Каторжники

      —Шмидт!       —Здесь, — мрачно отозвался Йохан, устало стоя на ногах. Солнце только-только вылезло из-за горизонта.       —Розенфельд!       —Здесь, — без особой бодрости отозвался Уве, стоящий рядом.       Перекличка в полшестого утра была не самой мучительной частью дня, но определённо одной из самых скучных. Особенно когда ослабевшие от голода ноги тебя еле держат.       Завтрак тоже был не из приятных. В столовой пахло отвратительно, все жались друг к другу из-за нехватки места. Выдавали лишь стакан тёплой кипячёной воды и кусок чёрного хлеба. Притупляло голод, но Йохан уже и не помнил, когда в последний раз его не чувствовал.       Рядом сидел сонный Уве, его розовые глаза слипались, а нижние маленькие вообще были закрыты. Он лениво двигал челюстями, пережёвывая хлеб.       Йохан откусил от собственного ещё кусок и протянул оставшуюся часть Уве.       —На, держи, — заботливо предложил он, допивая стакан с водой.       Уве встрепенулся и лучезарно улыбнулся, с удовольствием принимая кусочек от Йохана. Тот не смог ничего с собой поделать и улыбнулся в ответ.       —Спасибо, Ганси! — почти промурлыкал Уве, вцепляясь в жёсткий кусок хлеба.       Если Уве будет так его называть, Йохан готов отдавать ему весь свой хлеб и подохнуть от голода. Лишь бы только Уве продолжал так очаровательно улыбаться.       До шахты они шли привычно долго — почти целый час. Но сегодня у Йохана была хоть какая-то отдушина: цепями его сцепили именно с Уве. Солдатский конвой, ведущий их на шахты, не выбешивал настолько сильно, когда рядом шёл Уве, отпускающий ему на ухо какие-то саркастичные комментарии, заставляющие Йохана посмеиваться.       Потом началась привычная работа. Узкие проходы, тёмная шахта, освещаемая лишь сальными свечами. Было сыро, грязно, Йохан ползал на коленях и животе, ломом откалывая камень, чтобы добраться до руды.       Этот процесс можно описывать вечно, до самой тошноты. Изо дня в день всё повторялось, заставляя Йохана сходить с ума. Но он держался, потому что ему было ради чего держаться. И это был даже не один только Уве. Йохан держался и ради своей страны. Ради идеи, которой он дышал больше, чем свинцовыми испарениями. Ради своей любви к родине, её сосновым лесам и умильным деревенькам. Эти мысли заставляли Йохана работать активнее, вдалбливая лом в камень с достаточной силой, чтобы усмирить свою злость, вскипающую в венах.       На обеде Йохан нашёл Уве и присел рядом с ним. Они какое-то время вместе просто хлебали сегодняшнюю баланду: постный суп с какой-то воняющей рыбой, явно отдававшей гнилью (хотя никто из них уже давно этого не замечал). Наконец, Уве, одновременно с этим жуя хлеб, склонился к Йохану и прошептал:       —Смотри, какой солдатик. Рога такие, что на них повеситься можно.       Йохан прыснул со смеху и осмотрел других солдат на предмет чего-то забавного.       —А ты глянь на того хвостатого, — шепнул Йохан, — как кенгуру, ей-богу. Я таких в книжках детских на картинках видел.       Уве захихикал, доедая уху и заедая хлебом.       —Сегодня я буду говорить свою самую лучшую речь, — горделиво сказал Уве, хмыкая.       —Да каждая твоя речь лучше предыдущей, — отмахнулся Йохан, улыбаясь Уве, — нет, серьёзно, ты в этом плане самый настоящий гений.       Уве поиграл плечами и самодовольно хмыкнул. Он всегда так реагировал на похвалу Йохана, и ему это казалось очень даже забавным и умилительным.       —Ладно, пора работать дальше, — бодро сказал Уве, пихая Йохана в плечо, — ещё немного поднажать, Ганси. Нам осталось немного!       Йохан игриво пихнул Уве плечом в ответ. Осталось немного. Да, Уве прав: их революция уже не за горами и скоро мечта станет самой настоящей, новой, справедливой реальностью.       Работа продолжилась более резво и воодушевлённо.

***

      —Партия что-то отняла у каждого из вас, — голос Уве хоть и был тихим, но таким вкрадчивым, что он пробирался в уши слушателей.       Духота стояла адская, печи работали на износ наравне с самими каторжниками. В котельной жалось человек семь, включая самих Уве и Йохана; новеньких здесь было два человека. Везде была угольная пыль, в топках плясал огонь. Огонь плясал и в глазах самого Уве.       —Никто. Никто из вас не должен больше это терпеть, — продолжил он, жестикулируя точно в такт ударным слогам, — мы гордый северный народ Мецрейха, мы жили на этих землях сотни, тысячи лет. Дольше самого Ягера Крауса. Это наша земля, наша страна!       Каторжники внимали речи Уве, поддерживая идеальную тишину, чтобы его было слышно. Йохан и сам забыл как дышать: в такие моменты Уве выглядел почти нереально. Розовые глаза полыхали, а нижние, тёмно-зелёные, смотрели пристально, будто прямо на самого Йохана.       —Краус присвоил себе власть, которая по праву должна принадлежать нам, самому народу, — Уве цедил некоторые слова сквозь зубы, бешенство его было выверено и сравнимо с ударом хлыста, — но он не знает, что отворачиваясь от нас, он подставляет свою спину для удара. Люди могут терпеть долго, но рано или поздно всё заканчивается...       Я знаю, что вы устали. Я тоже безумно устал. Я вижу боль в ваших глазах и эту боль носит весь Мецрейх. Каждый его гражданин от мала до велика, эту боль носят и наши сосновые леса, наши реки, наше небо! Всё страдает и чахнет под гнётом диктатуры Крауса, но мы в силах это остановить. Если весь Мецрейх наконец проснётся, откроет свои глаза, поднимет свои руки, возьмёт в них оружие! Мы сможем достичь того, чего так желаем — свободы. Самой настоящей, абсолютной свободы. Когда каждый человек будет человеком, а не рабом системы. Когда мы не будем скованы цепями. Когда партия не будет видеть в нас послушных псов.       Для нашего нынешнего государства мы всего лишь инструмент. Неживая масса людей, которых уже даже не разделяют на отдельные личности. Государство просто хочет, чтобы мы плодились, работали и воевали, но пора остановить этот порочный круг...       Я обращаюсь к каждому мецрейховцу здесь, к вашей внутренней любви к родной стране, к этой земле, каждой её частичке. Мы создадим новое, демократическое государство, где каждый из вас будет важен. Где благополучие народа будет на первом месте, а не война и печи концлагерей. И я хочу, чтобы сейчас каждый из вас почувствовал биение сердца другого и понял, что в этой войне против партии, мы — товарищи. Мы — друзья. Мы — братья. В каждом из нас течёт одна кровь, красная как наши закаты. И я не хочу, чтобы она багрила эту землю. Так что давайте все вместе встанем с колен и свершим эту революцию, даже если это будет стоить нам голов!       Уве явно хотел выкрикнуть, уже набрал в лёгкие воздуха, но в последний момент сдержался. Нельзя, иначе их услышат. Он выпрямился, осмотрел каждого, слегка нахмурился и положил руку на сердце.       —Свободу Мецрейху! — тихо объявил он и по толпе прокатился такой же тихий шёпот, вторящий этим словам.       —Свободу Мецрейху... — заворожённо прошептал Йохан, смотря на Уве.       Через какое-то время все слушатели разошлись. Уве подбежал к Йохану и тяжело перевёл дыхание. Волновался.       —Это было отлично, — всё так же тихо заговорил Йохан, округляя свои глаза, — ты так горишь этим... Я уверен, что те новенькие останутся с нами.       Уве хотел что-то сказать, но закашлялся от угольной пыли, попавшей в лёгкие. После этого он тряхнул головой и посмотрел на Йохана. В розовых глазах плясал безумный огонь, который обычно бывает у него после удачной речи.       —Ганс, совсем скоро, — зашептал он, хватая Йохана за руки и сжимая их в своих, — скоро будет революция, я это чую всем своим нутром. У Погории получилось и у нас получится.       Йохан весь закраснелся до корней волос и совсем не от жара котельной. Он приоткрыл рот, смотря на Уве. Тоже покашлял.       —Мецрейх будет наконец-то свободен, — продолжил Уве, вовсе прижимая руки Йохана к своей груди, — я хочу, чтобы во время революции ты был рядом. Хорошо? Будешь?       —Конечно... Конечно буду... — выдохнул Йохан, сердце колотилось где-то в глотке, — куда я без тебя, я же тебя—       Уве резко вздрогнул и дёрнулся, оборачиваясь и прерывая Йохана. Что-то услышал.       —Нам пора идти обратно, — сказал он, отпуская руки Йохана, — а то не хватало, чтобы нас поймали.       Йохан расстроенно вздохнул и кивнул. Он опять не сказал... Ну ничего, он когда-нибудь обязательно скажет.       Впереди у них ещё много времени и одна большая мечта.