своей жизни. Гермиона довольна оценила мою реакцию и вдруг стала серьёзнее. Это было хуже. Намного хуже. Весёлая Гермиона задаёт неприятные вопросы. Спокойная Гермиона вскрывает грудную клетку. — Вы никогда не боялись повторить брак своих родителей? Вопрос прозвучал почти мягко. Наверное, поэтому и попал так точно. Я перестал слышать студию. Гул зрителей, движение камер, тихий шорох пергамента — всё внезапно стало каким-то далёким. — Иногда, — слово сорвалось раньше мысли. Чёрт. Я же не собирался. — Именно поэтому не спешу. Тишина. Та самая неловкая тишина, когда люди вдруг понимают, что за привычным идиотом неожиданно обнаружился живой человек. Мне она категорически не понравилась. Оказывается, я гораздо комфортнее чувствовал себя клоуном. Гермиона тоже замолчала. Она смотрела на меня чуть дольше обычного, забыв сделать пометку в блокноте. Стрелка «Пробатора» медленно поползла вверх. Вот ведь странные люди. — Ходят также слухи, — Гермиона слегка откинулась на спинку кресла, явно предвкушая эффект от следующего вопроса, — что на прошлогоднем рождественском приёме Министерства вы, будучи изрядно нетрезвым, признались, что испытываете к кому-то невероятно сильные чувства. Это правда? Кровь отхлынула от моего лица настолько резко, что я на секунду испугался, не потеряю ли сознание прямо в эфире, что, учитывая обстоятельства, было бы почти милосердным исходом. Я ведь говорил тихо. Очень тихо. Под музыку. За колонной. В дальнем углу зала. После четырёх бокалов огневиски. То есть сделал буквально всё возможное, чтобы Британия никогда об этом не узнала. Наверное стоило вообще молчать. — Я не помню тот вечер в деталях, — выдавил я. — Удобная амнезия. — Избирательная, я бы сказал. Очень избирательная. Настолько, что я прекрасно помнил каждое произнесённое тогда слово. Память любезно сохранила все самые позорные моменты. Спасибо. Очень полезная функция мозга. — Последние два года о вашей личной жизни ничего не слышно, за исключением постановочных фотосессий, — продолжила Гермиона. Я напрягся. — Ни одного романа. Очень напрягся. — Ни одной совместной фотографии. Нет. — Ни одного свидания. Не надо. Не надо делать из моего одиночества презентацию. Она перевела взгляд с карточек на меня. — Это потому, что вам действительно никто не был интересен? Я заставил себя пожать плечами. — Работа. Турниры. Постоянные сборы. — То есть совсем никто? Почему-то именно этот вопрос оказался страшнее предыдущего. — Именно. Она помолчала. Совсем немного. Потом негромко спросила: — Или всё это время существовал кто-то один? Всё. Допрыгался. Сейчас либо совру. Либо признаюсь. Либо умру. Очень хотелось бы выбрать четвёртый вариант, но его почему-то никто не предложил. Студия исчезла. Где-то продолжали двигаться операторы. Кто-то подавал сигналы режиссёру. Пробатор жил своей жизнью. Я ничего этого уже не замечал. Осталась только Гермиона. И её глаза. Не смотри на неё. Не смотри. Блядь. Не выдай себя взглядом. Лицо. Хотя бы лицо удержи. Сердце тебя уже давно предало. Разумеется, я поднял на неё глаза. И совершил именно ту ошибку, которую только что сам себе запретил. Она смотрела на меня удивительно спокойно. Но потом что-то изменилось. Кажется… Она тоже поняла, что спросила лишнее. Или она прочитала, что прячется в моих глазах? Я открыл рот. Закрыл. Двадцать семь лет непрерывного словесного потока закончились именно тогда, когда он был нужнее всего. Попытайся придумать хоть одну остроумную реплику. Любую. Хотя бы самую плохую. — Я был занят, — наконец произнёс я, повторив предыдущее утверждение. — Тренировки. Турниры. Очень плотный график. — Настолько плотный, что за два года не нашлось одного свободного вечера? — Именно. Нет. Не продолжай. Пожалуйста. Она встретилась со мной взглядом. И вдруг первой отвела глаза. Гермиона быстро опустила взгляд в блокнот и слишком нервно перелистнула страницу. — На этом закончим второй блок, — объявила она чуть более высоким голосом, чем обычно. — После перерыва поговорим о самых громких международных скандалах, связанных с Драко Малфоем, а затем перейдём к вопросам зрителей, которые выберет Магический Рандомайзер. Продолжайте присылать свои вопросы в студию! Стрелка «Пробатора» застыла где-то у девяноста процентов и словно намертво заклинила. Гермиона уже говорила что-то про рекламу. Про новое музыкальное шоу. Я не услышал почти ни слова. Потому что всё ещё пытался понять одну простую вещь. Она сейчас спрашивала как журналист… Или как женщина?