Псалом для президента

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?

— Книга Бытия, глава 4, стих 9.

Варшава. Резиденция президента. 6:15 Ева проснулась от звука. Не от будильника. Не от резкого окрика. Где-то в глубине резиденции хлопнула дверь — тяжело, глухо, — и этот звук выдернул её из сна, как резкий рывок за нитку. Девушка открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Высокий потолок. Тёмно-серое бельё, сбившееся к изножью. Запах — чужой, мужской, с нотами виски и чего-то древесного. Подушка, на которой она лежала, была не её. И футболка, в которую она была одета, — тоже не её. Рядом с кроватью было пусто. Его половина смята, но уже остыла — он встал давно. Она села, подтянула колени к груди и осмотрелась. Спальня при дневном свете выглядела иначе — строже, холоднее. Почти никаких личных вещей, кроме наручных часов на прикроватной тумбочке. Никаких фотографий. Никаких книг. Только функциональная, дорогая мебель и ощущение, что это пространство не предназначено для жизни. Только для ночи. Он ничего не сказал. Не оставил записки. Не разбудил. Просто встал и ушёл. И теперь она сидела на краю кровати, в его футболке, и не знала, что делать. Встать и одеться? Ждать? Уйти в душ? Спуститься вниз? Он не дал никаких указаний. А она уже привыкла, что указания есть всегда. Эта неопределённость была странно мучительна. Она поймала себя на том, что боится сделать что-то не так — даже в его отсутствие. Перейти в другую комнату без разрешения? Взять что-то со стола? Выйти в коридор? Она не знала правил этого дома. Вернее, знала только одно: здесь всё решает он. А его сейчас не было. Она поджала ноги, обхватила колени руками и стала ждать. Просто сидела в углу огромной кровати, как ребёнок, которого оставили в незнакомой комнате и велели ничего не трогать. Минуты шли. Она не двигалась. Двумя этажами ниже, в цокольном помещении переоборудованном в личный тренажёрный зал, Кароль Навроцкий заканчивал четвёртый подход. Зал был небольшим, но оснащённым по последнему слову: силовая рама, гантельный ряд, беговая дорожка, груша для бокса. На полу — чёрный резиновый ковёр. На стенах — зеркала. Никаких окон. Только гул кондиционера и ритмичный стук железа. Он работал без перчаток — ладони привыкли к холоду грифа. Жим лёжа. Сто двадцать килограммов. Мышцы горели, но он не сбавлял темпа. Он никогда не сбавлял темпа. Тренировка была единственным, что осталось с ним с юности. Он повесил штангу на стойки и сел, вытирая пот с лица. Тренировка была его личным временем. Здесь не было ни президента, ни хищника, ни любовника. Только тело и железо. Но когда он остановился, тяжело дыша, его мысли сами вернулись к ней. К тому, как она спала когда он уходил — в его футболке, беззащитно, свернувшись в комочек. К тому, как она ответила на поцелуй. К тому, как сказала «спасибо» за мать. Он усмехнулся и взял бутылку с водой. Всё шло по плану. Даже лучше, чем по плану. Она уже не просто боялась — она начинала быть благодарной. А благодарность, как он знал, связывает крепче страха. Он сделал глоток и бросил бутылку на скамью. Пора возвращаться. Прошло около часа. Ева всё ещё сидела на кровати, когда дверь спальни открылась. Навроцкий вошёл — в спортивных штанах и майке, мокрой от пота, с полотенцем на плече. Его грудь тяжело вздымалась, мышцы на руках были налиты кровью после тренировки. От него пахло железом и солью. Он увидел её — сжавшуюся в углу кровати, всё в той же футболке, — и на секунду замер. — Ты что, так и сидишь? Она подняла на него растерянный взгляд. — Я… я не знала, можно ли мне встать. Он смотрел на неё долго. Потом хмыкнул — коротко, без насмешки. — Вставай. Прими душ. Одевайся. Завтрак через двадцать минут. — Он сдёрнул майку и бросил её в корзину для белья. — И запомни: в этом доме ты не пленница. Если я не оставил приказа — действуй сама. В пределах разумного. — Что значит «разумного»? — Узнаешь, когда переступишь, — сказал он, скрываясь в ванной. Завтрак накрыли в том же злосчастном малом зале. Навроцкий сидел во главе стола, свежий после душа, в белой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним стояла чашка чёрного кофе и планшет с новостями. Еве поставили кофе и сэндвичи, и что-то что напомнило ей кашу с фруктами. Она села напротив, чувствуя себя немного увереннее, чем час назад. — Ешь, — сказал он, не поднимая глаз. — И слушай. Сегодня вечером мы вылетаем в Анкару. Ева замерла с сэндвичем в руке. — Мы? — Ты и я. Я лечу на встречу с Эрдоганом. Два дня. Ты сопровождаешь меня как личный помощник. Будешь вести протокол, готовить тезисы, переводить при необходимости. — Он отложил планшет и посмотрел на неё. — Турецкий у тебя ведь есть? — Да, пан президент. Базовый. — Подтянешь. Заодно посмотришь, как выглядит настоящая дипломатия. Не та, что в учебниках, а та, где всё решается в кулуарах. Она кивнула, пытаясь осмыслить услышанное. Анкара. Эрдоган. Она, Ева Валевска, вчерашняя стажёрка из Сандомира, будет присутствовать на международных переговорах. Ещё месяц назад она бы молилась от счастья. — И ещё, — добавил он, делая глоток кофе. — Я перевёл твою мать в другую клинику. В Кракове. Частная кардиология. Лучшая в стране. Сегодня утром ей должны были позвонить. У Евы перехватило дыхание. — У неё сердце? — спросила она, и голос дрогнул. — Ничего критичного. Но артрит, последствия хронического стресса… Лучше проверить сейчас, чем ждать, пока станет поздно. — Он говорил так, будто обсуждал бюджет на ремонт дороги. — Я распорядился, чтобы её полностью обследовали, плюс лечение, если понадобится. Она смотрела на него и не знала, что сказать. В горле стоял ком. Мама. Клиника. Лучшая в стране. Он сделал это. Опять. Не спросил. Не поставил условие. Просто взял и сделал. — Спасибо, — выдохнула она. — Я… я не знаю, как… — Не надо, — перебил он и поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Собери вещи к вечеру. Тёплые тоже возьми — в Анкаре ветрено. Розалия пришлет тебе расписание. На работу сегодня не выходи. Он взял пиджак со спинки стула и направился к выходу. У двери остановился и обернулся. Она встретила его взгляд. Вчерашняя ночь промелькнула между ними — ни словом, ни жестом, просто электрическим разрядом в воздухе. — Да, пан президент, — ответила она ровно. — Я вас поняла. Он кивнул и вышел. Квартира Евы. 10.00 Водитель отвёз её домой — на Крулевскую. Она вошла в квартиру, закрыла дверь и впервые за утро позволила себе выдохнуть по-настоящему. Четыре комнаты. Чужая мебель. Чужие картины. Но теперь — её чемодан, который она достала из шкафа и раскрыла на кровати. Девушка открыла шкаф и посмотрела на два ряда одежды. Слева — её старые вещи, сиротливые и ненужные. Справа — коллекция, которую он прислал: строгие платья для встреч, вечерние для ужинов, тёплое пальто, плащ который наверняка стоило больше, чем мамина годовая зарплата. Она выбрала два платья — черное и серое, оба закрытые, строгие, — и аккуратно сложила в чемодан. Молитвенник, который она не открывала уже несколько недель, так и лежал на дне сумки. Она увидела его, когда перекладывала документы. На секунду замерла. Потом переложила паспорт, накрыв его. Не сейчас. Может быть, потом. Она села на кровать и закрыла глаза. Впереди были два дня в Турции. Два дня рядом с ним — но в новом качестве. Не просто игрушка. Не просто тело. Помощник. Профессионал. Тот, кем она когда-то мечтала стать. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое она боялась исследовать, шевельнулось что-то похожее на предвкушение. Не любовь. Не страсть. Не прощение. Просто предвкушение того, что она снова будет нужна. Не как жертва — как сотрудник. Как человек. Она не знала, радоваться этому или ужасаться. Но она уже поняла: прежняя Ева, которая умела отличать одно от другого, осталась в той часовне Святого Креста, где свеча погасла перед образом Богоматери. А эта Ева просто закрыла чемодан, проверила паспорт и начала ждать вечера. В семь часов под окнами остановился кортеж. Чёрный Mercedes с президентским штандартом на капоте. Ева выглянула в окно — сердце пропустило удар. Он заехал за ней. Сам. Не прислал водителя. Она схватила чемодан, поправила платье и спустилась вниз. Консьержа и охраны почему-то не было. Только охранник Кароля у входа забрал вещи, и после открыл перед ней заднюю дверь. Навроцкий сидел в салоне — в тёмно-сером костюме, свежий после дня встреч, с телефоном в руке. Он поднял на неё глаза, окинул взглядом и коротко кивнул. — Готова? — Да, пан президент. — Тогда в аэропорт. Машина тронулась. За окном проплывала вечерняя Варшава — огни, мосты, Королевский замок. Ева смотрела на город и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не от страха, а от странного, неуместного волнения. Она летит в Анкару. С ним. И это было началом чего-то нового. Но чего именно — она пока не знала. Варшава. Аэропорт. Самолет президента. 22:01 Президентский Boeing 737 вырулил на взлётную полосу в десять вечера. Варшава осталась внизу россыпью огней — золотые точки, которые становились всё мельче и мельче, пока самолёт набирал высоту. Ева сидела в отделанном деревом салоне, в кресле напротив Навроцкого, и вглядывалась в иллюминатор. Ночь за стеклом была густой и беззвёздной. Где-то там, внизу, остался Сандомир. Мама, которая теперь лежала в краковской клинике и, наверное, всё ещё не верила своему счастью. Часовня Святого Креста. Молитвенник на дне сумки. Всё это было так далеко, будто в другой жизни. — Доклад по турецко-польским отношениям прочитала? — спросил Навроцкий, не поднимая глаз от бумаг. — Да, пан президент. — Она выпрямилась в кресле, чувствуя, как включается профессиональная часть сознания — та, которая всегда была её спасением. — Товарооборот за прошлый год вырос на восемнадцать процентов. Основные статьи — сельхозпродукция, машиностроение, оборонка. Турция — наш третий по величине торговый партнёр за пределами ЕС. — Хорошо. — Он перевернул страницу. — А что по «Байрактарам»? — Контракт на поставку двадцати четырёх дронов находится на финальной стадии согласования. Анкара готова подписать, но есть разногласия по цене и по срокам передачи технологий. Турецкая сторона хочет продать готовые машины без лицензии на производство. Наша сторона настаивает на частичной локализации. Он поднял глаза и посмотрел на неё с чем-то, отдалённо похожим на одобрение. — Неплохо. А теперь скажи то, чего в докладе нет. Ева моргнула. — Что? — Ты прочитала официальную версию. Эту бумагу, — он постучал пальцем по документу, — составили в Минобороны три недели назад. Но ты уже месяц сидишь в моём кабинете. Ты слышала разговоры. Видела, кто звонит, кто пишет, кто нервничает. Давай. Что ты думаешь на самом деле? Она замерла. Это был экзамен — она поняла это по тому, как он отложил бумаги и полностью развернулся к ней. Не просто проверка знаний. Проверка её. Всего, чему она научилась за эти недели. — Я думаю… — она запнулась, но взяла себя в руки, — я думаю, что турки не уступят по локализации. Для них «Байрактары» — это не просто оружие, это символ. Гордость. Они не хотят отдавать технологии. Но они гибкие по деньгам. Если мы снимем требование о лицензии, они снизят цену на пятнадцать-двадцать процентов. — И что бы ты сделала на моём месте? — Я бы согласилась, — сказала она тихо, но твёрдо. — Дроны нужны нам сейчас, а не через три года, когда мы построим завод. Лучше двадцать четыре готовые машины через полгода, чем обещание локализации, которое может не сбыться. Он молчал. Долго. Так долго, что она уже начала жалеть о сказанном. — Именно это я и собираюсь сделать, — сказал он наконец. — Ты хорошо учишься. И вернулся к своим бумагам. Ева выдохнула. Комплимент? Нет, не комплимент. Констатация факта. Но от этой констатации ей вдруг стало тепло — так, как не становилось ещё никогда. Турция. Анкара. Анкара встретила их сухим, прохладным ветром. Пронзительное солнце, горы вдалеке. Президентский кортеж мчался по широким проспектам, мимо мечетей с тонкими минаретами, мимо современных бизнес-центров и древней цитадели на холме. Ева смотрела в окно, пытаясь впитать всё сразу. Она никогда не была в Турции. Никогда не выезжала за пределы Польши, если не считать студенческой поездки в Берлин. А теперь — Анкара, президентский кортеж, полицейские эскорты, флаги двух стран на ветру. Дворец Эрдогана — огромный, белоснежный, с сотнями окон — возвышался на холме, как крепость. Кортеж остановился у главного входа. Навроцкий вышел первым, поправил галстук и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Не отставай. И запоминай всё. Вечером спрошу. Она пошла за ним — на шаг позади, как положено помощнику. В холле их встретил протокольный офицер — высокий турок с чёрными, как маслины, глазами. Он поклонился, прижав руку к сердцу. — Господин президент, добро пожаловать в Анкару. Президент Эрдоган ожидает вас в Зелёном зале. Навроцкий кивнул и пошёл следом. Ева — за ним. Переговоры шли три часа. Она сидела в углу зала, за небольшим столом, и вела протокол. Эрдоган — грузный, с усталым лицом и внимательными, цепкими глазами — говорил по-турецки, изредка переходя на английский. Навроцкий отвечал по-английски. Обсуждали газ, оборонку, ситуацию в Сирии, Израиле, Иране, зерновой коридор, позицию НАТО. К концу третьего часа Ева исписала пятнадцать страниц. Но самое интересное случилось после. Когда официальная часть закончилась и стороны перешли в смежную комнату для неформального общения, Эрдоган вдруг посмотрел на Еву. Долгим, оценивающим взглядом — не как на сотрудницу, а как на женщину. — Это ваша помощница, президент Навроцкий? — спросил он с лёгкой улыбкой, от которой у Евы по спине пробежал холодок. — Мой личный секретарь Ева Валевска, — представил её Навроцкий ровным голосом. — Очень способная. — Вижу, что способная, — Эрдоган продолжал улыбаться, но глаза оставались холодными. — И очень красивая. Вам повезло. Ева почувствовала, как краска заливает лицо. Она не знала, куда деть руки, куда смотреть. Навроцкий заметил её замешательство и, к её удивлению, ответил так, что разговор тут же перешёл в другое русло: — Мне везёт на талантливых людей, господин президент. Валевска — одна из лучших в моей команде. Её аналитические записки по «Байрактарам» я читал с большим интересом. Лично. Эрдоган перевёл взгляд с Евы на Навроцкого и понимающе кивнул. Тема была закрыта. Вечером, когда кортеж доставил их обратно в отель, Навроцкий молчал всю дорогу. Ева сидела рядом, чувствуя, как воздух между ними сгущается. Что-то изменилось. Что-то натянулось, как тетива. Ей стало тревожно. Он смотрел в окно, но она замечала, как его пальцы сжимаются в кулак на колене, как желваки ходят на скулах. Они поднялись в президентский люкс — огромный, с панорамным видом на ночную Анкару. Огни города переливались за стеклом. Ева остановилась посреди гостиной, не зная, что делать. Ждать приказа? Уйти в свою комнату? Навроцкий снял пиджак и бросил его на кресло. Расстегнул запонки. Подошёл к мини-бару, плеснул виски в стакан и выпил залпом. Всё это — молча. Ни слова. Ни взгляда в её сторону. — Пан президент, я… — Помолчи. Она замолчала. Он поставил стакан на стойку и наконец повернулся к ней. Его глаза были тёмными, с тем самым опасным блеском, который она слишком хорошо знала. Но сегодня в них было что-то ещё — что-то почти… мучительное. — Ты весь день сидела в этом зале, — сказал он, подходя ближе. — Три часа. Я смотрел, как ты записываешь, как поправляешь волосы, как кусаешь губу, когда думаешь. Три часа, Ева. А потом этот турок посмотрел на тебя. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — Знаешь, чего мне это стоило? Удержаться и не высказать ему это прямо при всех? Она отступила на шаг. Он шагнул следом. — Я не мог думать ни о чём, кроме тебя. Весь день. Все переговоры. Газ, Иран, НАТО — мне было плевать. Я смотрел на тебя и думал только о том, как останусь с тобой наедине. Её спина упёрлась в стену. Он встал вплотную — она чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, видела, как бьётся жилка на его шее. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — прошептал он, и в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Я… я ничего не делаю… — Вот именно. — Он взял её лицо в ладони — грубо, требовательно. — Ты просто существуешь. И я схожу с ума. Он поцеловал её. Не так, как вчера у камина, — не нежно, не осторожно. Этот поцелуй был жадным, голодным, почти злым. Его язык проник глубоко, руки сжали её талию, притягивая к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Она упёрлась ладонями в его грудь — инстинктивно, пытаясь создать хоть какое-то расстояние, — но он даже не заметил. — Я держался весь день, — выдохнул он, отрываясь от её губ и глядя ей в глаза. — Я пытался. Но когда я вижу тебя — я перестаю себя контролировать. Ты понимаешь это? Она не ответила. Просто смотрела на него — и видела, как в его глазах борются ярость и голод. Он подхватил её на руки и понёс в спальню. Она не сопротивлялась — просто закрыла глаза. Внутри всё кричало: «Нет, нет, нет». Но тело молчало. Тело стало привыкать. В спальне было темно — только огни Анкары за окном отбрасывали золотые блики на стены. Он опустил её на кровать и навис сверху. Его грудь тяжело вздымалась. Она чувствовала его эрекцию — твёрдую, настойчивую, — и от этого привычного ощущения к горлу подступила тошнота. — Посмотри на меня, — приказал он. Она открыла глаза. Он смотрел на неё сверху вниз — и в его лице была странная смесь голода и страдания. Будто он сам не хотел этого, но не мог остановиться. — Ты даже не понимаешь, что ты делаешь со мной, — прошептал он. Он стащил с неё платье — резко, нетерпеливо. Бюстгальтер полетел следом. Его губы прошлись по её шее, ключицам, груди — жадно, властно. Она лежала, глядя в потолок, и считала про себя. Раз, два, три… — Ты моя, — шептал он, стягивая с неё трусики. — Ты моя. Только моя. Четыре, пять, шесть… Его пальцы скользнули между её ног — требовательно, без предисловий. Она была сухой. Напряжённой. Закрытой. Он это почувствовал и на секунду замер. — Ева… — В его голосе промелькнуло что-то похожее на разочарование. Или на боль. Она не успела понять. Он вошёл в неё — резко, одним движением. Она сжала зубы. Было больно — не так, как в первый раз, но достаточно, чтобы по щекам покатились слёзы. Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Двигался быстро, глубоко, с каким-то отчаянным ожесточением, которое она не могла понять. Его пальцы впивались в её бёдра. Его дыхание было хриплым, рваным. — Ты моя, — повторял он как заклинание. — Ты моя. Скажи это. — Я твоя, — прошептала она безжизненно. Потому что надо было что-то сказать. Потому что он ждал. Молчать нельзя. Он кончил с низким стоном, и его тело обмякло над ней. Несколько секунд он лежал, тяжело дыша. Потом лёг рядом и закрыл глаза. Ева лежала неподвижно. По бедру стекала тёплая влага — его сперма, смешанная с крошечными капельками её крови. Там, внутри, что-то надорвалось. Не сильно — просто потому, что она была сухой, а он слишком спешил и был резким. Боль была тупой, пульсирующей. Но страшнее боли была тишина. Он молчал. Она молчала. Огни Анкары всё так же переливались за окном — равнодушные, далёкие. Через минуту он приподнялся на локте и посмотрел на неё. Она лежала, глядя в потолок, со следами слёз на щеках. Он нахмурился. — Я сделал тебе больно? Она хотела сказать «да». Хотела закричать. Хотела ударить его. Но вместо этого тихо тихо едва слышно ответила: — Ничего. Я терплю. Он смотрел на неё долго. Потом провёл рукой по её волосам — почти ласково, — и от этого жеста ей стало ещё хуже. Лучше бы он был груб. Лучше бы он просто ушёл. — Я потерял контроль, — сказал он тихо. — Этого не должно было случиться. Я не хотел… Он не закончил. Просто встал, накинул халат и вышел на балкон. Она слышала, как зажигалка щёлкает за стеклом — раз, другой, третий. Она лежала и смотрела на его силуэт за стеклянной дверью. Высокий, одинокий, с сигаретой в руке. Человек, который мог всё. Человек, который взял её силой и не мог остановиться. Человек, который сейчас стоял на балконе и, возможно, впервые в жизни жалел о том, что сделал. А может, и нет. Может, ей просто хотелось так думать. Она закрыла глаза. Между ног саднило. Завтра будут синяки — она уже чувствовала, как наливаются болью места, где его пальцы сжимали её слишком сильно. Но хуже всего было другое: она не чувствовала ненависти. Только пустоту. И странную, горькую жалость — к нему или к себе, она не знала. Он вернулся через полчаса. Она притворилась спящей. Он лёг рядом — на своей половине, не прикасаясь. Долго лежал, глядя в потолок. Потом тихо сказал в темноту: — Я не хотел. И замолчал. Ева не ответила. Просто ждала, когда он заснёт, чтобы можно было наконец отвернуться к стене и дать волю слезам.