Каторжники

      Побег не удался. Всех мятежников арестовали за день до того самого четверга, когда всё должно было случиться. Солдаты ворвались прямо в барак ранним утром, за несколько минут до подъёма. Никто не успел ни среагировать, ни вырваться, ни понять, что вообще произошло.       Судили каторжников прямо здесь, без лишних сантиментов и каких-то судебных представлений — словно их за людей и вовсе не считали. Многим увеличили срок каторги, но самых буйных, в том числе и самого Йохана, приговорили к расстрелу.       Приговор решили исполнить тем же вечером, никто из администрации трудового лагеря и не планировал давать осуждённым время на осознание скорой смерти. Судили на месте и расстреляют на месте.       И теперь Йохан стоит у стены с завязанными глазами. Страха почти не было — вместо него было бесконечное чувство тоски и отчаяния. У него не получилось.       Не получилось сделать то, ради чего он жил — освободить Мецрейх. Страна, которую он так сильно любил, любит и будет любить всегда. Он больше не сможет её спасти. И Йохан не знает, когда появится человек, настолько же сильно влюблённый в Мецрейх, как он сам; который захочет с той же самоотверженностью отдать всего себя идее. Ему хотелось верить, что это случится скоро, что революции всё же быть, но вместе с тем ему было невозможно тоскливо, что он никогда не увидит светлого будущего своими глазами.       Но всё же, стоя в молчании и ожидая, когда ему в голову прилетит пуля, Йохан не обижается на свою страну. Он всё ещё испытывает этот трепет, когда думает, что где-то там в раю возможно снова будут знакомые сосны и речки, снова будут родные деревеньки и высокие горы. Возможно именно там Йохан снова вдохнёт морозный воздух, а не копоть печей; возможно именно там Йохан снова будет просто наслаждаться жизнью, а не батрачить на шахте. И будет смотреть с неба на своих потомков и радоваться за них, потому что когда-нибудь они смогут сделать то, чего Йохан сделать при жизни не смог.       А ещё где-нибудь там они с Уве получат то, чего им так не хватило здесь — времени и спокойствия. Они смогут быть вместе хотя бы в загробной жизни и Йохан наконец-то поцелует его хотя бы раз. Даже сейчас, в такой страшный момент, сердце Йохана всё равно трепещет, когда он думает об Уве. Уве. Уве Розенфельд. Его худенький очаровательный Увешен, которого он никогда не перестанет любить. Что бы ни случилось в будущем, Йохан всегда будет любить того самого Уве, зашуганного мальчишку, которого когда-то увидел и которому подарил все эти полтора года своей жизни. Наверное, самые лучшие полтора года, что были у него, которые он хоть и провёл на каторге, но благодаря им судьба позволила ему познакомиться с Уве, полюбить его и получить взаимность, хоть и на такой краткий миг. И умирая, Йохан будет знать, что хотя бы шесть дней сердце Уве принадлежало ему. И они будут связаны и потом. Навсегда. Посмертно.       И хотя Йохан умирал бесславно — он умирал счастливым. Он знал любовь материнскую, любовь дружескую, любовь к искусству, любовь к Богу, любовь к Родине и любовь к Уве. И большего он не мог пожелать.       —Йохан Шмидт, — начал чей-то холодный голос, — вы приговорены к расстрелу за нарушение статей Уголовного уложения Мецрейха. Во-первых, нарушение статьи сто шестьдесят два, пункт второй: попытка насильственного захвата власти и организации государственного переворота. Во-вторых, нарушение статьи сто девяносто восемь, пункт первый: организация экстремистского сообщества. В-третьих, нарушение статьи сто девяносто девять: публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности. В-четвёртых, статья тридцать шестая, пункт второй: проявление гомоэротических чувств.       Заговорил другой голос, строгий и с металлическим звоном. Одно короткое:       —Целься!       Несколько секунд. Йохан с силой сжал челюсти.       —Огонь!       Раздался выстрел. Пуля точно попала Йохану в голову. Рука палача ни на секунду не дрогнула и не засомневалась.       Стреляющим оказался Курт Циглер, доверенное лицо администрации трудового лагеря, унтерштурмхёптлинг, ожидающий повышения.       Также был известен под псевдонимом "Уве Розенфельд".