Каторжники

      Йохан сидел на нарах и крутил самокрутку в своих мозолистых от бесконечной работы пальцах. Он вздохнул, зажал бумажку с табаком меж зубов, достал из кармана ворованный спичечный коробок. Затем выудил оттуда спичку, чиркнул и поджёг самокрутку. Йохан закурил, выпуская едкий табачный дым в воздух; хотя его едкость не сравнится с той пылью, которой он успел надышаться в шахтах. Наверное лёгкие Йохана скоро откажут к чертям. С таким то образом жизни.       Йохан облокотился о деревянную балку нар, полуприкрывая глаза. Спать хотелось невыносимо, но он не спешил этого делать. Вечерний обход уже был завершён, а значит можно было хоть немного выдохнуть и просто посидеть в тишине. Вокруг спали другие каторжники. Кто-то храпел, громко и заунывно, но Йохан уже привык. Здесь все уже привыкли.       Тёмно-серая рубашка на молнии, чёрные штаны, грубые ботинки и тельняшка. Волосы у всех под горшок, и у мужчин, и у женщин, а каторжное клеймо на шее кричало о том, что никому здесь нормальной жизни не видать, когда они отбудут свой срок. А, в сущности, какая разница? Будто кто-то отсюда уйдёт. Йохан, например, и сам на это не надеется. Наверное он тут так и подохнет, от этих удушающих шахт и изнурительной работы с утра до ночи.       Йохан смял кончик самокрутки в пальцах. Его серые стальные глаза сузились, нахмурились, и он скрипнул зубами. Это несправедливо. Абсолютно несправедливо.       Рядом с ним пошевелился его сосед по нарам. Он засопел, перевернулся и лениво потянулся всем своим длинным телом. Сначала открыл один глаз, отчётливо розовый даже в темноте барака. Потом второй, такой же розовый, но с жёлтым вкраплением. А затем уже и маленькую тёмно-зелёную пару глаз, совсем как какой-то паучок-жучок. Взгляд Йохана просветлел.       —Куришь? — тихонько спросил Уве, слегка ухмыляясь и неслышно приподнимаясь с твёрдого дерева, чтобы не разбудить остальных, — не хочешь поделиться, а?       —Хочу, — так же тихо ответил Йохан, протягивая Уве наполовину скуренную самокрутку.       Тот с удовольствием затянулся и полуприкрыл глаза, его длинные белые ресницы красиво смотрелись на этом девственно белом лице. Йохан невольно засмотрелся.       —Чего зубами скрежещешь? — спросил Уве, выдыхая дым и протягивая самокрутку обратно Йохану, — лёг бы спать. Подъём в пять утра, а ты всё сидишь.       —Я думаю, — пожал плечами Йохан, продолжая курить, — всё это абсолютно несправедливая хуйня.       Уве негромко хмыкнул и покачал головой.       —Что вообще справедливого есть в этой стране? — саркастично заметил он, прищуриваясь, — всё время говорят, что Его Святейшество Краус — олицетворение справедливости. А где мы сейчас с тобой, Йохан? На каторге. Отбываем за то, что мы просто не согласны с партией.       Йохан снова насупился и заскрежетал зубами, перетирая бедную бумажку самокрутки в пыль. Уве был прав. Какая же это справедливость, если они осуждены просто за то, что имеют своё мнение?       Йохан был писателем. Вполне себе сносным. Ему нравилось писать про природу Мецрейха или про его людей. Редакция с радостью принимала его безмятежные, лишённые глубокого смысла работы и печатала их в газетах. Но Йохан со временем стал понимать, что в Мецрейхе всё не так гладко, как он пишет в своих новеллах. Он стал всё чаще и чаще видеть и подмечать те тихие ужасы, которые творила партия, скрывая это от обычного народа. И Йохан стал писать ещё больше. Сначала обычные злободневные рассказы, от которых цензура воротила нос, но принимала с правками. Потом очерки, которые уже заставляли насторожиться. А потом Йохан и вовсе выкатил манифест, за который его взашей выгнали из объединения писателей. Но он не сдался, стал его издавать подпольно, продвигая среди единомышленников. Революция стала его новым топливом, стальные глаза Йохана горели идеей покончить с диктатурой Крауса.       А потом его поймали. Скрутили в собственной квартире и увезли за несколько сотен километров из Витшайда в Лихланд, под провинциальный городок Мюльен. И вот теперь он здесь, на каторге, впахивает в шахте по шестнадцать часов каждый день с одним единственным воскресным выходным.       Йохан посмотрел на Уве, который просто молча сидел рядом с ним. Он выглядел уставшим, с мешками под глазами. Его спутанные белые волосы тоже были подстрижены под горшок, но уже успели отрасти. Вместе с белым в волосах были и голубые и зелёные пряди: Уве всегда был слишком ярким для каторги, слишком цветастым, слишком жизнелюбивым. Это заставляло сердце Йохана сжиматься. Особенно когда ему однажды довелось лицезреть впалый живот Уве и выпирающие рёбра. Его запястья слишком тонкие, абсолютно не подходят для такой зверской работы. Запястья Уве — это запястья художника, а не шахтёра.       Уве всегда был бесноватым, ещё с самого университета. Бедокурил, постоянно рисовал всякие гадости и карикатуры на профессоров. Это ушло с ним и во взрослую жизнь, только карикатуры сменились политической сатирой. Но не той, которая угодна партии, а той, на которой Уве изображал Его Святейшество в виде голодного облезлого волка. Уве быстро накрыли и привезли сюда. Он выглядел совсем молоденьким, да и таковым был. Сколько ему? Двадцать четыре? Йохан старше его на три года. Такие молодые должны гулять и кутить, а не отбывать срок на каторге.       —Завтра на том же месте, да? — тихо спросил Уве, прерывая ход мыслей Йохана.       Йохан сурово кивнул и слегка похлопал Уве по плечу.       —Ты речь приготовил? — спросил он.       —Конечно, — весело отозвался Уве, после чего склонился к Йохану ближе и заглянул ему в лицо всеми четырьмя хитрыми глазами, — даже если бы я не приготовил, я бы всё равно говорил. Ты же знаешь меня.       Дыхание Йохана спёрло, когда он смотрел в лицо Уве. Он был его единственным лучиком света на каторге. Его самым большим другом... Да, другом.       Несмотря на то, что писателем был именно Йохан и, по сути своей, слово должно было быть именно его стихией, говорил всегда Уве. Если Йохану было легче написать, а уже потом прочитать свой текст, то у Уве слова лились рекой, умело и непринуждённо. Он умел говорить так вкрадчиво, что люди сами начинали тянутся к нему.       —Ты тот ещё оратор, — Йохан по-доброму улыбнулся и потрепал Уве по голове. Тот подался прикосновению и его нижняя пара глаз удовлетворённо зажмурилась.       Когда-то Йохан впервые увидел Уве. Дело было года полтора назад. Тот был совсем перепуганным мальчишкой, который был в шоке от того, какую ответственность понёс за свои, как казалось бы, безобидные порисульки. Йохан тогда ему помог привыкнуть к новой жизни на каторге и Уве смотрел на него с такой благодарностью, детской и искренней, что у Йохана моментально вспыхивало лицо.       Уже тогда Йохан подумывал о том, чтобы организовать бунт на каторге и сбежать. Куда-нибудь подальше. Может, в Тортиллери. Уве охотно поддержал его размышления, обрисовывая их новыми красками и разжигая этот огонь в Йохане сильнее. Совместными усилиями за полтора года им удалось достичь приличного числа сподвижников. На горизонте замаячила слабая надежда. И теперь всё как никогда близилось к тому, чтобы осуществить их общую мечту.       Уве привалился к плечу Йохана, заставляя того вздрогнуть и рвано вздохнуть.       —Иди спать, — заботливо прошептал он, прижимаясь носом к бордовым волосам Йохана на загривке, — а то завтра опять никакущий проснёшься и будешь ворчать, а я это слушать не хочу.       Йохан вздохнул и нехотя отпрянул от Уве. Ему хотелось сжать его тощее изголодавшееся тело и просто прижать к себе, укрыть от всех невзгод и позволить Уве забыть обо всех ужасах каторги в своих объятиях. Но Йохан просто лёг на твёрдое дерево, туша самокрутку о балку и кидая окурок прямо на пол. Он положил голову на свою куртку и повернулся спиной к Уве. По-товарищески, не более.       Уве зашуршал рядом, наконец улёгся и тихонько засопел — уснул быстро. Совсем устал, бедняжка. Нет, Уве абсолютно не создан для этой работы. Ему тут совсем не место, нет.       Когда-нибудь, может, совсем скоро, когда революция свершится, Йохан создаст мир, где такие художники, как Уве будут не впахивать на каторге, а рисовать и смеяться. Много смеяться.