Без лица.

Утром Анна проснулась с одним словом на губах. Оно пришло во сне — или не во сне, а из шёпота за дверью, который она слышала сквозь дрёму. Слово было чужим, незнакомым, но лёгким, как выдох. Маша. Она села на кровати и посмотрела на тумбочку. Кукол не было. Ни одной. Впервые за двое суток она проснулась не под безликим взглядом. Это должно было радовать. Но вместо этого Анна почувствовала холодок. Потому что теперь она знала: они не исчезли. Они ждали. И они назвали ей имя. *** После завтрака Анна снова поднялась в детскую. На этот раз она не стала сидеть у кровати. Она подошла к окну, раздвинула шторы — тяжёлые, бордовые, пахнущие пылью — и впустила в комнату свет. Лиза лежала на кровати. Кукла — на подушке, у самого плеча девочки, словно охраняла её сон. Но Лиза не спала. Глаза были открыты. — Лиза, — Анна присела на край кровати. — Почему ты не двигаешься? Я знаю, что ты меня слышишь. Ты говорила со мной в первую ночь. Ты сжала мою руку вчера. Ты можешь двигаться. Так почему? Долгое молчание. Анна уже решила, что не получит ответа, когда губы девочки дрогнули. — Страшно, — прошептала Лиза. Голос был тихим, как шелест страниц. — Что страшно? — Если я двигаюсь, они… — Лиза замолчала, подбирая слова. Было видно, как трудно ей даётся каждый звук. — Они думают, что я хочу уйти. Они не отпускают. — Куклы? Лиза моргнула. 1 раз. Медленно. — Они думают, что я — их мама. Они не знают слова «сиделка». Они знают только «мама». Мама не уходит. Мама остаётся. Анна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх. Скорее — понимание. Значит, Лиза не просто жертва. Она — пленница. Добровольная или нет, но пленница. — Лиза, — Анна взяла девочку за руку, — ты не мама. Ты ребёнок. Ты не обязана оставаться здесь навсегда. Лиза не ответила. Но её пальцы чуть дрогнули в руке Анны. *** Днём Анна спустилась в подвал. Она откладывала это с самого приезда. Подвал в старом доме — это всегда плохая идея. Но дневник Лизы упоминал чердак и кукол, которые «появляются сами». Анна не могла попасть на чердак — дверь на 3 этаже была заперта. Оставался подвал. Она нашла ключ в кухонном ящике — большой, ржавый, с деревянной биркой, на которой выцвели чернила. Лестница вниз уходила круто, ступени скрипели под каждым шагом. Пахло сыростью, землёй и всё тем же сладковатым запахом — теперь Анна узнала его: ладан. Так пахнут старые церкви. И похоронные бюро. Подвал был заставлен коробками. Картонными, деревянными, жестяными. Анна открыла ближайшую. Старые шторы. Вторая — посуда. Третья — книги. Она уже хотела подниматься наверх, когда заметила в углу старый сундук. Он был железный, с медными уголками и массивным замком. Но замок не был заперт. Анна откинула крышку — и замерла. Внутри лежали документы. Пожелтевшие папки, перевязанные бечёвкой. Свидетельства о рождении. Выписки из больниц. Газетные вырезки. Анна села на холодный пол, достала первую папку и начала читать. *** Дом принадлежал семье Воронцовых. Они купили его в конце 90-х и открыли здесь что-то вроде частного приюта. Неофициального. Для детей, от которых отказались родители. Для тех, кого не брали государственные учреждения. Для «трудных», «больных», «неудобных». Анна перебирала свидетельства. Имена. Даты. Маша. Коля. Света. Рома. Катя. Таня. Денис. Десятки имён. Десятки детей. Они жили здесь годами. Их лечили, учили, кормили. Но в 2005 что-то случилось. Газетная вырезка с пожелтевшим заголовком: «Пожар в частном приюте унёс жизни воспитанников». Дальше — мелким шрифтом: «Тела не найдены. Причина возгорания устанавливается». Тела не найдены. Анна подняла глаза от бумаг и посмотрела в темноту подвала. Тишина. Только где-то наверху — в детской, в гостиной, в коридоре — тихо, едва слышно, шаркали тряпичные ноги. Она сложила документы обратно в сундук, но одну вырезку взяла с собой. Список имён. Он был короткий — всего 13 строчек. Но Анна знала: это только те, кого успели записать. А были и другие. *** Вечером она снова сидела у кровати Лизы. На коленях лежал список. Кукла — на подушке, неподвижная, слепая, но Анна чувствовала на себе её взгляд. — Лиза, — сказала она тихо. — Я знаю, что здесь был приют. Я знаю про пожар. Я знаю про детей. Лиза молчала. — Но я не знаю, как их зовут. Не всех. Ты можешь мне помочь? Долгая пауза. Потом Лиза чуть повернула голову — впервые за всё время, что Анна её видела. Медленно, словно преодолевая огромное сопротивление. Её глаза встретились с глазами Анны. — Они сами скажут, — прошептала Лиза. — Если захотят. — А если не захотят? — Тогда останутся. Навсегда. Анна сглотнула. Она посмотрела на куклу — безликую, молчаливую. И вдруг поняла: она знает одно имя. То, что пришло во сне. — Маша, — сказала она в тишину. И кукла на подушке дрогнула. Легко, едва заметно — но дрогнула. А на бежевой ткани, там, где должны быть глаза, проступили две крошечные, как булавочные уколы, точки. Словно кто-то начал вышивать лицо. Но не закончил. — Маша, — повторила Анна. — Я помню тебя. Я знаю, кто ты. Точки исчезли. Кукла снова стала гладкой, безликой. Но Анна знала: она на правильном пути. *** Ночью Анна не пошла в свою комнату. Она осталась в коридоре, у двери детской, прижавшись спиной к стене. Список имён лежал в кармане. Она ждала. Шаги раздались в полночь, как всегда. Но теперь Анна не боялась их. Она слушала. В шёпоте за дверью ей слышались обрывки слов — неразборчивые, спутанные, но повторяющиеся. И в какой-то момент она поняла: это не просто шёпот. Это зов. Они звали её. По имени. — Ан-на. Ан-на. Ан-на. Она закрыла глаза. И начала считать. Шаги. Голоса. Куклы. Сколько их? 5? 7? 10? Она должна знать всех. Должна вспомнить каждого. — Я узнаю ваши имена, — прошептала она в темноту. — Я обещаю. Шёпот стих. Шаги прекратились. И в наступившей тишине Анна услышала, как в детской, за закрытой дверью, тихо заплакала Лиза. Продолжение следует...