Shut up and dance with me!

— Я люблю тебя, — как-то сказал Джаст. Просто так. Обычным тоном, будто само собой это разумелось. Это даже не было уместно, они просто молчали вместе на лестнице универа… Алфедов повернулся. И уставился скорее с удивлением. Легким таким — удивлением не верящим. — Как друга? — уточнил. Зачем-то. Улыбнулся даже краешком губ. Джаст все понял в тот же момент. Если он сейчас ответит, то не будет больше этой улыбки… Не будет ничего, и их с Алфедовым не будет уже никогда, конечно. Но он иначе не мог, иначе бы не начал. — Не-а, — само вылетело, честное. Такое же простое. И Джаст тоже почему-то улыбался. От всего сердца улыбался, ну потому-что… мог потому-что! Мог сидеть вот тут, на Алфедова глазеть, и любить его мог. И говорить об этом мог — ну почему бы и нет, а? И он осознавал. Чувствовал. Крутило живот, сжимало легкие от безысходности. От разочарования и отвращения в чужих глазах. — Ладно, — как-то слишком отстранено промямлил Алфедов. Со ступенек не поднялся. Джаст не поднялся тоже. Ему очень захотелось вдруг закричать, схватить его и потребовать «скажи, что тоже меня любишь!». Но он не мог. Так и сидели. — Пойдем, я пирожок хочу, — как ни в чем не бывало вдруг поднялся Алфедов. — Пойдем, — согласился Джаст. И это тоже была безысходность. Несправедливость. Что вот она, любовь, есть же, и хочется о ней кричать, говорить, а тут какие-то пирожки! Но что поделать… Отказали бы ему, что-ли, по человечески. Чтобы можно было потом страдать законно. А так… Стояли у ларька дурацкого, у дурацкого универа, и все как обычно, будто. А ведь хотелось… все хотелось. Смотреть, много, еще больше, чем можно было обычно. На руки, на тело, в глаза заглядывать. Касаться. Тоже тела всего, и белоснежных кудрей, и вообще — не только руками. Жаться, целовать, кусаться. И говорить, в конце концов. А Алфедов вел себя так, как будто ничего не произошло. И даже холоднее будто не стал… Он ведь Джаста, в конце концов, тоже наверняка ценил. Просто не так. Как друга. И, наверное, потерять тоже боялся… Только этого ведь не достаточно, решительно недостаточно! В груди ныло только сильнее. Джасту почему-то казалось, по глупому так, по нелепому, что его любви — огромной, всеобъемлющей, на двоих в таком случае хватит… Ну, если у Алфедова таковой нет. Он поэтому и делился ей. Вскользь, как ни в чем не бывало. «Можно, я говорить буду, что люблю тебя?» — поинтересовался как-то. Алфедов неуверенно кивнул в ответ, мол: «ну говори, если хочешь». Джаст честно пообещал себе, что не будет ждать ничего в ответ. И все таки затаивался, замирал. Каждая тишина ножом по сердцу резала. А он повторял, снова и снова. «Люблю, люблю, люблю.» И, в конце концов… Ну не так уж много изменилось бы при взаимности, правда? Они и вместе гуляли, и подарки дарили друг другу, вместе на парах сидели… Обнимались даже. А секс? Да ну его! Может, Алфедов вовсе в этом не заинтересован был бы — что, не любить теперь? Джаст как-нибудь справится сам. И Алфедову даст все, а потом, ну… и себе. А может, время сейчас неудачное. Или слишком рано еще. Или… — А ты только парней любишь? — как-то поинтересовался Алфедов. — Нет, — откликнулся Джаст, — и тех, и других. «Тебя» — правильный ответ. — Ну вот, — а друг тогда улыбнулся, обрадовался, — найдешь себе еще кого-нибудь! Получше меня. «Не найду» — хотелось закричать Джасту. Он только кивнул. Алфедов иногда, при друзьях, жаловался, что вот, одиночка! И это тоже, в конце концов, было ужасно несправедливо. Что Джаст не считался просто вот потому, что парень… Джаст раньше в себе не сомневался. Он и теперь старался не задумываться о том, что с ним может быть что-то не так — это ведь не в нем, и не в Алфедове дело, это просто ситуация вышла такая… дурацкая. И эти моменты… Каждый раз ужасно неловкими были, для обоих. Только Джасту казалось, как иначе — любовью этой не делиться? И оно хоть и нелепо, хоть и больно до одури, зато честно, искренне. Сначала больно было очень-очень. Джаст, вроде бы, не признавал однозначного отказа... И не плакал ни разу. Иногда застывал только, взглядом невидящим куда-то в стену смотрел... Потом отмирал. И снова... Будто что-то было все таки не так. Ну, он ведь жив, правда? И Алфедов жив — самое главное. Значит как-нибудь, да будет все… И любовь есть, а значит, все переживет! Они потом смеяться с этого еще будут. Вдвоем. Джаст почему-то как-то даже не придавал значения, что Алфедов этого может попросту не хотеть. Даже не потому, что парни оба. Вот… просто. И по-глупому совершенно, по-наивному, себе не свойственно, отбрасывал всю логику, когда дело влюбленности своей касалось. А все логично, пожалуй, было… До Алфедова у Джаста никого не было. Так, мимолетные симпатии, позволившие собственную ориентацию осознать. А друг рядом был всегда, был близко… вот все и случилось. И интерес чисто платонический постепенно перерос в желание еще ближе быть, и изучать с ног до головы, и одним единым с Алфедовым быть. Только у него, выходит. И всему виной было, быть может, правда, количество времени, вместе проведенного, или пубертат дурацкий, или звезды на небе, сложившиеся неудачно, да что угодно. Только Джасту не хватало духа любовь считать тем, что за что вообще обвинять можно.

***

Постепенно боль стала привычкой. Привычкой стало не получать ничего, и иногда даже во время внезапного порыва любви застыть… промолчать. Привычкой стало, что он вроде как свободен, и Алфедов его совершенно не ревнует. Привычкой стало, что их вроде двое — а Джаст вроде как и один. Привычкой чувствовать, так много, пожалуй… Привычкой курить у себя на балконе. И в туалете универа. И на остановке. Джаст просто… свыкся? Не пытался противиться, разлюбить, сделать со своими чувствами хоть что-то. И иногда ему даже представлялось, что, ну, может все не так уж плохо? Может, так даже проще, когда один он любит? Если что-то вдруг случится, Алфедов не будет страдать, не почувствует боли расставания… Ему не надо будет беспокоится. Абсурд — невзаимность положительным чем-то считать. Джаст считал. Считал, что он молодец, раз любовь, не смотря ни на что, растит. Не ждет ничего взамен, только любуется издали. Наслаждается? Ну, вряд ли. Сложно наслаждаться привычкой. Но выносит стоически — гордись, мам. Но не могло же это продолжаться всю жизнь, верно?

***

— А ты… не будешь против? — Джаст сказал, и сам себя испугался. Почему-то такие слова, крамольные, казалось… из его рта теперь выходили, — если я тебя больше любить не буду? И ему казалось, что так это неправильно звучит, и что он Алфедова словами этими предает, потому что пообещал ведь… любить бесконечно, а теперь, выходит, наврал? А вдруг, он недотерпел совсем чуть-чуть? И было бы все у них хорошо! — кричали отголоски надежды. Не будет — стучала, однако, в груди тяжелая реальность. Не будет. Чтобы смириться с этим тоже понадобилось время. Ведь, в конце концов… любить Алфедова привычкой успело стать, и бросить ее куда тяжелее, чем те же сигареты оказалось. — Я только рад за тебя буду, — совсем искренне тогда улыбнулся Алфедов, и растерянное выражение лица сменилось радостным. И Джаста вновь опалило этой любовью, как прежде, от вида этой улыбки… Только он внезапно понял, что это в последний раз. Убедился вдруг в этом так четко, что сам удивился, как легко вдруг на душе стало. От улыбки. От последнего ощущение затухающего огня. От осознания, что… «всё».

***

Заботится о себе было странно, и учиться делать это Джасту пришлось самостоятельно. Сигареты были брошены, но оставались еще парилки. Но с ними он справился за пару недель, больше не притрагиваясь… гораздо сложнее было убедить себя перестать кусать губы, или не гулять по улицам в слишком легкой одежде, или… да в общем-то делать все вещи, что хотелось по отношению к другим, для себя. Сначала все так же тянуло к Алфедову. Болтать обо всем, и хвастаться мелочью любой. Но не скажешь, в конце концов, ему «сегодня я думал о тебе на пять минут меньше», верно? А думать между тем удавалось меньше и на десять, и на пятнадцать минут, и на все полчаса. — Придешь ко мне на день рождения? — позвал как-то Жираф. И Джаст хотел было тут же Алфедова набрать, позвать, узнать, нет ли у того других планов, и даже, может быть, отказать… но тут замер. Телефон, схваченный уже, упал обратно в карман. — А почему бы и нет, — ответил он, и сам себе удивился. Быть самостоятельным казалось странно. Раньше Джаст почти всегда зависел от Алфедова, от того, в каком он настроении, и где находится… а тут вдруг оказался предоставлен сам себе. По сторонам смотреть тоже было непривычно. Не допуская и мысли, что ему может понравится хоть кто-то, кроме Алфедова, он прохожих даже не замечал… А сейчас вдруг позволил остановить себе взгляд на других гостях Жирафа. — Ну приятно познакомится, — протянул руку парень. Странный такой, в очках темных. — Не приятно, — фыркнул Джаст. И снова удивился. — Это какого хуя? — беспардонно поинтересовался теперь-уже-знакомец. — Не доверяю людям, скрывающим свое лицо. Очки сними, тогда я подумаю. — Может мне еще отсосать тебе? Джаст расхохотался. Тут подошел Жираф и их вновь друг другу представил… И снова стало странно. От того, что и чувства, самые разные — злость, симпатия, быть может, желание подколоть — больше не одному Алфедову принадлежали.

***

— Я тебя люблю, — как-то сказал Алфедов. И этому тоже ничего не предшествовало… они ждали начала пары, сидя рядом. — Как друга? — Джаст хмыкнул даже прежде чем успел повернуться. И вышло так просто… И в груди ничего не болело. — Как друга, — согласился Алфедов. На лице у него зародилась улыбка. — А я тебя не люблю, — вышло с таким облегчением, что Джаст аж откинулся назад. — Не как друга не любишь? — уточнил Алфедов. — Не как друга не люблю. И это было правдой. И им обоим так хорошо от этого было. — Я пирожок хочу, — снова сказал Алфедов. Улыбка у него была довольная. — Сейчас? Через минуту препод будет… — Сейчас, — поднялся он. Они стояли у ларька, и улыбались теперь вместе. И все было как обычно. И хотелось. Любить. Но не Алфедова. А с ним, пожалуй, классно было просто дружить. Джаст и забыл, что это такое — смотреть на друга, тоски в груди не испытывая.