Mein Verderben

Ночь Габи не спал. Он лежал на узкой кровати в комнате общежития, уставившись в потолок, и слушал, как дождь барабанит по стеклу. В руках он сжимал книгу – ту самую, с потрепанной обложкой и чужими заметками на полях. Он уже прочитал её от корки до корки, хотя на часах было три часа ночи. Он перечитывал каждую строчку, водил пальцем по обведённым фразам, пытаясь представить, как рука Нико держала ручку, как он наклонялся над бумагой, как его губы шептали эти слова. «Ich atme dich, und du atmest mich». Габи закрыл глаза и снова вдохнул запах страниц. Кофе, мята, старая бумага – и что-то ещё, что невозможно было описать словами. Этот запах преследовал его, проникал под кожу, оседал на языке. Он перевернулся на бок и прижал книгу к груди. Сердце билось слишком быстро. Он думал о том, как пальцы Нико коснулись его ладони, как его дыхание обожгло щёку, как он назвал его «Lügner». И Габи понимал, что это неправильно. Что он должен забыть об этом, выкинуть книгу, попросить перевод в другой класс, избегать этого человека любыми способами. Но он уже знал, что не сделает этого. Утром Габи встал с красными глазами и чувством, что его тело принадлежит не ему. Он натянул школьную форму – белую рубашку, серый пиджак с гербом школы, чёрные брюки – и посмотрел на себя в зеркало. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны. Он выглядел так, будто его переехал грузовик. «Отлично», – подумал он. – «Первый день, а я уже похож на зомби. Герр Хюлькенберг будет в восторге». Он сунул книгу в рюкзак, хотя знал, что носить её с собой – плохая идея. Она была как талисман, как якорь, который тянул его ко дну. В столовой он сел в углу, подальше от всех. Другие ученики поглядывали на него с любопытством, но никто не подошёл. Габи был рад этому. Он не хотел ни с кем разговаривать, не хотел притворяться, что ему здесь нравится. Он жевал безвкусный тост и смотрел в окно, за которым дождь всё так же лил, превращая горы в размытые пятна. Его мысли были далеко – в кабинете на втором этаже, где пахло кофе и старыми книгами. Он не заметил, как кто-то подошёл к его столу, пока тень не упала на тарелку. – Ты Габи? Габи поднял голову. Перед ним стоял парень – высокий, с тёмными волосами и наглой улыбкой. Он держал поднос с завтраком и смотрел на Габи с любопытством. – Допустим, – ответил Габи настороженно. – Я Оскар. – Парень плюхнулся на стул напротив, даже не спросив разрешения. – Ты вчера опоздал на урок Хюлькенберга. Это было эпично. Он обычно терпеть не может опозданий, а ты даже не извинился нормально. – Я извинился. – Слабо, – Оскар усмехнулся. – Он тебя запомнил, если ты не понял. Хюлькенберг не прощает дерзости. Он как волк – если видит жертву, он будет преследовать её, пока не сломает. Габи почувствовал, как внутри него всё сжалось. Но он не подал виду. – Он просто учитель, – сказал он равнодушно. – Я не боюсь учителей. Оскар наклонился ближе и понизил голос: – Ты его не знаешь. Он странный. Говорят, у него была жена, но она ушла, и после этого он стал... ну, ты понял. Он живёт в школе, почти никогда не уезжает. У него нет друзей среди преподавателей. Он как призрак – ходит по коридорам, смотрит на всех, и никто не знает, что у него в голове. Габи посмотрел на Оскара и почувствовал странное раздражение. Ему не нравилось, что кто-то говорит о Нико так, будто он знает его. – И зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Габи холодно. Оскар пожал плечами: – Просто предупреждаю. Не наступай на его территорию. Он не прощает. Оскар ушёл так же внезапно, как появился. Габи остался сидеть за столом, глядя на недоеденный тост. Его сердце билось быстрее. «Не наступай на его территорию». Но Габи уже наступил. И он хотел наступить снова. Он допил кофе и пошёл к шкафчикам. Первый урок был с другим преподавателем – история, скучная и бесконечная. Габи сидел на задней парте и смотрел в окно, думая о Нико. О его руках, о его голосе, о том, как он произнёс «Lügner». На второй урок была немецкая литература. Кабинет герра Хюлькенберга. Габи шёл по коридору медленно, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. Он сжимал рюкзак так сильно, что костяшки побелели. Внутри него боролись страх и желание. Он знал, что должен быть спокойным, что не должен показывать, как сильно этот человек действует на него. Он открыл дверь и вошёл. Нико стоял у доски, как и вчера. Он писал что-то мелом – немецкие строки, которые Габи не мог разобрать с такого расстояния. На нём была тёмно-синяя рубашка с закатанными до локтя рукавами. Габи увидел его предплечья – сильные, с выступающими венами, и почувствовал, как у него пересохло в горле. Нико обернулся, когда Габи вошёл. Он посмотрел на него поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, почти голодное. – Gabriel, – сказал он, и его голос прозвучал с хрипотцой, от которой по позвоночнику Габи пробежал электрический разряд. – Ты сегодня вовремя. Я впечатлён. Габи не ответил. Он сел за ту же парту – у окна, на последнем ряду. Он чувствовал на себе взгляд Нико, но не поднимал глаз. Он смотрел в книгу, которую принёс, и пытался успокоить дыхание. Урок прошёл как в тумане. Габи не мог сосредоточиться на том, что говорил Нико. Он смотрел на его губы, на то, как они двигались, и думал о том, какие они на вкус. Он смотрел на его руки, которые держали книгу, и вспоминал, как они касались его ладони. Когда урок закончился, Габи собрал вещи и хотел уйти, но Нико остановил его, как и вчера. – Габи. Подойди сюда. Габи медленно подошёл к учительскому столу. Сердце билось так громко, что он боялся, что Нико услышит его. Нико сидел за столом и смотрел на него снизу вверх. В этом взгляде было что-то собственническое, что-то голодное. – Ты прочитал книгу? – спросил он спокойно. – Да, герр Хюлькенберг. – И что ты понял? Габи замялся. Он не знал, что ответить. Он прочитал каждую строчку, но не думал о смысле – он думал о том, кто писал на полях. – Я... я не уверен, – сказал он честно. – Там много про любовь. И про смерть. Нико усмехнулся – одними уголками губ. – Любовь и смерть – это одно и то же, Габи. Любовь – это маленькая смерть, которую мы выбираем. – Он поднялся из-за стола и подошёл к Габи. Остановился в шаге от него, как вчера. – Ты любил кого-нибудь по-настоящему? Габи сглотнул. – Нет. – Ложь, – сказал Нико тихо. – Я вижу по твоим глазам. Ты любил. И эта любовь тебя сломала. Габи почувствовал, как ком подступает к горлу. Он не знал, откуда Нико знает это. Он никогда никому не рассказывал. – Я... я не хочу говорить об этом, – выдавил он. Нико шагнул ещё ближе. Теперь между ними было всего несколько сантиметров. Габи чувствовал его тепло, его дыхание, запах кофе и мяты. – Ты не хочешь говорить об этом, потому что боишься, – сказал Нико. – Ты боишься, что я увижу тебя настоящего. Ты боишься, что я сломаю ту стену, которую ты построил. Габи поднял глаза и встретился с ним взглядом. В глубине тёмных глаз Нико горел огонь – тёмный, опасный, голодный. – А ты не сломаешь? – спросил Габи, и его голос прозвучал хрипло. Нико не ответил. Он протянул руку и коснулся лица Габи – большим пальцем провёл по его щеке, медленно, почти невесомо. Кожа Габи загорелась в месте прикосновения. Он почувствовал, как его дыхание перехватило. – Du machst mich verrückt, – прошептал Нико. – Ты сводишь меня с ума. Ты понимаешь это? Габи не мог дышать. Он смотрел в глаза Нико и чувствовал, как его тело начинает дрожать. – Я... я не понимаю, – прошептал он. – Ты понимаешь, Габи. Ты знаешь, что я чувствую. – Нико наклонился ближе, и его губы почти касались уха Габи. – Ты знаешь, что я хочу тебя. Я хочу тебя с того момента, как ты вошёл в мою дверь. И я не остановлюсь. Габи чувствовал, как его колени подкашиваются. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Нико отстранился и посмотрел на него. В его взгляде была жестокость и нежность одновременно. – Сегодня вечером, – сказал он. – После ужина. Приди в мой кабинет. Мы продолжим наш урок. Он развернулся и отошёл к столу, давая Габи возможность уйти. Габи стоял неподвижно, чувствуя, как всё его тело горит. Он смотрел на спину Нико, на то, как напряжены его плечи, как он сжимает ручку в руке. Он должен был сказать «нет». Он должен был выбежать из кабинета и никогда не возвращаться. Но он ничего не сказал. Он повернулся и вышел, чувствуя на себе взгляд, который прожигал его затылок. Весь день Габи был в каком-то странном состоянии. Он не мог сосредоточиться на уроках, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме слов Нико. «Ты знаешь, что я хочу тебя». Он сидел на уроке математики и смотрел на доску, ничего не видя. Перед глазами стояло лицо Нико, его губы, его пальцы, которые коснулись его щеки. Он должен был ненавидеть этого человека. Он должен был бояться его. Он был учителем, а Габи – учеником. Это было неправильно. Это было незаконно. Но Габи не ненавидел его. Он хотел его. И это было страшнее всего. После ужина Габи стоял в коридоре перед дверью кабинета Нико. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Он сжимал книгу в руках – ту самую, с потрепанной обложкой, и чувствовал, как она жжёт его пальцы. Он постучал. – Herein, – раздался голос Нико. Габи открыл дверь и вошёл. Нико сидел за столом, без пиджака, в одной рубашке. Воротник был расстегнут на две пуговицы, и Габи видел его ключицы – острые, бледные, с выступающими венами. В руке он держал бокал с чем-то тёмным – виски или коньяк. Рядом стояла пустая бутылка. На столе горела единственная лампа. Остальной кабинет был погружён в темноту. – Закрой дверь, Габи, – сказал Нико. Габи закрыл дверь. Он стоял у входа, не зная, куда идти, не зная, что делать. – Подойди, – сказал Нико. Габи сделал шаг. Потом ещё один. Он остановился у края стола, в метре от Нико. Нико смотрел на него снизу вверх. В его глазах горел тот же огонь, что и вчера. – Ты пришёл, – сказал он. – Я думал, ты не придёшь. – Я тоже думал, – ответил Габи, и его голос дрожал. Нико усмехнулся. Он поставил бокал на стол и поднялся. Медленно обошёл стол и остановился перед Габи. – Ты знаешь, что мы делаем, Габи? – спросил он тихо. – Мы играем с огнём. И этот огонь сожжёт нас обоих. – Я знаю. – Но ты всё равно здесь. Габи поднял глаза и встретился с ним взглядом. – Да, – сказал он. – Я здесь. Нико смотрел на него несколько секунд, и в его взгляде была такая тоска и голод, что Габи почувствовал, как у него перехватило дыхание. Затем Нико протянул руку и взял книгу из его рук. Он открыл её на той странице, где было обведено: «Ich atme dich, und du atmest mich». – Ты знаешь, что это значит? – спросил он. – Я дышу тобой, и ты дышишь мной, – ответил Габи. Нико поднял на него глаза. – Нет, Габи. Это значит, что я не могу жить без тебя. Я не могу дышать без тебя. – Он шагнул ближе. – Это то, что ты сделал со мной. С первого взгляда. Габи чувствовал, как его ноги приросли к полу. Он не мог двигаться. Он не мог дышать. Нико подошёл ещё ближе. Теперь между ними не было расстояния. Он смотрел на Габи сверху вниз, и в его глазах была такая тьма, что Габи почувствовал, как проваливается в неё. – Что ты хочешь? – спросил Нико шёпотом. – Что ты хочешь от меня? Габи открыл рот, но не смог произнести ни слова. Он чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как всё его тело дрожит. Нико взял его лицо в ладони – грубо, почти жестоко – и заставил смотреть на себя. – Ты хочешь этого, – сказал он. – Я вижу это в твоих глазах. Ты хочешь, чтобы я сломал тебя. Ты хочешь, чтобы я сделал тебя своим. Габи смотрел на его губы. На то, как они двигались, произнося эти слова. На то, как они приближались. – Да, – выдохнул он. – Я хочу. Нико наклонился и поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Это было грубо, почти агрессивно – голодно. Нико сжал его лицо в ладонях и впился в его губы, словно хотел забрать его дыхание. Габи почувствовал, как его ноги подкашиваются, как он хватается за рубашку Нико, чтобы не упасть. Вкус Нико был терпким – виски, кофе и что-то ещё, тёмное и опасное. Габи чувствовал его язык, его зубы, которые прикусывали его нижнюю губу, оставляя на ней боль. Нико отстранился так же внезапно, как начал. Он смотрел на Габи, тяжело дыша, и в его глазах была победа и отчаяние одновременно. – Теперь ты мой, – сказал он. – Ты понимаешь это, Габи? Ты мой. С этого момента – мой. Габи стоял, прислонившись к столу, чувствуя, как дрожит всё его тело. Его губы горели, сердце бешено колотилось, и он не мог сказать ни слова. Но он знал, что Нико прав. Он был его. И это было и его спасением, и его гибелью.