Псалом для президента

«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не стало бы известным и не обнаружилось бы.»

— Евангелие от Луки, 8:17

Анкара. Утро. Она проснулась раньше него. Когда Ева открыла глаза, он ещё спал. Анкара за окном только начинала сереть. Бледный рассвет пробивался сквозь шторы, рисуя на стенах длинные тени. Она лежала на боку, спиной к нему, и слушала его дыхание — ровное, глубокое, безмятежное. Так дышат люди, чья совесть чиста. Или люди, у которых её нет вовсе. Между ног всё ещё по-прежнему болело. Синяки на бёдрах — она разглядела их ещё ночью, когда он вышел на балкон, — наливались тёмно-фиолетовым. Пять отметин. По числу его пальцев. Она провела по ним кончиками пальцев — осторожно, как трогают чужую рану. После чего аккуратно повернулась. Мужчина лежал на спине, одна рука закинута за голову, вторая — на груди. Во сне его лицо казалось моложе. Или, может быть, просто человечнее. Без этой вечной маски. Просто мужчина, который спал в постели с девушкой. Она смотрела. И не чувствовала ничего. Или почти ничего. Только странную, горькую нежность — ту самую, которая накатывает, когда видишь спящим человека, которого должен ненавидеть. Но даже эта нежность была опасной. Она знала: он проснётся — и снова станет собой. Тем, кого она боится. Девушка заставила себя отвести взгляд. Встала — тихо, стараясь не разбудить, — и пошла в душ. Горячая вода обожгла кожу. Она стояла под струями, упершись ладонями в кафель, и смотрела, как вода стекает по её телу. По груди. По животу. По бёдрам — туда, где его пальцы оставили следы. Вода смывала всё. Кроме памяти. Она закрыла глаза и попыталась молиться. «Отче наш…» — но слова застряли в горле. Она не могла. Не сейчас. Может быть, уже никогда. Когда она вышла из ванной, Навроцкий уже проснулся. Сидел на краю кровати и завязывал галстук. Но увидев её — в полотенце, с мокрыми волосами — на секунду замер. — Доброе утро, — сказал он. Голос был ровным, деловым. Ни следа вчерашней бури. — Доброе утро, пан президент, — ответила Ева. Он кивнул на кресло, где лежало приготовленное платье — чёрное, строгое. — Одевайся. Завтрак через полчаса. Потом — второй раунд. Сегодня будет жёстче. — Что-то изменилось? — спросила она. — Вчера я был дипломатом. Сегодня буду собой.

***

Второй раунд действительно оказался жёстче. Навроцкий сидел за столом напротив Эрдогана и говорил — коротко, резко, без обычных дипломатических кружев. Требовал скидку на газ. Требовал уступок по «Байрактарам». Требовал гарантий, что Турция не будет играть на стороне Москвы. Эрдоган хмурился. Советники переглядывались. Ева вела протокол, не поднимая головы. Она записывала каждое слово, каждую цифру, каждую интонацию. Но краем сознания всё ещё была там — в спальне, под ним. В какой-то момент он повернулся к ней: — Пани Валевска, зачитайте пункт четвёртый из вчерашнего протокола. Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Нашла нужную страницу. Зачитала — чётко, ровно, без запинки. Он кивнул и вернулся к разговору. И в этот момент она поняла: он сделал это намеренно. Чтобы показать ей самой — и всем в этом зале, — что она не просто вещь. Что она профессионал. Это было странное чувство. Как будто он протянул ей руку — не для того, чтобы схватить, а чтобы помочь подняться. И от этого ей стало ещё страшнее. Переговоры закончились к полудню. Контракт по «Байрактарам» был практически согласован — на польских условиях. В машине Навроцкий молчал. Она тоже. Только когда кортеж выехал на трассу он вдруг сказал — не глядя на неё, в окно: — Ты хорошо держалась. Сегодня. И вчера. — Спасибо, пан президент, — ответила Ева. — Я не часто это говорю. Но ты действительно способная. Она не знала, что ответить. Просто кивнула. Он повернулся к ней и посмотрел — долгим, изучающим взглядом. — В тебе есть стержень. Это редкость. И отвернулся к окну. Место переговоров осталось позади. Кортеж миновал освещённые проспекты и свернул в узкие улочки старого города. Ева сидела рядом с Навроцким и не особо хорошо понимала, куда они едут. — Куда мы едем? — спросила она наконец. — К старому верному товарищу, — ответил он, не глядя на неё. — Мы в молодости всегда делились друг с другом всем. Сегодня я решил поделиться тобой. Она замерла. Кровь отхлынула от лица. Он повернулся, увидел её взгляд и улыбнулся — с тем самым выражением, с каким смотрел на неё в первые дни: хищно, оценивающе, будто прикидывал, сколько она стоит. — Да пошутил я.—сказал Навроцкий и широко улыбнулся, увидев её побледневшее лицо.— Правда пошутил. Ева выдохнула. Мужчина отвернулся к окну, всё ещё улыбаясь. Ей не было смешно, но она ничего не сказала. Просто смотрела на проплывающие мимо тёмные улицы и думала о том, что его шутки — это тоже оружие. И он только что напомнил ей об этом. Машина остановилась у неприметного здания с глухими окнами. Никакой вывески. Только стальная тяжеленная дверь. Охранник — огромный, бритый, с татуировками на шее — открыл дверь и молча кивнул Навроцкому. Видно было, что его здесь ждали. Внутри было темно и накурено. Моментально пропала сотовая связь, и был включен «розовый шум». Тяжёлый запах кальяна смешивался с чем-то пряным, восточным. В углу, на низком диване, обтянутом тёмно-красным бархатом, сидел человек. Патрик Масяк. Известный в Польше как «Большой Бу». Якобы задержанный в Германии и экстрадированный в Польшу, а на самом деле тихо сидящий в Анкаре под личным покровительством президента в ожидании суда, который существовал только на бумаге. Он был огромен — не просто высокий, а массивный, как медведь. Бритая голова, ломаный кривоватый нос, руки в шрамах и полностью забиты татуировками. На запястье — золотые Patek Philippe с гравировкой,но слов было не разобрать . Он курил кальян и, увидев Навроцкого, расплылся в улыбке. — Батыр! — воскликнул мужчина назвав Кароля по кличке, после чего встал и пошёл навстречу, раскинув руки. — Сука, да неужели! Они обнялись — так как обнимаются люди, которые вместе прошли через что-то, о чём не пишут в газетах. По-настоящему. Хлопки по спине. Короткий смех. — Ты всё такой же, — сказал Навроцкий, отстраняясь. — Только лишка набрал. — А ты всё такой же гад, — ответил Масяк. — Только теперь президент. Кто бы мог подумать, а? Он перевёл взгляд на Еву. Его глаза — маленькие, цепкие, как у акулы, — прошлись по ней. От туфель до макушки. — А это кто? — Он улыбнулся, но улыбка вышла отталкивающей. — Твоя? — Моя, — сказал Навроцкий коротко. — Ева. — Ева. — Масяк попробовал имя на вкус. — Красивая какая. Куколка! Молоденькая совсем. Сколько тебе, детка? — Двадцать, — ответила она посмотрев мужчине в глаза. — Двадцать. — Он покачал головой. — Кароль, годы идут а привычки те же? Только с каждым годом моложе! — Заткнись, — беззлобно бросил Навроцкий и сел на диван напротив, посмотрев на Еву и похлопав по месту на диване рядом с собой, приглашая присесть. Масяк вернулся на своё место, взял кальян и затянулся. Дым поплыл по комнате. — Садись, Ева, — сказал он. — Садись солнышко. Девушка, совладав с лёгкой растерянностью, села рядом с президентом. Внутри всё сжалось. Этот мужчина был опасен иначе, чем Навроцкий. Тот носил маску — и она уже научилась немного различать под ней что-то ещё. Этот — маску не носил вовсе. Его опасность была голой, неприкрытой, как оружие на столе. От такого кровь стыла в жилах. До этого момента Ева знала о нём лишь по новостным сводкам — и все они носили криминальный характер: похищение человека, организация ОПГ, изнасилования, сбыт наркотиков и оружия в особо крупных размерах. А ещё в памяти всплыл тот самый скандал: Масяк выложил в своём инстаграме совместное фото — они с Навроцким улыбались в камеру, позируя как старые друзья. Разразился скандал. А Навроцкий не стал отрицать, что знает Масяка много лет, — и тогда на него обрушился шквал критики и обвинений. Но он выстоял. Впрочем Кароль и до этого случая никогда не скрывал своей симпатии к криминальному миру, имел там большое количество друзей которые его уважали,поддерживали, и по слухам спонсировали его президентскую кампанию. А теперь она сидела в одной комнате с этим самым бандитом — и понимала, что их с Навроцким дружба никуда не делась. Она была здесь. Живая. Настоящая. Как и опасность, которую источал этот человек. — Как дела, рассказывай, — сказал ему Кароль. — А как они могут быть, родной? Сижу тут, как в клетке. Сам знаешь пока суд тянется я не могу нормально работать. — Масяк выдохнул дым из легких. — Ты меня отмазал пока, я ценю. Реально ценю. Без тебя я бы парился в камере, а не сидел тут. Но этот приговор, эти формальности… Они мешают. Я не могу выехать, не могу встретиться с людьми, не могу двинуть товар. Всё через третьи руки. Теряю деньги. — Над этим работают, — сказал Навроцкий. — Нужно время. — Время — это деньги, Батыр. Ты же знаешь. — Ты статьи свои помнишь? Как считаешь, разогнаться и порешать быстрей реально? Масяк кивнул и откинулся на диване. — Слушай, Кароль, я до сих пор в ахуе. Ты — президент Польши. Помнишь, как мы с тобой в Сопоте шлюх клиентам в отель возили? А теперь ты в президентском дворце сидишь, и баб возят уже тебе! Навроцкий усмехнулся и взял со стола стакан с коньяком — ему уже налили. — Жизнь, — сказал он. — Иногда поворачивается неожиданно. — Неожиданно — это когда тебя сажают за организацию и руководство самой крупной ОПГ в стране, наркоту и изнасилования, а ты выходишь через три недели, — сказал Масяк и рассмеялся. —Знаешь, что я понял за эти годы? Всё в этом мире — товар. Всё продаётся и покупается. Люди, деньги, власть. Просто кто-то торгует телом, кто-то — совестью, а кто-то — страной. — Он кивнул на Навроцкого. — Ты теперь торгуешь страной. — Так и есть, Бу. За исключением того, что страной я все-таки управляю. Кароль холодно улыбнулся. — Одно и то же. Просто у тебя цена выше. Подмигнул Патрик довольно. Ева старалась не слушать этот разговор. Возможно так срабатывал защитный механизм психики. Эти двое говорили на одном языке — языке силы, цинизма и выживания. Они понимали друг друга с полуслова, потому что вышли из одного мира. Мира, где дрались на кулаках, где зарабатывали на проститутках, где дружба проверялась кровью, а не словами. — А ты, Ева? — Масяк вдруг повернулся к ней. — Ты чем торгуешь? От неожиданного вопроса она растерялась, но, быстро собравшись, постаралась ответить спокойно: — Я не по части купли продажи, пан Масяк. Я по части вдохновения. Для пана президента. И коротко посмотрев на Навроцкого она изобразила подобие улыбки. Масяк замер на секунду, а потом медленно, с явным удовольствием, расплылся в улыбке. — Хорошо сказала, красиво звучит. Торговать может каждый, а вот вдохновлять… — Он посмотрел на Навроцкого. — Она хоть знает, с кем спит? — Патрик…— в голосе Навроцкого не было угрозы. Только лёгкая скука человека, который точно знает, что сейчас произойдёт. — Что «Патрик»? — Масяк откинулся на спинку дивана. — Она же должна знать, кто у неё папочка. Или ты её за дуру держишь? Ева не знала, куда деться. Масяк смотрел на неё — оценивающе, безжалостно, как на товар. Кусок мяса… Именно так, как смотрел Навроцкий в первые дни. — Я знаю достаточно, столько сколько мне положено. — сказала она рассчитывая что он потеряет интерес к теме. — Достаточно? — Масяк расхохотался. — Ты знаешь, что он в девяностые скинхедом был? Что мы с ним вместе на забивах стояли и людей калечили? Что мы баб в «Гранд-отеле» трахали и продавали? Что он квартиры у стариков отжимал, пока те в доме престарелых гнили? А сколько наркоты через эти руки прошло ты себе в жизни не представишь! — Он перегнулся через стол и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты это знаешь, зайка? Ева молчала. Ей было страшно. Но не так, как раньше. Раньше её пугал сам Навроцкий — его сила, его холодность, его власть над ней. Теперь её пугало другое. То, с какой лёгкостью Масяк вываливал его прошлое — а он сидел и слушал, не перебивая, не оправдываясь. Ему было всё равно. Не потому что он смирился. А потому что он не считал это прошлое чем-то, за что нужно оправдываться. Он был таким. Он остался таким. И это пугало её сильнее, чем любые угрозы. — Не дави, — сказал Навроцкий. Голос был спокойным, с улыбкой, но в нём чувствовалась твердость. — Ты её пугаешь. — А она что, неженка? — Масяк хмыкнул и перевёл взгляд на Еву. — С такой работой, зайка, тебе крепче надо быть. Если ты от моих слов бледнеешь, то как ты с ним справляешься? — Он кивнул на Навроцкого. — Надеюсь, что хорошо, — тихо ответила она и невольно посмотрела на Навроцкого. Это не было ее истинными мыслями и правдой, но этого требовала ситуация. Тот встретил её взгляд — и широко улыбнулся. Коротко, сдержанно, но искренне. Как будто она сказала что-то, чего он не ожидал, и это его приятно удивило. Масяк переводил взгляд с одного на другого. Потом ещё раз. — Батыр… — Впервые за весь вечер в его голосе не было ни насмешки, ни цинизма. Только удивление. — Ты, случайно, не заболел? — Не твоего ума дело, — ответил Навроцкий, всё ещё улыбаясь. — Ладно, ладно, молчу. — Масяк откинулся на диване, но ещё несколько секунд смотрел на Навроцкого с тем же удивлением. Как будто увидел что-то, чего не видел никогда раньше. — Ты же у нас теперь президент. Тебе виднее. Они выпили ещё. Патрик затянулся кальяном и выпустил дым к потолку. — Слушай, Кароль, — сказал он, — а ты помнишь Старыгу? — Ещё бы, — ответил Навроцкий. — Как он? — Никак. Помер два года назад. Сердце. Навроцкий кивнул. Никаких эмоций. Только короткий кивок. — Он нас тогда вытащил, — сказал он. — Если бы не Старыга, мы бы оба сидели. — Точно. — Масяк усмехнулся. — Помнишь ту драку у «Подляски»? Когда менты повязали всех, кроме нас? Старыга нас в подсобку засунул и ящиками завалил. Менты прошли мимо. А потом мы ещё полночи сидели в темноте, боялись дышать. — Помню, — сказал Навроцкий. — У меня потом спина болела неделю от этих ящиков. — Точно! А Старыге мы проставились. Три бутылки водки. Он их в одного выжрал. — И на следующее утро вышел на смену как ни в чём не бывало. Они замолчали. Масяк покачал головой. — Старыга был мужик. Настоящий. Таких сейчас не делают. — Не делают, — согласился Навроцкий. Патрик затянулся ещё раз и вдруг оживился: — А Болек? Ты знаешь, где Болек? — Знаю, — сказал Навроцкий. — Сидит. — Опять? — Опять. На этот раз — торговля оружием. — Сколько ему дали? — Восемь лет. Уже отсидел три. Масяк присвистнул. — Болек — это легенда, — сказал он. — Помнишь, как он на «Погони» выезд устроил? Один против пятерых. Ему сломали нос, два ребра, а он всё равно стоял. — Помню. — Навроцкий усмехнулся. — Он потом в больнице сказал: «Лицо — не жопа, заживёт». Масяк расхохотался. — Точно! Так и сказал! А ему потом медсестра вправила нос без наркоза. Он даже не пикнул. — Болек всегда был психом, — сказал Навроцкий. — Такие либо умирают молодыми, либо садятся. — Либо становятся президентами, — добавил Масяк и посмотрел на Навроцкого с усмешкой. — Я не псих. — Ты — хуже. Ты — псих с дисциплиной. А это самое опасное сочетание. Они снова выпили. Ева смотрела на них и думала о том, что мир, из которого вышел Навроцкий, — не просто тёмный. Он — чёрный. И он всё ещё здесь. В нём самом. В его связях. В его прошлом, которое никуда не делось и никогда не денется. Потому что ему этого не нужно,ему в нём комфортнее всего. Масяк затянулся кальяном, выпустил дым и посмотрел на Навроцкого уже без улыбки. — Ладно, Кароль, я что встретиться то просил , — сказал мужчина уже тише. — Слушаю тебя. — Не быкуй только сразу, лады? Тема есть. — Патрик, я сейчас не в теме. И даже не в контексте. — Да подожди! Послушай. Иранский героин. Чистейший. Медицинский. Без балласта. Сейчас он идёт через Турцию, Болгарию, Румынию. Дальше — Украина. А вот на польской границе — пробка. — Масяк поставил стакан на стол. — Таможня свирепствует. Две партии накрыли за последний месяц. Мои люди теряют товар и деньги. — Слышал, — сказал Навроцкий. — Дальше. — Конечно, ты слышал. Ты знаешь, что через Польшу идёт поток. Ты знаешь, кто его крышует. — К чему ты ведёшь? — Я веду к тому, что мне костыль нужен. Раньше у меня были выходы на таможне — люди получали своё и закрывали глаза. Сейчас вы всё перетряхнули. Новые начальники, новые правила. Моих прежних человечков подвинули, а новые боятся брать без отмашки сверху. Я теряю деньги на каждой партии. Мне нужно, чтобы ты придержал шакалов на границе. Хотя бы на двух точках. Не полное прикрытие — просто чтобы мои машины не досматривали слишком тщательно. Взамен — ты получаешь полный контроль над транзитом. Ты знаешь, что везут, когда везут, через кого. Информация, Батыр. А информация — это власть. Навроцкий взял стакан и сделал глоток. Ева видела, как напряглись его плечи. Он думал. — Сколько? — спросил он коротко. — Три-четыре транша в год. Объём — до ста килограммов каждый. Прибыль — двадцать миллионов евро с транша. Чистыми. Твоя доля — тридцать процентов. Ты ничего не делаешь. Только даёшь отмашку. — Тридцать процентов — это мало. — Сорок? — Пятьдесят. Масяк усмехнулся. — Хорошо. Пятьдесят. Но тогда ты обеспечиваешь полное прикрытие. Не только на границе. Если кто-то из твоих людей начнёт копать — ты их убираешь. — Нет, дружище, я предупреждаю. Только предупреждаю. И дальше сам. — Чёрт с тобой, по рукам! Навроцкий покачал головой. —Погоди. Мне нужно проверить твои точки. Людей. Маршруты. Если всё чисто — я дам ответ. — Долго ждать? — Неделя. Может, две. — Не вопрос. — Масяк откинулся на диване. — Я подожду. Но не затягивай, Батыр. Этот коридор нужен не только мне. Если мы его не возьмём — возьмут другие. А другие не будут с тобой делиться. — Я знаю. — Ну вот и славно. — Масяк поднял стакан. — За понимание. Они выпили. Ева сидела, не шевелясь. Она только что услышала, как президент Польши обсуждает поставку героина через границу так, будто речь идёт о закупке канцелярских скрепок. Он не возмутился. Не отказался. Он торговался за проценты. Она смотрела на него и думала: вот он. Настоящий. Не тот, что стоит перед камерами в галстуке. Не тот, что говорит «я не хотел». А тот, кто сейчас, не моргнув глазом, обсуждает цену за транзит ста килограммов героина. Через час они попрощались. Масяк обнял Навроцкого на прощание как родного брата, хлопнул по спине и сказал: — Ты, главное, не зазнавайся там, во дворце. Помни, откуда ты. — А ты не высовывайся. Дёрнешься — считай конец истории. — ответил Навроцкий. — Понял. Не дурак. — сказал мужчина, после чего повернулся к Еве и широко улыбнулся. — А ты, зайка, если что — звони, приезжай. С Батыром или без. Не обижу. Когда они вышли на улицу, Ева глубоко вздохнула. Воздух показался ей самым чистым в жизни. — Зачем вы меня сюда привезли? — спросила она. Навроцкий остановился и посмотрел на неё. — Чтобы ты знала, с кем иногда тебе придется общаться от моего имени. В институте таким переговорам уж точно не учат, правда? — он серьезно посмотрел ей в глаза. — Ева, ты должна понять, не все в моем окружении «носят костюм». Но иногда такие люди не менее важны чем президенты некоторых стран. Привыкай. А ещё,— Навроцкий сделал паузу.— Чтобы ты знала, с кем ты. — Я и так знаю. — Нет. — Он покачал головой. — Ты знаешь президента. А теперь ты знаешь Кароля. Это разные люди. — И какой из них настоящий? — Оба. — Он открыл перед ней дверь машины. Она села в салон. Он сел рядом. Кортеж тронулся и повёз их в аэропорт. Ева смотрела в окно и думала о том, что этот человек только что показал ей свою изнанку. Не для того, чтобы напугать. Не для того, чтобы унизить. А для того, чтобы она знала: он не прячется. Он не делает вид, что он другой. Он — тот, кто он есть. И от этой информации ей было страшнее всего. Потому что теперь она не могла сказать, что не знала. Теперь она знала всё. Аэропорт Анкары. Самолёт взлетел. Турция осталась внизу — белые дворцы, тонкие минареты, горы на горизонте. Ева смотрела в иллюминатор и думала о том, что возвращается в Варшаву другой. Вот только кем? Жертвой? Сообщницей? Любовницей? Сотрудником? Но она начинала понимать: он не делал различий. Для него она была всем этим одновременно. Стюардесса принесла кофе. Навроцкий взял чашку, сделал глоток и вдруг сказал: — Когда вернёмся, ты возьмёшь на себя восточное направление. Полностью. Доклады, аналитика, контакты с МИДом. Хватит сидеть на побегушках. Она замерла. — Но я же стажёр. У меня нет опыта. — У тебя есть голова на плечах. Остальное приложится. — Он посмотрел на неё поверх чашки. — Или ты думаешь, я тебя просто так с собой взял? Девушка не знала, что и думать. Она вообще перестала понимать что-либо несколько недель назад. — Я справлюсь, — сказала она. — Знаю. Он вернулся к бумагам. А она осталась сидеть, глядя в иллюминатор, и чувствовала, как внутри что-то медленно переворачивается. Польша. Варшава. Столица встретила их летней духотой. Солнце плавило асфальт, каштаны стояли неподвижно, воздух был густым и влажным, как перед грозой. После сухой, прокалённой Анкары — как возвращение в парную. Кортеж доставил её на Крулевскую. Внезапно Навроцкий вышел следом — проводить до двери. — Завтра в девять, — сказал он. Потом запнулся. — То, что было вчера… ночью… Это не должно повториться. Ева замерла от неожиданности, после чего подняла на него глаза. Он смотрел на неё — и в этом взгляде не было ни холода, ни стали, ни привычной оценивающей усмешки. Что-то другое. Что-то, чего она никогда не видела раньше. Он не отводил глаз, не прятался за маской. Просто смотрел — и в этом взгляде было больше правды, чем во всех его словах. — Я не хотел, — сказал он тихо. — Чтобы так. Она не знала, что ответить, и молча смотрела ему в глаза. Повисла пауза. Он отвёл взгляд куда-то в сторону, а после, взглянув на неё ещё раз, развернулся и сел обратно в машину. Ева поднялась в квартиру, закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Четыре комнаты. Чужая мебель. Чужие картины. Но теперь это было её пространство. Её тишина. Её одиночество. Раздевшись, она впервые за несколько недель посмотрела на себя в зеркало — долго, пристально. Синяки на бёдрах и руках. Следы его пальцев на талии. Тени под глазами. И в глазах — что-то новое. Вот только что? Она легла в постель и закрыла глаза. Впереди была ночь. Без него.

***

На следующее утро, когда она пришла в кабинет, на её столе лежал конверт. Белый, без подписи. Внутри — направление на медицинский осмотр. Частная клиника на Мокотовской. Дата — сегодня. Время — одиннадцать утра. В графе «Причина» значилось: «Плановый медосмотр сотрудников администрации». Она подняла глаза на Навроцкого. Он просматривал документы и не смотрел на неё. — А что это? — спросила она. — Ну ты же умеешь читать? Направление, — ответил он, не поднимая головы. — Все сотрудники проходят медосмотр раз в полгода. Ты пропустила свой. Я распорядился, чтобы тебя включили в график. Она перечитала направление. Гинеколог. Терапевт. Общий анализ. На первый взгляд ничего особенного. — Понятно, — сказала она. Навроцкий поднял глаза — на секунду, не больше. И она увидела в них то, чего не было ни в бумагах, ни в сухих формулировках. Тот самый взгляд — искренний, незащищённый. Тот, которым он смотрел на неё у двери её дома. — Это для тебя, — сказал он. — Не для меня. И вернулся к документам.