Псалом для президента

Нечестивый в надменности своей пренебрегает Господа: «не взыщет»;

Во всех помыслах его: «нет Бога».

Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его — мучение и пагуба.

— Псалом 10, стихи 4 и 7.

Варшава. Наши дни. Город задыхался от жары и политических страстей. Кароль Навроцкий сидел в своем временном кабинете — президентский дворец еще только готовили к его переезду, пахло свежей краской и скандалом. Третья неделя после инаугурации, а он уже успел разогнать половину пресс-службы и перессориться с собственным премьер-министром. Газеты захлебывались заголовками: «Навроцкий берет власть в ежовые рукавицы», «Президент или диктатор?». Ему это нравилось. Он всегда предпочитал, чтобы его боялись, а не любили. Окно было распахнуто настежь, но воздух стоял неподвижно. Даже листья каштанов за стеклом висели безжизненно, словно из воска. Навроцкий расстегнул верхнюю пуговицу безупречно белой рубашки, закатал рукава до локтей, обнажив жилистые предплечья. Ему было сорок три, и он презирал слабость во всех ее проявлениях, считая, что в сорок три мужчина уже не имеет права ни на жалобы, ни на усталость, ни на сантименты. На столе лежало личное дело. Тонкая папка с грифом «стажер Министерства иностранных дел». Уголок фотографии выступал из бумаг, и Навроцкий машинально провел по нему большим пальцем, прежде чем открыть. Он открыл ее не в первый раз. Ева Валевска. Двадцать лет. Окончила Ягеллонский университет с отличием, факультет международных отношений. Лучшая студентка на курсе. Характеристики исключительно положительные: «ответственная», «исполнительная», «высокий уровень владения языками». И фотография. То, ради чего он вообще обратил внимание на эту папку две недели назад, на скучнейшем совещании с главой МИДа, куда Еву прислали с каким-то отчетом. Он помнил тот момент до деталей. Девушка вошла в зал заседаний — тоненькая, в строгой юбке-карандаш и блузке, застегнутой под самое горло. На шее — тонкая серебряная цепочка с крошечным крестиком, который она то и дело трогала, когда нервничала. Длинные темно-русые волосы собраны в тугой узел, ни грамма косметики на лице. Но эти глаза — огромные, голубые, как балтийский лед в солнечный день. И этот испуг, который она так отчаянно пыталась скрыть, когда поняла, кто сидит во главе стола. Она боялась его. Боялась и краснела, передавая бумаги. Он заметил, как дрожали ее пальцы, когда она положила отчет на стол — тонкие пальцы пианистки с аккуратным маникюром. А он вдруг почувствовал тот самый азарт, который не испытывал давно — ни на деловых встречах, ни в постели со всеми этими утомившими его эскортницами и скучающими женами министров. Навроцкий ухмыльнулся, разглядывая фотографию. Девочка с иконы. Наверняка чиста и непорочна. Наверняка из этих — «панна Мария за нас грешных молись». От этой мысли на лице его появилась улыбка, словно с издевкой. Он видел таких насквозь: провинция, воскресные мессы, родители, которые до сих пор целуют ей руку на пороге дома. Но при этом, видимо, амбиции. Иначе зачем она вообще поперлась в Варшаву, в самое логово греха и политики? Он нажал кнопку селектора. Аппарат отозвался глухим потрескиванием. — Пани Розалия, соедините меня с отделом стажеров МИДа. И пригласите сюда пани Валевску. Срочно. Он не спрашивал, свободна ли она. Не просил. Приказывал. Так он делал всегда, и все от клерка до министров прогибались под него с готовностью дорогой шлюхи. Пол часа спустя Ева стояла перед массивной дубовой дверью президентского кабинета, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ее вызвали без объяснений, просто телефонный звонок из секретариата, сухой тон: «Вас ожидает президент Навроцкий. Пропуск заказан». И только одна из секретарей, взрослая женщина с пронзительным взглядом, тихо произнесла: «Бедная девочка…» Она одернула юбку — слишком узкую, слишком короткую по меркам ее матери, но единственную приличную, которую она могла себе позволить на стипендию. Блузка, слава Богу, закрытая. Ни грамма лишнего. Она молилась сегодня утром, стоя на коленях в крошечной часовне Святого Креста на Краковском предместье. Свеча перед образом Богоматери Ченстоховской оплавилась наполовину, и воск стекал на подсвечник, застывая причудливыми наростами. Молилась о том, чтобы стажировка прошла успешно, чтобы мама не болела, чтобы Господь укрепил ее на этом пути. Она не знала, что молитвы иногда не доходят по адресу. Или доходят, но ответ приходит совсем не тот, которого ждешь. — Войдите! — голос из-за двери прозвучал резко, как удар хлыста. Она толкнула дверь. Петли скрипнули — тяжело, протяжно, словно предупреждая. В кабинете царил полумрак, несмотря на день, — тяжелые шторы были наполовину задернуты. Президент сидел не за столом, а в кожаном кресле у окна, развернувшись к ней профилем. В руке — бокал с чем-то прозрачным. Вода? Или водка? Слухи о его… привычках ходили разные. Но вот что точно было известно всем на сотню процентов — характер его был тяжелым. Женщины, работающие в приемной, нередко выходили из его кабинета в слезах. Мужчины тоже выходили — просто молча, с побелевшими лицами. Третья неделя его президентства, а аппарат уже усвоил: с Навроцким не спорят, не оправдываются и не просят поблажек. — Пани Валевска. — Он произнес ее фамилию, смакуя каждый слог, и наконец повернулся. Лед в его бокале звякнул, нарушив тишину. Ева замерла. Фотографии в газетах не передавали и половины его ауры. От него исходила опасность — физическая, почти осязаемая, как от дикого зверя, который пока не решил, нападать или играть. Глаза — ярко-голубые, цепкие, с каким-то странным огнем. Тяжелый подбородок, волевой, упрямый. — Пан президент, — она чуть склонила голову, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня вызвали… — Я знаю, что вас вызвали, — перебил он. — Я вас вызвал. Он поднялся. Движения плавные, кошачьи для человека его спортивной комплекции. Обошел ее, как обходят статую в музее, оценивая каждый изгиб. Ева услышала, как скрипнула кожа его туфель за ее спиной, и по позвоночнику пробежал холодок. Девушке захотелось сжаться, но она заставила себя стоять прямо. — Садитесь. — Навроцкий указал на стул напротив своего кресла. Сам опустился обратно, закинув ногу на ногу. — Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче? — Воду, если можно. Спасибо. Он усмехнулся, и в этой усмешке читалось: «Ну конечно, воду. Святая простота». Воду ей принесли. Минеральную, в тяжелом хрустальном стакане. Лед тихо звенел, пока ее пальцы дрожали. Навроцкий не сводил с нее глаз. — Вы работаете над аналитической запиской по восточному вектору? — спросил он деловым тоном, и Ева немного выдохнула. Работа. Это просто работа. — Да, пан президент. Мой куратор, пан Войтек, поручил мне сбор данных по транзиту энергоносителей. — Пан Войтек — идиот, — отрезал Навроцкий. — Его последний отчет по «Северному потоку» был достоин школьного реферата. А ваши наработки я видел. Они неплохи. Для девочки, которая приехала из… откуда вы? — Из Сандомира, пан президент. — Сандомир. — Он произнес это так, словно находил его забавным. — Город невинных дев и яблоневых садов. Поэтично. И что же заставило вас покинуть эту пастораль? — Амбиции, — честно ответила она, и тут же пожалела. Глаза Навроцкого вспыхнули. Он подался вперед, сокращая дистанцию. Его кресло скрипнуло, и Ева ощутила его дыхание — запах кофе с кардамоном и чего-то спиртового. — Амбиции? Похвально. — Его голос стал ниже, интимнее. — Вы хотите сделать карьеру? Хотите войти в мир, где решаются судьбы нации? Где каждое слово, каждый жест могут обрушить рынки или начать войну? — Я хочу служить Польше, — сказала Ева, и это была правда. Наивная, глупая, двадцатилетняя правда. — Служить Польше, — повторил он, и улыбка стала шире, обнажая безупречные зубы. — Красивые слова. Но слова ничего не стоят без действий. Без… жертв. Он встал. Подошел к ней вплотную. Ева инстинктивно вжалась в спинку стула, запрокидывая голову, чтобы не терять его из виду. Он был высок — намного выше, чем она представляла, нависал над ней как скала. Запах его духов — дорогих, с нотами кожи и табака — заполнил все вокруг. «Ты красивая. Я бы сказал, даже очень. Спонсор есть?» «Какой спонсор?» — она подняла на него растерянный взгляд, искренне не понимая. «Трахает тебя кто? — он произнес это буднично, как спросил бы о погоде, и сделал глоток из бокала. — Уж не благодаря своим оценкам ты сюда попала». «У меня диплом с отличием. — Ева сглотнула, голос дрогнул, но она договорила до конца. — Я была лучшей студенткой на курсе, меня направил университет, пан президент». «Серьезно, что ли? И отношений совсем никаких нет?» — он склонил голову набок, разглядывая ее с новым, почти зоологическим интересом, и кончики его губ дрогнули в усмешке. В ответ она робко кивнула. От напряжения девушка не могла даже взглянуть на него. — Девственница что ли? — спросил он вдруг, и вопрос прозвучал с насмешкой, как очередная пощечина. Кровь бросилась ей в лицо. Она почувствовала, как горят кончики ушей — предательский признак, знакомый с детства. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. — Я… я не понимаю, какое отношение… — Самое прямое. — Его рука легла на подлокотник ее стула, в миллиметре от ее плеча. Она чувствовала жар его ладони даже через воздух. — Я не люблю играть вслепую. Вы, судя по всему, товар редкий и хрупкий. Я должен знать, с чем имею дело. — Это неуместно. — Ева попыталась встать, но он не двинулся, блокируя ее. — Неуместно? — Его смех был коротким и жестким. — Вы находитесь в кабинете президента Республики. Уместность здесь определяю я. И я не спрашиваю вас о погоде и ваших оценках по латыни. Я спросил, девственница ли вы. Ответьте. Она смотрела в его глаза и видела там не похоть — по крайней мере, не только ее. Там была проверка. Испытание. Сломает ли он ее прямо сейчас, одними словами? Или она окажется крепче, чем кажется? — Да, — выдохнула она, сама не веря, что отвечает. — Да, пан президент. Но это мое личное… — Вот и славно. — Он резко выпрямился, отходя к столу. — Второй вопрос. Вы верующая? Католичка? — Да. Очень. — Ходите на мессы? Исповедуетесь? — Каждое воскресенье, — ее голос обрел твердость. Это была ее территория, ее броня. — И по праздникам. И когда есть потребность. — Потребность в прощении грехов, которых вы еще не совершили? — Он хмыкнул. — Это интересно. Грехи слаще, когда они еще только маячат на горизонте, вы не находите? — Грех есть грех, пан президент. — Да да . — Он сел на край стола широко улыбнувшись. Стопка бумаг сдвинулась, и один лист плавно спланировал на пол. Никто его не поднял.— Я хочу, чтобы вы остались сегодня после совещания. Мы обсудим вашу карьеру. Более… приватно. А хотя нет! В восемь. В моей резиденции. Водитель вас заберёт.Да,так и поступим. — Я не могу. — Можете. — Его тон стал ледяным. Где-то в коридоре за дверью послышались шаги, стихли — и стало еще тише.— Вы думаете, у вас есть выбор? Выбор есть только у меня. Вы можете уйти сейчас, хлопнуть дверью, написать жалобу. И завтра вы вылетите со стажировки с волчьим билетом. Ни одно госучреждение вас не примет. Ваши «амбиции», ваша «служба Польше» — все закончится, не начавшись. Или… Он сделал паузу, давая ей прочувствовать вес его слов. — Или вы придете в восемь. И мы посмотрим, насколько сильна ваша вера. И ваши амбиции. Ева сидела, сжимая стакан с растаявшим льдом так, что побелели костяшки. Страх боролся в ней с чем-то еще — надеждой, что обойдется, что он шутит? Проверяет? Просто издевается? — Я… я подумаю, — прошептала она. — Нет. — Навроцкий подошел снова, взял ее за подбородок, заставляя смотреть вверх. Пальцы у него были твердые и горячие. — Ты не будешь думать. Ты придешь. Это не предложение, это приказ. А теперь иди. Ровно в восемь. Он отпустил ее резко, словно обжегшись, и отошел к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Ева поднялась на ватных ногах, дошла до двери. У самого порога остановилась. Внутри хотелось сохранить чувство гордости. — Пан президент, — ее голос дрожал, но она все равно сказала это, — Бог видит все. Навроцкий не обернулся. Но она увидела, как напряглись его плечи. — Я знаю, — ответил он тихо, почти неслышно. — Именно поэтому я здесь. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Она прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, в висках стучало. Ей было страшно. Ей было слишком страшно, даже чтобы сдвинуться с места. Она скажет ему «нет». Она обязательно скажет «нет». Пожилая секретарша с сочувствием в глазах покачала головой, глядя на Еву. Ее пальцы, унизанные кольцами, машинально перебирали янтарные четки. Будто такое она уже видела не раз. В шесть часов водитель стоял у подъезда дома, где жила девушка. Черный мерседес с включенным двигателем тихо урчал, отражая закатное солнце в полированных боках. Ева стояла у окна, от чувства тревоги сердце было готово вырваться из груди. Страх потерять стажировку и работу был не настолько сильным, а вот не смочь помочь маме, которая жила от зарплаты до зарплаты, работая учителем в школе, разочаровать её, потерять надежду на сытое будущее, чего не было в её детстве и к чему она стремилась все эти годы, учась на отлично, — был сильней. Отца у Евы не было. Вернее, формально он существовал — но она предпочитала думать, что его нет. Отец пил. Сначала по выходным, потом каждый вечер. Возвращался домой затемно, пропахший водкой и злобой, и тогда начинался ад — крики, звон посуды, мамины синяки, которые она потом прятала под рукавами. Еве тоже доставалось — не часто, но метко: тяжёлая ладонь, летящая через всю кухню, могла опрокинуть ребёнка на пол за одно неосторожное слово. Ева стыдилась этого — стыдилась соседей, которые всё слышали, стыдилась одноклассников, которые иногда замечали синяки, стыдилась собственного отца, а больше всего — того, что не могла защитить маму. Но мать, женщина глубоко верующая, считала иначе. «Это мой крест, — говорила она тихо, прикладывая к разбитой губе мокрое полотенце. — Господь не даёт испытаний не по силам. Будем терпеть, доченька. Смирение — высшая добродетель». И они терпели. Мама молилась. Ева училась быть незаметной. А пять лет назад отец разбился на машине — пьяный, конечно, влетел в отбойник на трассе под Сандомиром. И как бы жутко это ни звучало — жить стало немного легче. Мама впервые за много лет расправила плечи, хоть и продолжала считать гроши. Ева никогда никому об этом не рассказывала, но где-то в глубине души, той самой, которую она прятала даже от Бога, она понимала: её готовность терпеть, её умение сжиматься в комок и кивать, когда хочется кричать, — всё это родом оттуда. Из детства, где любовь измерялась не объятиями, а количеством дней без побоев. И где смирение считалось не слабостью, а путём к святости. Она положила телефон в сумку, рядом с молитвенником, и пошла переодеваться. Старые половицы скрипнули под ее шагами — точно так же, как скрипели в доме ее бабушки под Сандомиром. Бог не осудит, если она пожертвует собой ради семьи… — Господи, если ты есть — спаси и сохрани. В Варшаве занимался душный летний вечер. Небо над городом выглядело фиолетовым, обещая грозу, но гроза все не приходила. В часовне Святого Креста зажгли свечи. А где-то в президентской резиденции Кароль Навроцкий стоял у зеркала, глядя в собственное отражение, и улыбался улыбкой человека, который знает: охота началась, и жертва уже идет в ловушку. Он поправил ворот рубашки и подмигнул своему отражению — как старому сообщнику.