Каторжники

      Прошло три недели. И за это время к мятежникам пришло ещё несколько человек. Встречи по-прежнему проходили то тут, то там в строжайшей секретности, а каждого новичка сперва хорошенько обрабатывали, прежде чем звать на собрания. Уве всё также блистал своими речами, заряжая надеждой и чувством скорой свободы каждого каторжника, и Йохан с каким-то надрывом сердца каждый день влюблялся в него всё сильнее и сильнее и поделать с этим ничего не мог. Вместе с любовью к Уве и крепчали его собственные революционистские настроения; Йохан стал всё чаще сам декламировать те основные идеи, которые они хотели принести в Мецрейх: демократия, свобода личности, слова, выборов. Многим эти идеи нравились.       Сегодня было очередное собрание, но в этот раз оно было окрашено в новые тона. Бунт уже витал где-то в воздухе, уже зарождался в головах людей и кипел в их крови, так что Йохану и Уве оставалось лишь подхватить это настроение вовремя и направить людскую силу в нужное русло. Действовать нужно было незамедлительно, и оба это понимали: люди не хотят ждать, люди хотят перемен. И они готовы были эти перемены дать.       Слово держал Йохан. Хотя его речь и была шёпотом, в отличие от вкрадчивого тона Уве, она звучала более рублено. Но с тем в словах Йохана было больше стали. Он говорил будто ковал молотом свою мысль — с ударом, звоном и беспощадностью.       —Грядёт тот день, когда нам всем придётся взять всё своё мужество и любовь к родине в руки и воплотить в реальность то, о чём мы все так мечтали, — лицо Йохана было строгим и сосредоточенным, — революция это не тот случай, когда вы сможете повернуть назад в любой момент. Нет, если уж вызвались, значит нужно идти до конца. Кто-то положит голову во имя свободы, но это будет героическая жертва во благо нашей страны, на которую каждый из вас должен быть готов. Я готов пойти на смерть, если это дарует свободу всему нашему народу. А вы готовы?       Толпа какое-то время молчала, не решаясь что-то сказать. Йохан понимал: это тяжёлый выбор, который был под силу только человеку влюблённому в свою страну. Вдруг один из каторжников подал свой голос:       —Я готова.       За этим голосом полились и другие, медленно, а потом по нарастающей. Йохан с гордостью посмотрел на своих людей. Они были готовы. В толпе он нашёл глаза Уве, тот уловил его взгляд и медленно кивнул. Они были готовы.       —План таков, — продолжил Йохан, когда голоса утихли. Толпа мигом стала смотреть на него жадными глазами, — у нас есть неделя на подготовку. Сегодня четверг, значит к следующему все уже должны быть готовы не столько физически, сколько морально. Это будет ночью, минут за пятнадцать до смены караула. Будет темно — это нам только на руку. Ориентировочно в полпятого утра.       За нами будут бежать, вы это знаете. С револьверами, автоматами. Будут бежать военные — не стоит их недооценивать. Каждый из них обучен убивать таких, как мы. Я надеюсь на ваше благоразумие. Здесь недалеко есть сосновый лес: бегите туда. Там можно спрятаться, ночь нас укроет. Ищите в лесу Тальвизу, а дальше двигайтесь по её течению. Наша задача — попасть в Погорию, там нам точно помогут в дальнейшем связаться с Асидисом. Если в Погорию не получится — направляемся в Ист-Уэствуд.       С помощью Асидиса мы уже продолжим свою агитационную деятельность. Я уверен, весь остальной народ доверится нам и обернётся против Крауса. После того, как настроения в Мецрейхе обострятся, мы обязательно вернёмся туда, но уже не одни, а с Их Святейшеством Миссой Краус, которая казнит Ягера на главной площади. С остатками партии расправиться будет легче; судить их будем по всей справедливости.       Йохан перевёл дыхание. Потом положил руку на сердце и постарался вложить в следующие слова всю свою любовь к стране:       —Свободу Мецрейху.       Люди завторили этому лозунгу, кто-то добавлял что-то своё. Но суть оставалась та же — свобода. Люди этого хотели. Каждый здесь был по совершенно разным причинам, но каждый хотел выбраться отсюда. Все здесь устали от тяжёлых цепей, тянущих их прямо вниз — в могилу. Пусть эти цепи окуют самых настоящих преступников и зверей — членов Мецрейховской Национальной Рабочей Партии.       Йохан снова нашёл глазами Уве, немного постоял на месте и, так и не удержавшись, устремился к нему. Уве выглядел взволнованно и радостно, в его розовых глазах блестела надежда, а маленькие глазки-малютки были открыты необычайно широко.       —Ганси... — выдохнул он, когда Йохан подошёл, и почему-то сейчас это прозвище вышибло воздух из его груди удивительно сильно.       Может виной всему был тон Уве: удушливо радостный, будто Йохан освободил его от верёвки, что сдавливала его длинную белую шею.       —Ганси! — повторил Уве и в сердцах кинулся к Йохану, хватая его худыми пальцами за широкие крепкие предплечья, — мы близки к этому как никогда раньше... Знаешь, у меня впервые нет слов. Я просто хочу улыбаться.       Йохан улыбнулся сам, когда Уве это сказал. В душе расцвело что-то большое и хорошее, вся эта безграничная любовь и к Уве, и к Мецрейху, и к этим людям, всё это смешалось в один большой комок, и Йохан неожиданно почувствовал, что он больше не может сдерживать ни эмоций, ни слов, как привык это делать всегда.       —Так улыбайся, Уве, — сказал он, сам кладя руки на плечи Уве, чувствуя, какие они хрупкие и тонкие, — пожалуйста, улыбайся.       —Я буду, Ганси, — хихикнул Уве, растягиваясь в такой широкой и очаровательной улыбке, что у Йохана закружилась голова.       Всё, это конечная точка. Чувства захлестнули с головой.       —Уве, я... Я так тебя люблю, ты даже не представляешь как, — слова, сейчас сказанные шёпотом, прозвучали оглушительно громко.       Уве замер, его улыбка застыла на лице, как приклеенная. Все четыре глаза глупо хлопнули, и дыхание сбилось.       —В смысле? — тупо переспросил Уве, — я... Я тебя тоже? В смысле, ты мой самый большой товарищ, Ганс. Мой брат, моя кровь.       Йохан замялся, смотря в глаза Уве. Господи, если бы он только мог вложить в голову Уве всё то, что испытывал к нему! Разорвать свою грудь и показать всю ту любовь, что он чувствует!       Йохан отпустил плечи Уве, потянулся к его рукам. На секунду оглянулся: почти все уже разошлись, на них никто не смотрел. Взяв Уве за ладони, крепко их сжал, поднёс к своим губам и зашептал прямо в исцарапанную шахтой кожу:       —Нет, Увешен, ты не понял... Я люблю тебя не как брата и не как друга...       На лице Уве застыло непонятное выражение лица. Он поджал губы, потом вцепился зубками в нижнюю и принялся её жевать. Йохан терпеливо ждал, хотя внутренне успел умереть сотни тысяч раз. По глазам Уве было видно, что ему этот выбор даётся нелегко.       —Ганси, ты так не вовремя... — наконец выдохнул Уве, на что Йохан только лишь виновато поцеловал его в костяшки пальцев, — а если кто-то из нас умрёт?       —Тогда давай будем счастливыми прямо сейчас, хорошо? — прошептал Йохан, кидая умоляющий взгляд на Уве.       Тот глубоко выдохнул, его улыбка стала более мягкой.       —Я тоже тебя люблю.       И эти слова сделали Йохана самым счастливым человеком на земле. Он понял, что ни революция, ни свобода, ни народ не способны сделать его таким счастливым, как три обычных слова из уст этого четырёхглазого мальчишки.        Йохан резко отпустил руки Уве, потянулся к его щекам и уже хотел расцеловать его лицо, как мечтал это сделать сотни ночей до этого, но руки Уве поспешили лечь ему прямо на губы.       —Не сейчас, ладно? — попросил Уве, и Йохан сразу сбавил напор.       —Как скажешь, Увешен, — прошептал он, просто обнимая Уве и стискивая его в своей медвежьей хватке.       Уве обнял его в ответ и уткнулся носом в плечо.       —Я люблю тебя, — снова сказал Йохан, зажмуриваясь и выжигая этот момент в своей памяти.       —Я тебя тоже, Ганси.       И эти слова сделали Йохана самым счастливым человеком на земле