Псалом для президента

Что пользы в крови моей, когда я сойду в могилу?

Будет ли прах славить Тебя?

— Псалом 29, стих 10.

Варшава. Загородная резиденция президента. 20:00. Резиденция президента находилась в тихом районе Жолибожа, спрятанная за высоким кованым забором и вековыми липами. Особняк дышал сдержанной роскошью — темный кирпич, плющ, окна как бойницы. Желтый свет внутри казался обманчиво теплым. Машина остановилась у ворот ровно в восемь. Платье на девушке было самое скромное, темно-синее, закрытое. Никаких намеков. Пусть видит: она пришла уж точно не соблазнять. Она пришла, потому что у нее нет выбора. Так она твердила себе весь вечер. «Господи, дай мне сил. Господи, защити. Господи, прости.». Молодой охранник молча провел ее через сад, мимо тихо плещущего фонтана, и исчез, оставив одну перед дверью библиотеки. Кароль Навроцкий стоял у холодного камина — темные брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом, в руке стакан с виски. Никаких церемоний. Никакого притворства. — Ты пришла, — сказал он, и это был не вопрос. — Садись. Она села на краешек дивана, прижимая сумку с молитвенником к груди, как броню. Он заметил этот жест и криво улыбнулся. — Я смотрю, святой арсенал при тебе. — Вы хотели поговорить о моей работе… Он поставил стакан, подошел и сел не в кресло, а на журнальный столик прямо перед ней — их колени почти соприкоснулись. Она отодвинулась, но он поймал ее за подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть в глаза. — Работа — это скучно, — протянул он. — Ты слишком красива, чтобы тратить время на болтовню о работе. Но тем не менее! Он широко улыбнулся,после чего продолжил: Я могу дать тебе шанс Ева, добиться большего в этой жизни. Намного большего. Того о чем ты даже не мечтала. Но ты же понимаешь, что такая возможность не дается просто так: в моем мире за все платят. Чем ты готова заплатить? — Я не такая, как вы думаете, — ее голос дрогнул. — Я не продаюсь. — Я знаю. — Он наклонился ближе, и запах его духов заполнил ее легкие. — Ты не продаешься. Ты даришь. Или отдаешь. И у тебя есть то, что я могу, а главное хочу, принять в качестве платы! Сама посуди, пока ты держишься за свои книжки с молитвами, как за спасательный круг, ты не живешь - существуешь. И в этой жизни они тебе не помогут! А я могу. Он поцеловал ее. Не дал времени отстраниться или что-то сказать — захватил ее губы властно, требовательно, одной рукой удерживая затылок, не давая вырваться. Ева уперлась ладонями в его грудь, попыталась оттолкнуть — но он был как скала: мышцы под тканью рубашки были твердые, ни грамма податливости. — Нет… пожалуйста… — выдохнула она в поцелуй, но звук получился слабым, невнятным. — Я не могу… — Можешь, — шепнул он, отстраняясь лишь на сантиметр, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ещё как можешь! — Я не… — она мотнула головой, но он снова накрыл ее губы своими, и на этот раз поцелуй стал глубже, жарче. Его язык проник в ее рот, и Ева задохнулась от остроты ощущений — никто никогда не целовал ее так. Это было как падение, как прыжок в ледяную воду: страшно до онемения. Она снова попыталась его оттолкнуть, а он перехватил ее запястья одной рукой — легко, как две тонкие ветки, — и завел их ей за голову, прижимая к спинке дивана. Другой рукой скользнул к вороту ее платья. — Пожалуйста… я прошу Вас, — прошептала она, а на глазах навернулись крупные капли слез. Он заметил это, ухмыльнулся краем губ. — «Пожалуйста» — это не отказ, — сказал он, расстегивая верхнюю пуговицу. — «Пожалуйста» — это мольба. Ты умоляешь меня остановиться? Или умоляешь продолжать? Ммм, Ева? Вторая пуговица. Третья. Ткань разошлась, обнажая простой белый бюстгальтер — скромное тоненькое кружево, которое она никогда не думала, что кто-то увидит. Он смотрел на нее с таким голодом, что ей стало до животного страшно. — Красивая, — сказал он низко, почти хрипло. — До дрожи красивая. Как ангел… Такая чистая, что мне хочется тебя испортить. Оставить на тебе след. Чтобы ты помнила. Он отпустил ее запястья, которые к этой секунде уже ныли от боли, и стянул платье с плеч. Ева дернулась, прикрываясь, но он мягко отвел ее руки. Не грубо — почти ласково, но с непреклонностью, которая не оставляла пространства для спора. — Не прячься. Дай мне посмотреть. Она зажмурилась. Слезы потекли по вискам — горячие, соленые. Она чувствовала, как его пальцы скользят по ее ключицам, спускаются к груди, расстегивают застежку бюстгальтера. Тот упал, и прохладный воздух коснулся ее обнаженной кожи. А потом — его горячие ладони, накрывшие ее грудь, его губы на ее шее, ключицах, ниже… — Открой глаза, — приказал он. Она не послушалась. Тогда он взял ее за подбородок, на этот раз сильнее, заставляя. — Смотри на меня! Она открыла глаза и увидела его лицо — с диким, почти безумным блеском в зрачках. — Пожалуйста, я прошу Вас, дайте мне уйти….Я никому ничего не скажу…Пожалуйста… — Ты уже не можешь уйти, малышка, — сказал он, и она замерла. — После того как ты переступила порог, ты приняла мои правила. Я тебя не отпущу. Сопротивляться можешь сколько угодно, но сразу скажу — это бессмысленно. А вот если будешь послушной, я постараюсь быть ласковым. А не будешь — накажу. Ева смотрела в его глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Каждая клеточка тела кричала: что ты натворила! О чем ты думала, дура! На что рассчитывала! Она просто закрыла глаза и едва заметно кивнула. И этот кивок решил все. — Умница, — выдохнул он и подхватил ее на руки. Он отнес ее не в спальню — до спальни было слишком далеко, а ждать он уже не мог. Он опустил ее на широкий ковер перед камином, прямо на мягкий белоснежный ворс, и навис сверху. Ее платье уже было скомкано где-то рядом, бюстгальтер отлетел в сторону. Она осталась лишь в тонких трусиках — таких же скромных, белых, почти детских. Он замер на мгновение, разглядывая ее: тонкую, светлую, с разметавшимися темно-русыми волосами по ковру, с голубыми глазами, полными слез. — Девочка, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, что сейчас будет… Он целовал ее всю. Медленно. Методично. Каждый сантиметр. Ключицы, грудь, живот. Его язык очерчивал круги вокруг ее сосков, и она чувствовала, как внизу живота собирается тяжелое напряжение — незнакомое, пугающее. И вместе с ним — удушливую волну отвращения. К нему. К себе. К своему телу. А душа словно отползала куда-то в угол, сворачивалась клубком, отказываясь быть свидетельницей. Когда его пальцы скользнули под резинку ее трусиков, она попыталась сжать ноги. Но он уже был там — его колено мягко развело ее бедра, и его ладонь легла на самое сокровенное, самое запретное место. — Тсс, — выдохнул он ей в ухо. — Доверься мне. Будет немного больно. Но потом — хорошо. Очень хорошо. Я обещаю. Его пальцы скользнули внутрь — осторожно, но властно. Ноги Евы дрожали, но он лишь усмехнулся, глядя на нее сверху вниз. — Вот видишь, — сказал он, извлекая пальцы и показывая ей блестящую смазку. — Твое тело честнее твоих молитв. Оно знает, что тебе нужно. — Он технично облизал пальцы, будто это было чем-то обыденным. Как будто капли сиропа, случайно попавшие с десерта на пальцы. — А теперь… Он расстегнул брюки, освобождая себя. Ева отвела взгляд, закрыла глаза. Страх вернулся с новой неистовой силой. Навроцкий был сложён как боксёр-тяжеловес: метр девяносто, широкие плечи, грудные мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Даже теперь, при президентском графике и пагубных привычках, он не бросал тренировок — и его тело оставалось таким же спортивным. — Нет, смотри, — он снова взял ее за подбородок. — Смотри на меня! Я хочу видеть твои глаза, когда войду. Хочу запомнить этот момент. Он расположился между ее бедер, и она почувствовала давление — горячее, твердое, неумолимое. Он приставил член к ее входу и замер, давая ей последнюю секунду. Она впилась ногтями в его плечи, оставляя красные полумесяцы на коже. — Я не сделаю тебе больнее, чем нужно, — пообещал он, и в его голосе впервые промелькнуло что-то человеческое. — Но будет больно. Потерпи. Он вошел. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Растягивая ее, заполняя целиком — так, что она чувствовала его везде. Острая боль пронзила ее, когда барьер внутри порвался, уступая ему путь, — она вскрикнула и вцепилась в него, пытаясь изо всех сил, что еще были, отстраниться, но он держал крепко. Не давал сбежать от ощущения. Он вошел до конца и замер, давая ей привыкнуть, — тяжело дыша. — Слишком давно не ощущал ничего подобного…Идеальна…—, тихо произнес Кароль. Ее внутренние мышцы сжимались вокруг него, пульсировали, сопротивляясь и принимая одновременно. А потом она почувствовала это — тепло, растекающееся по внутренней стороне бедер. Она опустила взгляд. Тонкая струйка крови, смешанная с ее собственной влагой, стекала на белый ворс ковра. Доказательство того, что сейчас произошло. Доказательство, которое уже никуда не деть, не отменить, не смыть. — Вот и все, — прошептал он, убирая прядь волос с ее мокрого лица. Он тоже увидел кровь. На мгновение что-то изменилось в его глазах — тень, похожая на благоговение. — Вот ты и моя. Теперь ты моя, Ева. Слышишь? Она не ответила. Только слезы текли по щекам — но это были уже не слезы боли. Или не только боли. Что-то внутри нее перевернулось, сдвинулось, разрушилось, умерло. Она смотрела на алые капли на белом ворсе и чувствовала себя так, словно вместе с этой кровью из нее ушло всё светлое, что в ней было… Он начал двигаться. Сначала медленно, бережно почти, давая ей привыкнуть к этому ритму — древнему, как мир. Слезы текли по ее вискам в волосы, капали в уши, и этот влажный звук внутри ее собственной головы был невыносим. Она не всхлипывала — просто плакала беззвучно, как плачут во сне. И от того, что он не замечал или делал вид, что не замечает ее слез, становилось еще унизительнее. Она была даже не жертвой — просто фоном для его наслаждения. Ее боль ничего не значила. Ее слезы ничего не меняли. Она была никем — телом, которое сотрясалось в такт его движениям. И с каждым движением, с каждым его глубоким толчком, в ней что-то умирало. Не девственность — это было бы слишком просто. Умирала та Ева, которая верила, что чистоту можно сохранить, если крепко молиться. Что порядочность защищает. Что Господь не даст своих в обиду. Всё это рассыпалось сейчас под тяжестью чужого тела — как сухие листья под сапогом. Она лежала и чувствовала, как внутри образуется пустота. Холодная, сквозная, вьюжная. Его тело двигалось над ней, мышцы перекатывались под кожей, темп нарастал. Толчки становились глубже, резче. Боль жила в теле — тупая, саднящая, пульсирующая где-то глубоко внутри. Каждое движение отдавалось в низу живота ноющим эхом. Но страшнее боли был холод. Он растекался откуда-то из солнечного сплетения, как будто внутри что-то замерзло и треснуло. Ей вдруг почудилось, что она смотрит на себя со стороны — на голую, растрепанную, униженную. И эта девушка была ей незнакома. Она чувствовала все: его вес, его запах, его горячее дыхание у своего уха, его влажную от пота кожу. Он попытался её поцеловать, но она отвернулась, крепко сжав губы. Навроцкий резко схватил Еву за лицо, но, посмотрев в её полные слез глаза, отпустил. «Сжалился»? Минуты происходящего казались адом… которому будто не было конца. После того как Навроцкий кончил в неё, он жадно поцеловал её шею напоследок. Поцеловал так, как у музыкантов звучит финальная нота в произведении. — Хватит с тебя на первый раз. — сказал он, будто делая снисхождение. Ева села, прикрываясь платьем. По бедрам стекала кровь смешанная со спермой. Он стоял у окна, заново застегивая ремень на брюках и набрасывая на плечи рубашку. — Завтра в девять утра выйдешь на работу в мой секретариат, — сказал он. — Я перевел тебя из МИДа. Будешь работать непосредственно со мной. Он взял со стола почти опустевший стакан, допил содержимое одним глотком. — Это не награда и не плата за секс, если ты об этом подумала. Платить женщинам за секс я умею иначе. Это… инвестиция. Твой шанс. Ты умненькая. Ты талантливая. Ты будешь моим проектом. Моим. Ничьим больше. Посмотрим, что получится. Ты же хотела работать? Амбициозно служить Польше? Ну вот радуйся! А теперь вставай. Машина отвезет тебя домой. Он подошел к ней,и заметив её упавший на пол молитвенник, отшвырнул его ногой к двери. Ева поднялась на дрожащих ногах. Платье кое-как застегнуто, волосы растрепаны, на щеках — разводы слез. Она чувствовала себя… она себя не чувствовала. Совсем. Она была словно живой труп. Не глядя на него девушка медленно сделала пару шагов и подняв с пола молитвенник прижала его к груди. — Чуть не забыл! Он обернувшись взял со стола блистер с таблеткой, после чего подошел к Еве и та буквально сжалась в комок обхватив себя руками за плечи. Схватив ее за лицо длинными пальцами он разжал челюсть и впихнул в неё таблетку. — Глотай. Быстренько. Лишняя головная боль мне не нужна, отпрысков и так хватает. Девушка сглотнула. — Ну вот и умница! Хорошая девочка. А теперь убирайся. Последняя фраза эхом раздалась в её голове. Она шла через ночной сад, мимо безмолвного фонтана, и теплый ветер сушил слезы на ее лице. В этот момент её жизнь разделялась на до и после. В небе над Варшавой загорались звезды — равнодушные, далекие. Молитвенник лежал в сумке, но она не могла заставить себя к нему прикоснуться. Где-то там, в библиотеке, президент Польши сидел в темноте, глядя в одну точку. Перед ним на столе лежала ее заколка для волос — простая, черепаховая, которую она потеряла в тот момент, когда он целовал ее шею. Он взял ее, повертел в пальцах. Его взгляд упал на ковер — на алое пятно, уже подсыхающее, темнеющее, — и на секунду он замер. — Вначале тело потом душа.— произнёс он равнодушно в пустоту.