Псалом для президента

И сказал я в сердце своём о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе — животные.

— Книга Екклесиаста, глава 3, стих 18.

Весть о том, что Навроцкий улетает в Брюссель на три дня, Ева встретила с чувством, похожим на глоток воздуха после долгого погружения под воду. Трое суток. Семьдесят два часа без его взгляда, без его присутствия за спиной, без этого удушающего ощущения, что она всё время под прицелом. Когда Розалия сухо сообщила ей об отъезде президента, Ева кивнула с каменным лицом, но внутри у неё что-то отпустило. Три дня. Она сможет дышать. Сможет выйти из кабинета в шесть вечера, и пойти домой. Сможет зайти в часовню и, может быть, впервые за последние недели прочитать молитву не механически, а сердцем. Впервые с той ночи она легла спать без дрожи в пальцах.

***

Брюссель. День первый. Самолёт приземлился в аэропорту Завентем в полдень. Низкое свинцовое небо, морось, пробирающая до костей, — Брюссель встретил польскую делегацию своей фирменной унылой погодой. Навроцкий спустился по трапу, даже не взглянув на небо. Он презирал Европу с её стерильными коридорами власти и постными лицами евробюрократов. Но эту часть работы приходилось терпеть. Кортеж из трёх чёрных BMW мчался по мокрым улицам в сторону Европейского квартала. В машине Навроцкий сидел с советником Мареком — сухим, лысеющим мужчиной пятидесяти лет, который служил ещё двум предыдущим президентам и ни одному не говорил правды в глаза, если она была неудобной. — Программа на сегодня, пан президент, — Марек зачитал с планшета монотонным голосом. — В четырнадцать ноль-ноль — встреча с председателем Европейского совета. Тема: энергетическая безопасность и транзит через Польшу. В шестнадцать — переговоры с французской делегацией по вопросу субсидий. В девятнадцать — неформальный ужин с премьер-министром Венгрии. — Мадьяр будет? — Навроцкий оживился. — Да, пан президент. Он подтвердил. И ещё, — Марек замялся, — ожидаются президент Чехии Пётр Павел и президент Литвы Гитанас Науседа. Они оба выразили желание присоединиться к неформальной части. Видимо, хотят обсудить вопросы без протокола. Навроцкий усмехнулся. Павел — бывший генерал, жёсткий, прямой, с репутацией человека, который говорит то, что думает. Науседа — банкир, экономист, хитрый лис с мягкой улыбкой и стальной хваткой. И Мадьяр — венгерский премьер, молодой, амбициозный, знавший Навроцкого задолго до выборов. В каком-то смысле в прошлом они были приятелями. Мадьяр умел лавировать между Брюсселем и собственными интересами так виртуозно, что даже Навроцкий иногда ему завидовал. — Отлично, — сказал Навроцкий. — Будет интересно. Встреча с председателем Европейского совета прошла предсказуемо скучно. Огромный зал с хрустальными люстрами, длинный полированный стол, минеральная вода в стеклянных бутылках, флажки Евросоюза. Председатель — бельгиец с лошадиным лицом и манерами банковского клерка — говорил о «солидарности», «общих ценностях» и «необходимости компромисса». Навроцкий слушал его ровно столько, сколько требовали приличия, а потом перебил. — Компромисс — это когда обе стороны недовольны. Я не люблю, когда я недоволен. Или вы думали, что в Варшаве сидят мальчики для битья? Председатель побагровел. Советник Марек сделал страдальческое лицо. Навроцкий наслаждался. Это был его стиль — сказать прямо в лоб, без дипломатических кружев. За это его ненавидели в Брюсселе. Не дожидаясь конца заседания, он достал из внутреннего кармана портсигар, вытащил сигарету и закурил прямо за столом переговоров. Дым поплыл над полированной столешницей, над флажками Евросоюза. Председатель замер на полуслове. — Господин президент, здесь нельзя… — Можно, — отрезал Навроцкий, выпуская струйку дыма в сторону хрустальной люстры. — Мне можно. А вот бред этот слушать уже нельзя. Он курил медленно, с видимым удовольствием, глядя председателю в глаза. Тот отвёл взгляд первым. — Я хочу, чтобы протокол зафиксировал: Польша не примет ультиматумов, — продолжил Навроцкий, стряхивая пепел в пустой стакан из-под минеральной воды. — Ни от Брюсселя, ни от Берлина, ни уж тем более от Москвы. Вам ясно? За столом повисла тишина — тяжёлая, густая, как дым его сигареты. Никто не решился сделать замечание. После встречи он закурил новую сигарету уже в коридоре, игнорируя таблички о запрете. К нему подошёл один из помощников — молодой, крепкий парень с черными глазами. — Пан президент, для вас передали. — Он протянул конверт. — От премьера Венгрии. Личное. Навроцкий разорвал конверт. Внутри — короткая записка, которую он пробежал глазами. Мадьяр приглашал его на «неформальное продолжение» после ужина. В своей резиденции. «Будут все наши, — значилось в конце. — Павел, Науседа, ещё пара человек. Будет интересно». Навроцкий усмехнулся. Он знал, что означает «интересно» в устах Петера. Это означало одно: хороший виски, откровенные разговоры, полное отсутствие протокола и, возможно, кое-что ещё. Брюссель. Вечер первого дня. Неформальный ужин. Ресторан «Chez Léon» был забит под завязку, но для особых гостей держали отдельный кабинет на втором этаже — уединённый, с дубовыми панелями на стенах, с видом на узкую брюссельскую улочку. Стол ломился от закусок, но ели они мало. Пили много. За столом собрались те, кого в европейской прессе называли «неформальным клубом восточных ястребов». Петер Мадьяр — из тех, кто умеет подать себя: дорогой костюм, расслабленная поза, но глаза цепкие, как у ростовщика. Пётр Павел — поджарый, военная выправка видна в каждом движении, седые волосы, резкие черты лица. Гитанас Науседа — высокий, элегантный, с безупречными манерами. И Навроцкий — президент, который за короткий срок у власти успел нажить больше врагов, чем за всю предыдущую карьеру,и которому было на это плевать. — Ты слышал, что Макрон опять заикался о федерализации? — Мадьяр налил себе и Навроцкому по второй порции односолодового виски. — Хочет превратить Европу в Соединённые Штаты. Только без права голоса для таких, как мы. — Макрон — идеалист, — Навроцкий залпом выпил содержимое стакана. — А идеалисты опаснее циников. Циник хотя бы знает, что делает. Идеалист верит, что делает добро, пока режет тебе глотку. — Хорошо сказано, — Павел говорил с лёгким чешским акцентом, его голос звучал как скрежет металла. — Я пока служил в НАТО, видел этих идеалистов. Они начинают войны, в которые потом солдаты должны идти умирать. — Он отпил из своего стакана — не виски, коньяк, только коньяк. — А сами сидят в Брюсселе и пишут мемуары о мире. — За циников, — Мадьяр поднял стакан. — За циников, — поддержали остальные. Разговор тёк свободно — о Берлине, о Вашингтоне, о Москве, о ценах на газ и о том, кто сколько заработает на следующем кризисе. Никаких диктофонов. Никаких пресс-секретарей. Только четверо мужчин, которые знали, как устроен мир на самом деле. В какой-то момент Мадьяр, раскрасневшийся от виски, откинулся на спинку стула и хлопнул ладонью по столу. — Ладно, хватит о политике! — он обвёл собравшихся весёлым взглядом. — Давайте о чём-нибудь более… приятном. Кароль, — он ткнул пальцем в Навроцкого, — Говорят, в Варшаве сейчас самый роскошный выбор индивидуалок. После украинского кризиса много девочек приехало. Русские, украинки… А вот мы для них, походу, непопулярное направление. За столом рассмеялись. — Расстроился? — усмехнулся Навроцкий. — Но это скучно. Они в большинстве все одинаковые: внешность, томный взгляд. Через час забываешь, как звали. А я люблю, чтобы было… интересно. Чтобы игра. Чтобы сопротивление. А это редкий товар. — Точно! — Мадьяр поднял стакан. — Уважаю. Самое сладкое — это когда она говорит «нет», а глаза говорят «да». — Именно, — кивнул Навроцкий. — Когда ломается в твоих руках. Когда плачет, а потом сама тянется. Это наркотик посильнее вот этого всего, — он обвёл рукой стол с бутылками. — А я вам так скажу, — подался вперёд Павел, — я за свою жизнь столько этих шлюшек видел, пока служил в НАТО. В Брюсселе, в Лондоне, в Вашингтоне. Везде одно и то же. Красивые, дорогие, с дипломами Сорбонны. Но ни одна не стоила той женщины, которую я встретил после первого брака. — Это ты про вторую жену что ли? — уточнил Науседа. — Про неё. — Не всем так везёт, Павел! Радуйся! — явно сдерживая истинную мысль, сказал Гитанас язвительно. Разговор снова перетёк на профессиональные темы. Мадьяр жаловался на венгерскую оппозицию, называя их «сбродом и стадом баранов». Павел рассказывал о своём опыте в переговорах с Берлином в начале года и призывал Навроцкого быть терпеливее, на что Кароль закатывал глаза и говорил, что это невозможно. Науседа, как всегда, больше слушал, но когда вставлял реплики, они били точно в цель. — Знаете, что я понял за годы в банковском деле? — сказал он, когда речь зашла о коррупции. — Деньги не пахнут. Вообще. Они пахнут только тогда, когда их мало. Когда их много — они стерильны. И плевать, откуда они: из нефти, из оружия, из наркотиков или из бюджета Евросоюза. Важно только одно — чтобы они были у тебя. — Не поспоришь, — усмехнулся Навроцкий. Снова выпили. — Ладно, — Мадьяр поднялся, бросил салфетку на стол. — Поехали в резиденцию. Там будет ещё пара человек — Дворжак из Праги, Микулаш из Братиславы и Штайнмайер из Вены. Все свои. Продолжим там. Брюссель. Резиденция Мадьяра. Поздний вечер. Особняк в пригороде, арендованный венгерским премьером, был скрыт от посторонних глаз высоким забором и густыми туями. Внутри — тёмное дерево, кожаные диваны, камин, картины в тяжёлых рамах. Идеальное место для разговоров, которые никогда не попадут в протокол. Когда группа вошла в гостиную, там уже ждали трое. Дворжак — чешский министр, высокий, с аристократическими чертами лица и холодными голубыми глазами, которые контрастировали с его репутацией человека, способного на что угодно. Микулаш — словацкий лоббист, приземистый, широкоплечий, в дорогом костюме и с бриллиантовыми запонками. Штайнмайер — австрийский банкир, элегантный, седовласый, с манерами человека, который знает, что деньги пахнут кровью, и давно с этим смирился. И ещё один гость, которого Навроцкий не ожидал увидеть. В углу гостиной, у камина, стоял Владимир Зеленский. Он обернулся на звук открывшейся двери, и на его лице мелькнула та же тень — то ли удивления, то ли раздражения. Было очевидно, что он тоже понятия не имел, с кем столкнётся сегодня вечером. Их взгляды встретились, и в повисшей паузе оба одновременно осознали: их намеренно не предупредили друг о друге. Позже, когда напряжение от встречи немного спало, Мадьяр с довольной улыбкой признался — именно признался, а не извинился: — Я специально не сказал никому из вас. Зеленскому — что будешь ты. Тебе — что будет он. Если бы вы знали заранее, каждый бы нашёл тысячу причин не приехать. А я устал от того, что мои союзники не разговаривают друг с другом. Так что вот вы здесь, лицом к лицу. Дальше — сами. Навроцкий мысленно выругался. Мадьяр всегда любил этот его дешёвый театр — сталкивать людей лбами и наслаждаться зрелищем. Но дело было сделано. Он здесь. Зеленский здесь. И ни один из них не мог теперь уйти, не потеряв лица. — Господа! — Дворжак поднялся навстречу с бокалом в руке. — Рад видеть. Мы тут как раз начинали без вас, но теперь, когда вы здесь… — Вижу, компания подобралась интересная, — Навроцкий пожал руку Дворжаку и перевёл взгляд на Зеленского. — Не знал, что ты в Брюсселе. — Как видишь, я тоже был не в курсе что ты приедешь сюда — ответил Зеленский ровно, без улыбки. — Петер устроил сюрприз. «Обожаю» сюрпризы. — Свои свои, — Мадьяр хлопнул Навроцкого по плечу и указал на свободное кресло, стоявшее аккуратно напротив Зеленского. — Садись, Кароль. Я подумал, вам двоим будет полезно поговорить. Без камер. Без советников. По-мужски. Как ты любишь. Навроцкий опустился в кресло. Зеленский уже сидел напротив — в таком же глубоком, тёмно-зелёной обивки. Между ними — журнальный столик, на котором стояли бутылки, бокалы и серебряный портсигар Дворжака. Дворжак, не откладывая, взял портсигар в руки и открыл его — буднично, как открывают коробку дорогих сигар. Внутри — не сигареты. Белый порошок, аккуратно расфасованный в крошечные бумажные пакетики. — Угощайтесь, господа, — сказал он спокойно. — Чистейший продукт. Прямиком из Штатов. Практически «Рыбья чешуя». Лично проверял. Никаких посредников. От производителя сразу ко мне. Навроцкий взял со стола свёрнутую купюру. Четыре аккуратные белые дорожки на чёрном мраморе. Он втянул одну — резко, одним движением. Химический холод ударил в нос, в мозг, в кровь. Мир стал ярче, громче, быстрее. Павел отказался, внимательно посмотрев на Навроцкого. Мадьяр склонился над столиком, втянул дорожку — шумно, по-хозяйски. Науседа — с ледяной элегантностью. Микулаш и Штайнмайер — без лишних церемоний. Купюра пошла по кругу. Зеленский взял её без паузы, без лишних слов — просто склонился над столиком, втянул дорожку, выпрямился, потёр переносицу. Для них это был один из вариантов борьбы с напряжением, с которым кофе или алкоголем было не справиться. Никто не осуждал. Никто не удивлялся. Кокаин был просто инструмент, без морализаторства. — Ну вот, — удовлетворённо кивнул Мадьяр. — Совсем другое дело. А то лица как на похоронах. Разговор пошёл привычный — геополитика, энергетика, Америка, — но напряжение между Варшавой и Киевом висело в воздухе, как недосказанность. Остальные гости чувствовали его и, казалось, наслаждались. Первым не выдержал Зеленский. — Твои фермеры снова блокируют границу уже третью неделю, — сказал он, глядя на Навроцкого в упор. — Ты понимаешь, что это бьёт по нашим военным поставкам? Что грузовики стоят в очередях по десять дней? Навроцкий сделал глоток виски,медленно лениво перевел на него взгляд,и ответил не сразу. — Я понимаю, что польский фермер должен защищать свой рынок, — произнёс он наконец. — Ты требуешь солидарности, но солидарность — это улица с двусторонним движением. Когда твоё зерно хлынуло в Польшу через «коридоры солидарности» и обрушило цены, ты не спрашивал, как это ударит по моим людям. А теперь обижаешься. — Мы воюем! — Зеленский подался вперёд, сжав подлокотники кресла. — Каждый день — ракеты. Каждый день — погибшие. Ты думаешь, я сижу в Киеве и думаю о том, как насолить польскому фермеру? Мне нужно оружие, мне нужны снаряды, мне нужно, чтобы мои люди выжили. А ты ставишь мне условия из-за пшеницы? — Я ставлю условия из-за Польши, — голос Навроцкого стал жёстче. — Ты защищаешь свою страну. Я защищаю свою. Мои люди тоже хотят есть, и они тоже умеют злиться. Но знаешь, что ещё очень сильно злит моих людей, Владимир? Твои исторические экскурсы. Зеленский напрягся. В гостиной стало тихо — все поняли, куда поворачивает разговор. — Ты о чём? — спросил он, хотя явно знал ответ. — О Бандере, — отрезал Навроцкий. — О твоих героях. О том, как вы прославляете людей, которые вырезали поляков на Волыни. Ты приходишь ко мне, просишь оружие, просишь деньги, просишь солидарности — и при этом твоя страна называет героями тех, кто убивал моих предков. Как это называется, Владимир? Лицемерие? Или ты думаешь, что поляки забыли? Зеленский сжал челюсти. Видно было, что он не хотел этого разговора. Но отступать было некуда. — Это сложный вопрос, — начал он осторожно. — Историческая память… — Да брось! — перебил его Навроцкий. — Какая «память»? Когда вы переименовываете проспекты в честь Бандеры, когда ваши военные нашивают себе шевроны УПА, когда твои генералы цитируют Шухевича — это не «память». Это плевок в лицо Польше. И ты это знаешь. — Бандера — неоднозначная фигура, — Зеленский попытался уйти в дипломатию, но Навроцкий не дал. — Неоднозначная? — он горько рассмеялся. — Расскажи это родным тех, чьи предки чудом выбрались из Волынской резни, для них он очень даже однозначная. Эти люди до конца жизни не могли спокойно слышать украинскую речь. Потому что украинская речь для них — это крики соседей, которых резали вилами. Они помнили это до самой смерти. А ты мне рассказываешь про «неоднозначность». В гостиной стало совсем тихо. Даже Дворжак замер, не донеся стакан до рта. Мадьяр переводил взгляд с одного на другого с азартом человека, который поставил на тёмную лошадку и теперь наблюдает, как она вырывается вперёд. Зеленский молчал. Крыть было нечем. — Волынская резня — это трагедия обоих народов, — сказал он наконец, и в его голосе не было прежней уверенности. — Я понимаю вашу боль, но… — Но Бандера остаётся героем, — закончил за него Навроцкий. — Ваши учебники пишут о нём как о борце за независимость. Ваши улицы носят его имя. И ты хочешь, чтобы я после этого открывал границы и слал тебе снаряды? Ты серьёзно? — Я не могу переписать историю за одну ночь, — Зеленский развёл руками. — Это длительный процесс. Нужно время, нужно образование… — Нужна воля, — перебил его Навроцкий. — Политическая воля. Ты ж вроде еще президент. Ты можешь сказать своей Верховной Раде: хватит. Хватит прославлять убийц. Хватит строить идентичность на крови наших женщин и детей. Но ты этого не делаешь. Почему? — Потому что это непопулярно, — ответил Зеленский, и в его голосе впервые промелькнуло что-то похожее на честность. — Ты сам сказал — рейтинги. Мои избиратели… многие из них выросли на этом. Бандера для них — символ. Если я сейчас выступлю против, я потеряю поддержку. А без поддержки я не смогу воевать. Ты понимаешь? — Понимаю, — кивнул Навроцкий. — Ты торгуешь исторической памятью так же, как зерном. Скидки, уступки, компромиссы. Только вот для поляков Волынь — это не компромисс. Это кровь. И пока вы будете славить тех, кто эту кровь пролил, я буду ставить палки в колеса. Потому что мои избиратели тоже не забыли. — Чего ты хочешь? — спросил Зеленский тихо. — Чтобы я запретил Бандеру? Чтобы я переименовал улицы? — Я хочу, чтобы ты хотя бы признал, — сказал Навроцкий. — Публично. Что УПА совершала военные преступления против польского населения. Что Волынская резня была геноцидом. Без этих ваших «сложных вопросов» и «неоднозначных фигур». Просто — да, это было. Да, мы это признаём. Да, мы просим прощения. Зеленский долго молчал, вертя бокал в пальцах. Все ждали. Мадьяр даже перестал улыбаться — он понял, что это не игра. — Нет, — сказал Зеленский наконец. — Я не могу. — Почему? — Потому что это не так. В гостиной стало абсолютно тихо. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине. — Что ты сказал? — голос Навроцкого стал ледяным. — Я сказал — это не так, — повторил Зеленский, и теперь в его голосе не было ни вызова, ни пафоса. Просто усталая констатация факта. — Бандера боролся за независимость Украины. УПА воевала против советской оккупации. И против польской тоже. Да, были жертвы. С обеих сторон. Но я не буду вешать всё на своих. Не сейчас. Не во время войны. Если я это сделаю, мои же меня не поймут. Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас начал гражданскую войну в собственной стране из-за событий восьмидесятилетней давности? Этого не будет. — Значит, не будет, — отрезал Навроцкий. — Но тогда и помощи не будет. В таком объёме, как ты просишь. Зеленский пожал плечами. — Значит, не будет. Он поставил бокал на столик — без стука, без резких движений. Поднялся. Одернул толстовку. Кивнул остальным — коротко, без слов. — Спасибо за вечер, Петер. — Да ладно, мужики… — начал было Мадьяр, но осёкся под взглядом Навроцкого. Зеленский вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Никаких прощальных речей, никаких брошенных через плечо фраз. Просто ушёл. В гостиной повисла тишина. — Ну и зачем ты так? — спросил Мадьяр после долгой паузы. — Можно же было как-то… мягче. — Мягче? — Навроцкий потянулся за бутылкой. — Ты слышал, что он сказал? «Это не так». Сто тысяч трупов — а он говорит: «Это не так». Как с таким быть мягче? — Он воюет, — напомнил Павел. — Ему сейчас не до этого. — Вот именно, — кивнул Навроцкий. — Воюет. И поэтому думает, что царь! Что может диктовать условия. Но Волынь не исчезнет. И Бандера не исчезнет. И каждый раз, когда он будет приходить за помощью, я буду напоминать ему об этом разговоре. — Бизнес-то останется? — поинтересовался Науседа своим тихим голосом. — Останется, — ответил Навроцкий. — Но условия будут другие. В этот момент Дворжак, словно пытаясь разрядить обстановку, снова открыл свой портсигар. — Ну что, господа, по второй? — По второй, — кивнул Навроцкий. Он взял купюру, склонился над столиком. Четыре белые дорожки. Втянул — резко, одним движением. Мысли отступили на задний план. Осталась только ясность. Холодная, чистая ясность. Дальше разговор шел уже без прежнего напряжения. Говорили о Трампе, о газе, о деньгах. Но Навроцкий то и дело ловил себя на том, что смотрит в тёмное окно. Он думал о том, что только что произошло. О том, что он пошёл на принцип — и не проиграл. Зеленский ушёл. Не он. Зеленский хлопнул дверью — но не он. И это было важно. Потому что теперь украинский президент знает: есть вещи, на которых Навроцкий не уступит. Ни за газ. Ни за зерно. Ни за «единство Запада». Где-то за полночь Науседа сел за рояль и начал играть Шопена — тихо, задумчиво, с мастерством, которого никто от него не ожидал. Все притихли. Навроцкий слушал с закрытыми глазами, и перед его внутренним взором вспыхнула Варшава. Кабинет. Стол. И она — склонённая над бумагами. Он открыл глаза. Шопен всё так же звучал. — За Польшу, — сказал он тихо, поднимая бокал. Мужчины протянули свои бокалы. Послышался звон.