Псалом для президента

Ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям.

— Первое послание к Тимофею, глава 6, стих 10.

На следующее утро Ева пришла раньше обычного. Розалия ещё не заняла свой пост — только охранник у входа кивнул ей, не проверяя пропуск. Она прошла по пустому коридору, и звук её шагов тонул в ковровой дорожке. В кабинете было тихо. Навроцкий ещё не приехал — она знала, что по утрам он сначала идёт в тренажёрный зал при резиденции, и раньше девяти его ждать не стоило. Она села за свой стол, включила компьютер и открыла сводку, которую не успела дочитать вчера. Цифры, графики, прогнозы — всё то, что помогало ей не думать. Не чувствовать. Просто работать. Она писала комментарий к таблице, когда дверь открылась. Но это был не Навроцкий. На пороге стоял премьер-министр Дональд Туск. К слову с которым, у Навроцкого, были весьма натянутые отношения. Вся Польша помнит, как в период выборов Дональд Туск официально опубликовал в твиттере обращение к лидеру правящей партии «Право и справедливость» Ярославу Качиньскому о Навроцком: «Ты знал обо всём, Ярослав. О его связях с бандитами и националистами, о сутенёрстве, о любовной квартире в Музее Второй мировой войны, о его квартирном мошенничестве и других делах, которые до сих пор остаются скрытыми. Вся ответственность за эту катастрофу ложится на тебя!». Ева узнала его сразу — невозможно было не узнать. Среднего роста, в безупречно сшитом чёрном костюме, он занимал пространство иначе, чем Навроцкий. Если президент входил в комнату как хищник — стремительно, заполняя всё собой, — то премьер-министр входил как человек, который уверен, что комната и так принадлежит ему. Даже если это президентский кабинет. — Доброе утро, — сказал он, и его голос прозвучал почти дружелюбно. Почти. — Президент ещё не подъехал? Ева встала. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя говорить ровно. — Доброе утро, пан премьер-министр. Пан президент будет через двадцать минут. — Прекрасно. — Он прошёл в кабинет, не спрашивая разрешения, и опустился в кресло для посетителей. Закинул ногу на ногу. Огляделся. — Уютно тут у вас. Кароль обставил кабинет со вкусом. Хотя я бы добавил больше света. Ева не ответила. Она села обратно и попыталась вернуться к работе, но кожей чувствовала его взгляд — оценивающий, скользящий, как холодная ладонь. — Вы, должно быть, пани Валевска, — сказал он после паузы. — Новый секретарь президента. — Да, пан премьер-министр. — Я слышал о вас. — Он улыбнулся. Улыбка была приятной, обаятельной даже, но что-то в ней заставило Еву напрячься. — Говорят, вы очень способная. Кароль вас хвалил на последнем заседании. А он редко кого хвалит. — Благодарю, пан премьер-министр. — И очень… — он сделал паузу, и его взгляд прошёлся по её платью, — …преданная своему делу. Это заметно. В том, как он произнёс «преданная», было что-то, от чего у неё по спине пробежал холодок. Не слово — интонация. Намёк, завёрнутый в комплимент. Туск поднялся с кресла и подошёл к окну — якобы посмотреть на улицу. Но по пути он остановился ровно за её спиной. Она слышала его дыхание. Чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее. — Вы ведь из Сандомира? — спросил он. — Да. — Очаровательный город. Яблоневые сады. Тишина. Провинция. — Он обошёл её стол и теперь стоял сбоку, глядя на неё сверху вниз. — И как вам Варшава? Не слишком… агрессивна? — Я привыкаю. — Привыкаете. — Он улыбнулся шире и вдруг наклонился к ней — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала запах его духов. Что-то цитрусовое, с ноткой мускуса. — Вы очень быстро привыкаете, пани Валевска. К Варшаве. К президентскому дворцу. К президенту. Она сжалась. Но не от его слов — от мысли, которая пронзила её быстрее страха. Навроцкий. Он может войти в любую секунду. И если он увидит Туска так близко — увидит её побледневшее лицо, его руку на спинке стула, — он сорвётся. Как в Анкаре. Как тогда, когда потерял контроль. Эта мысль парализовала её сильнее, чем всё, что мог сказать или сделать премьер-министр. Она боялась не Туска — она боялась того, что Навроцкий снова станет тем человеком, которого она видела в первую ночь. И виновата в этом будет она. — Пан премьер-министр, — сказала она, и голос дрогнул, — пан президент будет с минуты на минуту. Если вам угодно подождать, я могу предложить кофе, или чай. — Чай. — Он наконец выпрямился и отошёл к окну. — Чёрный, пожалуйста. Без сахара. Ева сделала чай, но руки дрожали, глубоко вдохнув она справилась с внутренним состоянием. Передала чашку. Он взял её, на секунду коснувшись её пальцев, и улыбнулся — как будто ничего не произошло. В этот момент дверь открылась. Навроцкий вошёл стремительно, с папкой под мышкой, и замер на пороге. Его взгляд мгновенно оценил сцену: Туск, стоящий у окна с чашкой чая, Ева, сидящая за своим столом с побелевшим лицом. — Дональд, — сказал Навроцкий ледяным голосом, в котором не было ни грамма приветствия. — Ты, кажется, не предупреждал о визите. Туск обернулся с лёгкой, почти невинной улыбкой. — Кароль. Решил зайти по-соседски. У нас же демократия, в конце концов. — У нас конституционная республика, — отрезал Навроцкий, проходя к своему столу и не глядя на Еву. Он ни разу не посмотрел на неё — и это было намеренно. Она поняла: он не хочет, чтобы Туск это увидел. — И ты находишься в кабинете президента. Если у тебя есть вопрос — обращайся ко мне. Мои сотрудники не уполномочены обсуждать государственные дела. — А мы и не обсуждали государственные дела. С чего ты взял? — Туск всё ещё улыбался, но в его глазах появилась настороженность. — Просто беседовали. О Сандомире. О яблоневых садах. О том, как тяжело провинциалам в большом городе. Всё вокруг чужое, жёсткое… Навроцкий сел за свой стол и положил перед собой папку. Его движения были скупыми, точными, но Ева видела, как напряжены его плечи. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку. — Слушаю тебя, Дональд. Какое дело? Туск сел в кресло для посетителей, всем видом показывая, что он здесь хозяин не меньше, чем президент. — Бюджет на следующий год. Расходы на оборону. Твоя администрация хочет увеличить их на двенадцать процентов, в то время как социальные программы… — Двенадцать процентов — это минимум, — перебил его Навроцкий. — Если ты хочешь обсуждать цифры, давай обсудим их на заседании Совета министров. В присутствии всех, кого это касается. — Ты избегаешь личных встреч, Кароль. — Я избегаю непродуктивных встреч. Они говорили о бюджете ещё минут пятнадцать. Ева сидела, не поднимая головы, и пыталась унять дрожь в коленях. Разговор шёл на повышенных тонах — Туск наседал, Навроцкий отрезал. Премьер-министр настаивал на сокращении оборонных расходов в пользу социальных программ. Президент отвечал, что безопасность страны не продаётся. Спорили о цифрах, о процентах, о том, кто сколько голосов получит на следующих выборах. В конце концов Туск поднялся. — Хорошо. Я услышал твою позицию. — Он поправил пиджак и направился к двери. Проходя мимо стола Евы, он на секунду задержался. — Пани Валевска, — сказал он, и его голос снова был сама любезность, — был рад познакомиться. Если президент когда-нибудь решит вами не дорожить — мой секретариат всегда открыт для талантливых сотрудников. Она не ответила. Просто смотрела в монитор. На экране расплывались цифры. Дверь за Туском закрылась. В кабинете повисла тишина — тяжёлая, вязкая. Ева не решалась поднять голову. Она слышала, как Навроцкий встал из-за стола. Его шаги — медленные, чеканные — приближались. Он остановился у её стола. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. Его лицо было каменным. Только холод. Только злость, сжатая в кулак. — Что он тебе сказал? Дословно. Девушка сглотнула, но пересказала всё до единого слова. Навроцкий молчал. Только желваки ходили на скулах — как в тот вечер в Анкаре, когда Эрдоган посмотрел на неё. — Он тебя трогал? — Нет. Он отвернулся и прошёл к окну. Встал, заложив руки за спину. Она видела, как напряжена его спина — даже сквозь пиджак. Она знала это напряжение. Знала, что бывает, когда оно переходит в действия. — Я испугалась, — сказала она тихо. Он не обернулся. — Естественно. — Нет. — Она встала. — Я испугалась не его. Я испугалась вас. Он повернулся. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не гнев. Не холод. Скорее — растерянность. — Меня? — Я боялась, что вы войдёте и увидите его рядом со мной. И сорвётесь. Как тогда. В Анкаре. — Она сглотнула. — Я не хотела, чтобы вы снова стали тем… человеком. Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал: — Не сорвусь. И бояться тебе нечего. Туск к тебе больше не подойдёт. — Спасибо… Он развернулся и пошёл к своему столу. — Работай.— Бросил он без лишних слов. Она кивнула и опустила глаза к бумагам. Разговор был окончен. Но странное дело — впервые за всё время ей показалось, что кто-то действительно встал между ней и тем, что её пугало. И что самое неожиданное — это был именно тот, кто сам доводит её до оцепенения. Ближе к вечеру, когда Ева уже закрывала последние документы, Навроцкий вдруг отложил ручку и посмотрел на неё. — У тебя какие планы на вечер? Она опешила. Он никогда не спрашивал о её планах. Только приказывал. — Никаких, пан президент. Домой. — Отлично. — Он встал и взял пиджак со спинки кресла. — Сегодня у Антони матч. «Лехия» — юношеский состав, финал городского турнира. В девятнадцать тридцать. Я обещал быть. Ева не знала, что сказать. Он продолжал: — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. — Я? Но… это же ваш сын. Семейное дело. — Именно. — Он надел пиджак и поправил воротник. — Я редко беру кого-то на его матчи. Обычно езжу один. Но сегодня… — он замолчал, подбирая слова, — сегодня мне бы хотелось, чтобы ты была рядом. Она смотрела на него и не могла понять, что происходит. За всё время он ни разу не приглашал её в свою жизнь — только в постель. Только в кабинет. Только в отель. А теперь — матч сына. Семья. Настоящее. — Я не разбираюсь в футболе, — сказала она тихо. — Я помню. Антони обещал объяснить тебе правила. В целом я тоже могу помочь. — Он чуть усмехнулся. — Так что это будет образовательная поездка. Она всё ещё колебалась, и он это заметил. — Ева, — сказал он, и его голос стал серьёзнее, — я не приказываю. Я приглашаю. Это другое. Другое. Он никогда не говорил так. Никогда не разделял «приказываю» и «приглашаю». Она едва заметно, нерешительно улыбнулась. — Хорошо. Я поеду. Стадион «Лехии» в Гданьске был небольшим, но уютным. Трибуны юношеского сектора вмещали пару сотен зрителей — в основном родителей и друзей игроков. Когда автомобиль остановился у входа, несколько человек обернулись, но Навроцкий быстро провёл Еву через боковой проход на верхний ряд, подальше от лишних глаз. Они сели рядом. Без охраны — только пара человек из службы безопасности остались внизу, у выхода. Навроцкий был в обычной одежде: тёмные джинсы, поло, свитшот, наброшенный на плечи, бейсболка, низко надвинутая на лоб. Никаких галстуков. Никаких президентских штандартов. Просто отец, приехавший на матч сына. Ева смотрела на поле и пыталась разобраться в происходящем. Антони — номер семь, центральный полузащитник — двигался по полю легко и уверенно. Он был не самым высоким, но быстрым и техничным. Мяч слушался его, как живой. — Смотри, — сказал Навроцкий, указывая на поле, — сейчас он отдаст пас налево. Видишь, как он сканирует поле? — Сканирует? — Ну, оценивает. Смотрит, где свои, где чужие. Он всегда так делает. Думает на шаг вперёд. Антони действительно отдал пас — точный, на ход нападающему. Тот пробил, но вратарь взял. Трибуны вздохнули. — Волноваться не планировал, но всё пошло не по плану, — сказал он тихо. — Это нормально, — сказала она. — Вы же его отец. — Я его отец, который видит его раз в месяц. — Он горько усмехнулся. — И то не всегда. — Сегодня вы здесь. Это главное. Он повернулся к ней. Под козырьком бейсболки его глаза казались темнее обычного, но в них не было ни холода, ни хищного огня. Только благодарность. — Спасибо, что поехала. — Вы уже благодарили. — Это другое. Во втором тайме Антони забил гол. Мяч после его удара влетел в верхний угол ворот — красиво, без шансов для вратаря. Трибуны аплодировали. Навроцкий вскочил и закричал — громко, по-настоящему, как кричат отцы на всех стадионах мира. Ева тоже встала и захлопала, и в этот момент она чувствовала себя странно — почти…счастливой. После матча Антони подбежал к трибуне. Увидел отца, увидел Еву — и на его лице расцвела улыбка. Мальчишка был мокрым от пота, счастливым, сияющим. — Пап! Ты видел мой гол?! — Видел. — Навроцкий перегнулся через ограждение и похлопал сына по плечу. — Это было великолепно. Профессиональный удар. — Правда? — Правда. Ты сегодня был лучшим на поле. Антони залился краской и повернулся к Еве. — Вы тоже видели? — Видела. — Она улыбнулась. — Это было очень здорово. — Спасибо, Ева! Приходите ещё! Буду рад! — широко улыбаясь, довольно произнёс Антони. Навроцкий смотрел на них и молчал. Но Ева видела, как на секунду смягчилось его лицо. Так, как в тот день, когда Катажина читала стихи в его кабинете. После матча они пошли к машине. Антони убежал в раздевалку — команда праздновала победу. Навроцкий и Ева шли по пустой аллее стадиона. Солнце садилось, и небо над Гданьском было золотым. — Спасибо, что поехала, — повторил он. — Я редко делюсь этим с кем-то. — Я рада, что вы позвали. Он остановился у машины и открыл ей дверь. — Теперь домой. В Варшаву. К городу подъехали уже затемно. Когда машина остановилась у дома на Крулевской, Ева взялась за ручку двери. — Спокойной ночи, пан президент. — Подожди. Он вышел из машины и открыл дверь с её стороны. — Я провожу тебя до квартиры. — Не стоит, я… — Я провожу. — А как же консьерж… соседи…и… Вам это не навредит? Он посмотрел на неё так, будто она сказала полнейшую глупость. Ничего не ответил. Просто протянул руку, крепко сжал её ладонь и пошёл чуть впереди, ведя её за собой. Они поднялись в лифте молча. Она чувствовала его ладонь — горячую, твёрдую, — и не знала, что думать. Весь день он был другим. Весь день она видела его настоящим — отца, болельщика, мужчину, который приглашает, а не приказывает. У двери квартиры она достала ключи и замялась. Тишина стала неловкой. — Хотите зайти? — спросила она, и голос дрогнул. — Я могу сделать кофе. Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал: — Кофе — это не плохая идея. Она открыла дверь. Он вошёл. В прихожей было темно, и она потянулась к выключателю. Он стоял у двери, не проходя дальше. В этом было что-то непривычное — он никогда не ждал приглашения. Никогда не спрашивал разрешения. А теперь стоял на пороге, как гость. — Проходите, — сказала она. — Я сейчас. На кухне она быстро включила кофемашину. Руки дрожали — не от страха, а от странного волнения. Он был в её квартире. Впервые. В её пространстве. Он прошёл в гостиную, но не сел. Стоял у окна, глядя на ночную Варшаву. — У тебя уютно, — сказал он. — Это всё ваше… — Теперь твоё. А главное — уют твой. Она принесла кофе. Он взял чашку, сделал глоток и поставил её на подоконник. Повернулся к ней. — Ева. — Да? Он шагнул ближе. Она не отступила. — Сегодня был хороший день, — сказал он. — Ты была со мной. На матче. С моим сыном. И это было… важно для меня. — Я очень рада была присутствовать… Он коснулся её лица — осторожно, почти невесомо. Она не отдёрнулась. Не сжалась. Просто стояла и смотрела на него. — Я хочу остаться, — сказал он тихо. — Не приказываю. Просто хочу. Если ты не против. Она смотрела в его глаза и не могла поверить в то, что слышит. — Я не против, — ответила девушка. Это было первой мыслью и… единственной. Без колебаний, без логики, без здравого смысла. Он наклонился и поцеловал её. Не жадно, не грубо. Медленно. Словно пробуя на вкус не только её, но и этот момент. Она ответила — его губы были тёплыми, с привкусом кофе и чего-то ещё, чего она не могла определить. Желания? Надежды? Он целовал её иначе, чем раньше, — не завоёвывал, а исследовал. Его язык скользнул по её нижней губе, и она приоткрыла рот, впуская его глубже. Её ладони легли на его грудь, чувствуя, как бьётся сердце под тканью поло — быстро, сильно, совсем не так, как у человека, который всё контролирует. Он повёл её в спальню, не разрывая поцелуя. В комнате было темно — только уличный фонарь за окном рисовал на стенах золотые полосы. Он остановился у кровати и начал расстёгивать её платье. Медленно. Пуговицу за пуговицей. Его пальцы чуть подрагивали — она чувствовала это кожей, — и от осознания, что он, всегда такой уверенный, сейчас теряет самообладание, у неё перехватило дыхание. Ткань соскользнула с плеч и упала к ногам. Он смотрел на неё. Долго. Так, как смотрят на что-то очень дорогое. Провёл ладонями по её плечам, по ключицам, по груди — и она выгнулась навстречу, сама не ожидая от себя такого. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он. Но теперь в этих словах не было ни угрозы, ни ярости. Только правда. Он расстегнул её бюстгальтер и отбросил его. Наклонился, коснулся губами её соска — сначала одного, потом второго. Его язык очерчивал круги, и она тихо застонала — впервые за всё время она стонала не от боли и не от страха, а от наслаждения. От этого звука он глубоко, шумно вдохнул и выдохнул, опускаясь ниже, целуя её живот, её бёдра. Его пальцы скользнули под резинку её трусиков, и она приподняла бёдра, помогая ему стянуть их. Она была обнажена перед ним. Но впервые ей не хотелось прикрыться. Он уложил её, и опустился на колени у кровати, развёл её ноги и поцеловал её там — нежно, почти благоговейно. Его язык скользнул между складок, нашёл клитор, и она вцепилась пальцами в простыню. Он ласкал её медленно, внимательно, слушая каждый её вздох, каждый стон. Когда она начала дрожать, он усилил ритм — и мир перед её глазами рассыпался на тысячу осколков. Она кончила, простонав, и он не останавливался, пока волна не схлынула полностью. Мужчина поднялся, расстегнул ремень. Она смотрела на него — на его плечи, на влажную от пота грудь, на его член, твёрдый и горячий, — и впервые за всё время не чувствовала ни страха, ни тошноты. Он вошёл в неё медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей привыкнуть. Она обхватила его ногами за талию и притянула чуть ближе — глубже. Он начал двигаться. Ритм был медленным, тягучим, и каждый толчок отдавался эхом где-то в самом низу живота. Она смотрела ему в глаза и видела, как он тонет в ней — так же, как она сейчас тонула в нём. Его дыхание становилось рваным, пальцы сжимали её бёдра, и она чувствовала, как он приближается к краю. — Ева… — выдохнул он, и это было не приказом. Это было мольбой. Но в ответ она снова простонала. Он кончил с низким стоном, уткнувшись лицом в её шею. После чего лёг рядом, всё ещё тяжело дыша, и притянул её к себе. Девушка устроилась в изгибе его плеча и закрыла глаза. Никто не говорил. Никто не нарушал эту тишину. Через несколько минут он провёл рукой по её волосам — легко, почти рассеянно. Она почувствовала, как Навроцкий улыбнулся в темноте. — Знаешь, что я понял? — спросил он. Девушка подняла голову и внимательно посмотрела на него. — Мне с тобой спокойно. — Он замолчал на секунду. — Мне никогда ни с кем не было так спокойно. Она не ответила. Просто прижалась крепче.

***

Ева проснулась от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Постель рядом была ещё тёплой, подушка хранила вмятину от его головы, но его уже не было. Девушка приподнялась на локте и оглядела спальню. Пусто. Только его свитшот, который он вчера бросил на кресло, всё ещё висел на спинке — забыл второпях. Она встала, накинула халат и прошла на кухню. Солнце заливало Варшаву, и город казался почти мирным. Почти добрым. Почти её. Девушка заварила свежий кофе но выпить его не смогла. Внутри был шквал из эмоций. Она вспоминала его руки — не грубые, не требовательные, а осторожные, почти невесомые. Его голос: «Я хочу остаться. Не приказываю. Просто хочу». И свой ответ — быстрый, без колебаний. Она ответила ему раньше, чем успела подумать. И теперь, при свете дня, эта мысль пугала её больше, чем всё, что он делал с ней раньше. Потому что раньше у неё не было выбора. А вчера — был. И она его сделала. Сама. Она не знала, как это назвать. Ведь это не могло быть любовью? И это не было прощением. Это было чем-то третьим? Чем-то, что рождается не из чувств, а из обстоятельств. Из вакуума. Из необходимости выжить и невозможности уйти. Из того, что человек, который причинил тебе самую страшную боль, вдруг становится единственным, кто может тебя от неё защитить. И ты держишься за него — не потому что любишь, а потому что больше не за что. Ведь так? Или… Через два часа она вошла в президентский кабинет. Навроцкий уже сидел за столом — свежий после душа, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он поднял голову, когда она вошла. — Доброе утро, пани Валевска. — Доброе утро, пан президент. Она прошла к своему столу и села. Он проводил её взглядом — коротко, без задержки, — и вернулся к бумагам. Ева открыла папку. В кабинете было тихо. Всё как обычно. И это «как обычно» мгновенно отрезвило её. Вчера он был другим — не приказывал, а попросил. Сказал: «Мне с тобой спокойно». И она, кажется, на секунду поверила, что теперь так будет. Даже позволила себе ночью то, чего раньше не позволяла, — была послушной, отвечала на его прикосновения не из страха, а почти добровольно. Почти. Глупая, робкая надежда — из тех, за которые потом платишь. Сначала пряник, потом кнут. Чем слаще пряник, тем больнее потом. Так уже было. Так будет и сейчас.

***

Приглашение пришло через три дня. Ева разбирала утреннюю корреспонденцию, когда Розалия положила перед ней конверт из плотной кремовой бумаги. Без марки, без обратного адреса — только её имя, выведенное каллиграфическим почерком. — Что это? — спросила Ева. — Понятия не имею, — ответила Розалия, пожимая плечами. — Курьер принёс. Сказал — лично в руки. Ева открыла конверт. Внутри была карточка с золотым тиснением. «Дональд Туск имеет честь пригласить пани Еву Валевску и пана президента Кароля Навроцкого на неформальный ужин в ресторане «Belvedere». Четверг, 20:00. Дресс-код — вечерний.» Она перечитала трижды. Туск. Тот самый Туск, который три дня назад стоял у неё за спиной и дышал в затылок. Который положил руку на спинку её стула. Который сказал: «Если президент решит вами не дорожить — мой секретариат всегда открыт». И теперь он приглашал их на ужин. Вдвоём. Как пару? В кабинет вошёл Навроцкий — как всегда стремительно, с папкой под мышкой. Увидел её лицо и остановился. — Что случилось? — спросил он. Она молча протянула ему приглашение. Он пробежал глазами, и она увидела, как напряглась его челюсть. — Дональд не унимается, — сказал он. — Решил поиграть в дипломатию. — Мы можем отказаться? — спросила она. — Можем. — Он отложил приглашение и сел за стол. — Но я не хочу. Пусть видит тебя рядом со мной. Пусть знает, что ты — не его поле для игр. Ева сглотнула. Она помнила, как Туск смотрел на неё. Помнила запах его духов. Помнила ужас, сковавший тело. — Я боюсь, — сказала она тихо. Навроцкий поднял на неё глаза. Долго смотрел. Потом сказал: — Я буду рядом. Всё время. И от этой простой фразы ей вдруг стало легче.

***

Четверг. 19:15. Квартира Евы. В семь часов под окнами остановился кортеж. Ева выглянула в окно и поправила платье — тёмно-бордовое, длинное, с открытыми плечами. То самое, которое он прислал ей вместе с остальными. Она ни разу его не надевала — слишком откровенное, слишком вечернее. Но сегодня был тот самый случай. Волосы она оставила распущенными — они мягкими волнами спускались на плечи. Когда она вышла из спальни в гостиную, Навроцкий уже стоял там. Оказывается, он не стал ждать внизу — поднялся сам. Стоял у окна, в чёрном костюме, и повернулся на звук её шагов. Мужчина посмотрел на неё. Ничего не сказал. Только взгляд прошёлся по платью, по открытым плечам, по волосам. Ева вдруг почувствовала себя неуютно — не от страха, а от того, как долго он молчал. — Ты прекрасна, — сказал он наконец. — Идём. И подал ей руку. Она невольно улыбнулась — и вложила свою ладонь в его. Ресторан «Belvedere», четверг, 20:45 Ресторан располагался в здании старой оранжереи в Лазенковском парке — стеклянные стены, пальмы в кадках, свечи на столах. Летний вечер за окнами был тёплым и синим, и огни Варшавы отражались в пруду, как рассыпанное золото. Где-то вдалеке играл струнный квартет — виолончель тянула низкую, бархатную ноту, и она плыла над водой, смешиваясь с ароматом лип. Их уже ждали. Стол был накрыт на шестерых в отдельном зале с видом на парк. Свечи в серебряных подсвечниках отбрасывали дрожащие блики на стены. Хрусталь, фарфор, тяжёлые приборы — всё дышало той особой роскошью, которая не кричит, а нашёптывает. Когда они вошли, Туск уже сидел во главе стола, как хозяин, и что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя. Увидев Еву, он прервался на полуслове. Его взгляд прошёлся по ней — медленно, от открытых плеч до бёдер, обтянутых тёмно-бордовым шёлком, — и задержался на секунду дольше, чем того требовали приличия. В его зрачках мелькнуло что-то животное — то самое, что Ева видела в глазах Навроцкого. Голод. Желание, которое он не мог скрыть. Она невольно поёжилась. Навроцкий это заметил и чуть сжал её локоть. — А вот и наши почётные гости! — Туск поднялся и пошёл навстречу. — Кароль, как я рад, что ты выбрался. И пани Валевска — вы сегодня просто обворожительны. Формально — комплимент. Светский, почти невинный. Но то, как он смотрел на неё, говоря это, не оставляло сомнений. Навроцкий улыбнулся — холодно, светски, одними уголками губ. — Спасибо, Дональд. Пани Валевска признательна тебе за комплимент, — сказал он. Туск чуть прищурился. Формально — безупречно. Но то, как Навроцкий произнёс «пани Валевска признательна» — отделяя её от себя, подчёркивая, что говорит за неё, потому что она — с ним, а не сама по себе, — было жёстче любого прямого выпада. — Не сомневаюсь, — ответил Туск, и улыбка на его лице стала чуть более натянутой. — Проходите, прошу. Ева села рядом с Навроцким. Он положил руку на спинку её стула — но теперь этот жест был не просто защитой. Это была демонстрация. «Моё.». Она оглядела собравшихся. За столом, кроме них, было ещё трое. Владислав Косиняк-Камыш — министр национальной обороны, мужчина сорока четырёх лет с уже заметно седеющими висками и усталыми глазами человека, который провёл слишком много совещаний. Его рубашка уже была расстёгнута на верхнюю пуговицу, а галстук съехал набок — видимо, он начал расслабляться ещё до приезда. Рядом с ним сидела молодая женщина — лет тридцати или около того. Блондинка, ярко-красное платье, бриллиантовые серьги. Она держала министра под руку, но взгляд её блуждал по комнате — оценивающий, хищный. Когда она увидела Навроцкого, её глаза вспыхнули. Ева заметила это сразу: как та выпрямилась, как поправила волосы, как её губы чуть приоткрылись, а дыхание участилось. Она смотрела на президента так, как смотрят на дорогую вещь, которую очень хочется примерить. Владислав был министром — но Кароль был президентом. И для этой женщины эта разница судя по всему весьма имела значение. — Это Илона, — представил её Косиняк-Камыш с лёгкой неловкостью. — Моя… знакомая. — Очень приятно, — пропела Илона, но её «очень приятно» было адресовано исключительно Навроцкому. Она даже не взглянула на Еву. Её глаза — карие, с длинными наращёнными ресницами — были прикованы к президенту. — Я столько о вас слышала, пан президент. — Надеюсь, хорошее, — ответил он сухо, не посмотрев на неё. — О, только хорошее! — Она подалась вперёд, демонстрируя декольте. — Владислав говорит, вы лучший стратег в стране. Вы выглядите как человек, который всегда добивается своего. — Владислав мне льстит, — сказал Навроцкий. — Ой, не скромничайте. — Она облизнула губы — медленно, откровенно. — Уверена, вблизи вы ещё… внушительнее. Косиняк-Камыш, который явно чувствовал неловкость, кашлянул и положил руку на запястье Илоны — как будто напоминая, с кем она пришла. Но та даже не заметила. Она смотрела на Навроцкого с тем же голодом, с каким Туск только что смотрел на Еву. Навроцкий наклонился к Еве и прошептал ей на ухо — так тихо, что слышала только она: — Если она скажет ещё одну глупость, я предложу тост за её интеллект. — Может не стоит, — прошептала Ева в ответ, сдерживая улыбку. — Она же обидится. — Я на это и рассчитываю. Он спрятал свою улыбку за бокалом. Напротив сидел Анджей Доманьский — министр финансов и экономики. Он был один. Худощавый, с выразительной ямочкой на подбородке, в безупречно сшитом тёмно-синем костюме. Единственный за столом, кто не улыбался и не пытался произвести впечатление. Перед ним стоял бокал с водой — принципиальная позиция. Туск повернулся к нему и спросил: — Анджей, ты сегодня мрачнее обычного. Бюджет не сходится? — Бюджет сходится всегда, — сухо ответил Доманьский. — Другое дело — сходятся ли с ним наши аппетиты. Косиняк-Камыш хохотнул. Илона надула губки — ей было скучно. — Это он на меня намекает, — оживился Владислав. — Анджей считает, что Министерство обороны слишком много ест. — Я считаю, что Министерство обороны слишком много просит, — поправил Доманьский. — Ест оно, судя по всему, не больше, чем в других ведомствах. — Ну, если сравнивать с Министерством культуры… — начал Туск. — То мы вообще на диете, — закончил за него Навроцкий. — Но кто-то должен защищать страну, пока остальные защищают бюджет. — Бюджет сам себя не защитит, — парировал Доманьский. — Бюджет — это бумага, Анджей. А танки — это сталь, — сказал Навроцкий. — Сталь дороже бумаги. Особенно хорошая сталь, — ответил Доманьский. — Хорошая сталь спасает жизни. Бумага — нет. Разве что в виде бюллетеней на выборах, — закончил Навроцкий. Туск усмехнулся. — Кароль, ты сегодня в ударе. Может, лучше про выборы поговорим? — Про выборы — это к тебе. Ты у нас специалист по обещаниям, — ответил Навроцкий. — А ты у нас специалист по их невыполнению. — Именно. Потому что я их и не даю. Косиняк-Камыш расхохотался. Доманьский коротко хмыкнул. Ева смотрела на эту пикировку с ощущением, что присутствует при чём-то большем, чем просто ужин. Это была политика в чистом виде — быстрая, острая. — Кстати, об обещаниях, — Туск повернулся к Еве. — Пани Валевска, как вам работается с президентом? Он не слишком суров? Он смотрел на неё с живым любопытством, но где-то в глубине его глаз горел тот самый голодный огонёк. Ева кожей чувствовала этот взгляд. — Пан президент требователен, — ответила она ровно, — но справедлив. А это именно то, что нужно в нашей работе. — Дипломатично. Очень дипломатично. — Туск поднял бокал. — Вы мне определённо нравитесь, пани Валевска. — Благодарю, пан премьер-министр, — ответила она сухо. Илона, которая слышала этот обмен репликами, вдруг оживилась и спросила: — А вы, пани Ева, чем вообще занимаетесь? Ну, кроме того, что «работаете» с президентом? Илона выделила слово интонацией — чуть заметной, но достаточной, чтобы намёк повис в воздухе. — Восточным направлением, — спокойно ответила Ева, пропуская подтекст мимо ушей. — Аналитика, переговоры, документы. Это и есть моя работа с президентом. — О, скучнотища! — Илона поморщилась. — Я думала, вы что-то более интересное делаете. — Что вы имеете в виду под «интересным»? — спросила Ева ровно. Илона открыла рот, но Косиняк-Камыш её опередил: — Илона, дорогая, не всем же быть моделями. Пани Валевска делает важную работу. — Да-да, я знаю, — Илона надула губки и потянулась к бокалу с шампанским. — А вы, Ева, — Косиняк-Камыш решил перевести разговор в безопасное русло, — правда из Сандомира? — Да, пан министр. — Красивый город. Яблоневые сады. Тишина. Провинция. — Он мечтательно вздохнул. — Иногда так хочется бросить всё и уехать в такое же место. — Но не бросаете, — заметила Ева. — Не бросаю. Потому что бросить — значит признать, что ты сдался. А я не сдаюсь. — Правильно, Владислав, — кивнул Туск. — Мы не сдаёмся. Мы идём до конца. Даже если конец — это очередное заседание бюджетного комитета в восемь утра. — Кстати, о бюджете, — оживился Доманьский, — у меня есть пара вопросов по оборонным расходам. Владислав, почему в твоём ведомстве закупка канцелярских скрепок проходит по статье «Спецсредства»? — Потому что это спецскрепки, — ответил Косиняк-Камыш с абсолютно серьёзным лицом. — Они скрепляют документы особой важности. — А особой важности — это какие? — Ну, например, счета за эти скрепки. Даже Доманьский рассмеялся. Подали закуски. Карпаччо из говядины с рукколой и пармезаном, тартар из лосося с авокадо, крошечные тарталетки с фуа-гра. Официанты двигались бесшумно, меняя приборы и подливая вино. Разговор тёк свободно — от скрепок к санкциям, от санкций к ценам на газ, от цен на газ к тому, кто сколько потратил на предвыборную кампанию. — Кстати, о кампаниях, — Туск отложил вилку. — Кароль, я слышал, твой Даниэль баллотировался в Гданьске? Как у него дела? Навроцкий чуть напрягся, но ответил ровно: — Не прошёл. Но не сдался. Работает в газете. Пишет статьи. — Да, я читал его последнюю колонку. Очень остроумно. Особенно про налоговую реформу. — Туск улыбнулся. — Он явно не твой спичрайтер. — Он явно мой сын, — ответил Навроцкий. — Со всеми вытекающими. — А младший? Антони, кажется? — Антони играет в футбол. Делает успехи. — Талантливая семья. — Туск покосился на Еву. — Вам, пани Валевска, повезло с окружением. — Мне повезло с работой, — ответила она. — Окружение прилагается. — О, я бы сказал, что окружение — это половина работы. — Значит, вам не хватает половины, Дональд, — заметил Навроцкий. — Может, поэтому бюджет и не сходится. Туск рассмеялся — на этот раз вполне искренне. Подали горячее — утку с яблоками и клюквенным соусом. Илона, которая весь вечер дулась, наконец-то отвлеклась от телефона и попробовала утку. — Божественно, — пробормотала она неспешно пережевывая кусочек. — Вот видишь, — сказал Косиняк-Камыш, — а ты не хотела идти. — Я не хотела, потому что думала, будет скучно. А оказалось… ничего так. — Спасибо, Илона, — сухо сказал Туск. — Твоя оценка для нас очень важна. — Правда? — она подняла брови. — Нет. Ответил Туск и сделал глоток из бокала. Косиняк-Камыш едва сдержал смех. Илона надулась, но ненадолго — утка была действительно хороша. Владислав отложил вилку и задумчиво произнёс: — Знаете, я вот о чём думаю. Мы тут сидим, обсуждаем бюджет, санкции, скрепки. А ведь на самом деле всё это неважно. — Что же важно? — спросил Доманьский. — Важно, чтобы был мир. Чтобы дети росли. Чтобы не было войны. За столом повисла тишина. Не неловкая — глубокая. Каждый думал о своём. — За это я выпью, — сказал Навроцкий. — За мир. — За мир, — эхом отозвались остальные. Бокалы сдвинулись над столом с тем особым хрустальным звоном, который бывает только в дорогих ресторанах и только в хорошие вечера. Ближе к десерту атмосфера стала почти домашней. Подали крем-брюле с карамельной корочкой и эспрессо в крошечных чашках. Косиняк-Камыш, выпивший больше всех, начал травить армейские анекдоты. Илона закатывала глаза. Доманьский вставлял язвительные комментарии. Ева смеялась — и чувствовала, как страх, сковавший её в начале вечера, постепенно отпускает. Мужчины вышли на террасу — Туск закурил, Косиняк-Камыш потянулся за сигарой, Навроцкий стоял к ним спиной, глядя в парк, и тоже закурил. Доманьский остался за столом — что-то сосредоточенно печатая в телефоне. Илона проводила их взглядом, подождала, пока дверь закроется, и вдруг повернулась к Еве. Выражение её лица изменилось — не стало ни кокетства, ни скуки. Только усталость. — Слушай, — сказала она тихо, совсем не тем тоном, каким щебетала весь вечер, — ты с ним давно? Ева растерялась. Вопрос прозвучал не как праздное любопытство, а как-то… по-человечески. Без подколки. — Не очень, — ответила она осторожно. — Ну, ты держись. — Илона покрутила бокал в пальцах. — Они все тут… непростые. Я с Владиком уже год. И знаешь, что в нём самое гадкое? Ева покачала головой. — Когда он нюхает. Кокаин. — Илона посмотрела ей прямо в глаза. — Ну, ты понимаешь да? У них тут стресс, совещания, бюджет этот сраный. Ему нужно расслабляться. Я сначала не понимала, а потом он мне объяснил. Вернее, я сама поняла. На своей шкуре. По взгляду Евы она поняла, что та не понимает о чем она говорит. Женщина отставила бокал и заговорила тише, доверительнее — как говорят с той, кто может понять. — Под кокаином у него всё через раз. Стоит плохо, а желание — бешеное. Это частый эффект при употреблении.Он злится, пытается, срывается. И кончить не может — совсем. Чувствительность пропадает напрочь. И это может длиться час, два, три — он просто мучает тебя, потому что ему нужно, а не получается. Плюс сушит всё. Слизистую — в ноль. Смазки нет, он продолжает, а ты уже просто терпишь. Это очень-очень больно. А он даже не замечает. Потому что кайф. Эйфория. Она замолчала, глядя в свой пустой бокал. Потом подняла глаза на Еву и неожиданно усмехнулась — не зло, скорее горько. — Ты кстати вообще выглядишь как… ну, не знаю. Как школьница. Но красивая… Честное слово. Такая вся правильная, в этом своём платье сдержанном, с этими глазами. Я сначала думала — ну всё, сейчас строить из себя начнёшь. А ты… — Она покачала головой. — Ты просто сидела и слушала. Даже когда я к твоему клеилась. — Я не… — начала Ева, но Илона перебила: — Знаю. Ты не такая. Ты работаешь с ними… Поэтому и говорю. — Она подалась вперёд. — Но, Ева, я таких, как он, знаю. И если он с тобой задержится, значит, есть в тебе что-то, что он боится потерять. А когда такие, как он, боятся потерять — они либо ломают, чтобы не досталась никому, либо… Она не договорила. Пожала плечами. Повисла пауза. — В общем я тебя предупредила, — сказала она. — Если твой решит расслабиться по-своему — ты хотя бы знай, к чему готовиться. В этот момент дверь открылась, и мужчины вернулись. Илона мгновенно надела обратно свою маску — улыбка, кокетливый взгляд на Навроцкого, движение плечом. Как будто и не было этого разговора. Ева смотрела на неё и думала: «Она не дура. Она просто научилась выживать. Как и я». Весь вечер она чувствовала на себе взгляд Туска. Он не говорил ничего вызывающего — он был слишком умён для этого. Но его глаза выдавали его с головой. Когда она смеялась, он смотрел на её шею. Когда она поднимала бокал — на её пальцы. Когда она наклонялась к Навроцкому, чтобы что-то шепнуть, — его взгляд становился колючим, ревнивым. Он хотел её. Не говорил об этом — но каждая клеточка его тела кричала. Илона нет нет а продолжала бросать на Навроцкого голодные взгляды. Но он не смотрел в её сторону. Он вёл незримое и молчаливое соперничество с Туском. Его рука весь вечер лежала на спинке стула Евы — и это было красноречивее любых слов. Ужин закончился около полуночи. Все вышли на свежий воздух — ночной парк пах липами и водой. Косиняк-Камыш, поддерживаемый Илоной и водителем, грузился в авто. Илона на прощание помахала девушке улыбнувшись. Доманьский, попрощавшись коротким кивком, задержался на секунду около Евы. — Пани Валевска, — сказал он, — у вас острый ум. Берегите его. — Спасибо, пан министр, — ответила она. Он кивнул, сел в служебную машину и уехал. Туск задержался у выхода. Он подошёл к Еве — без поцелуя руки, просто вежливый поклон, но встал чуть ближе, чем следовало. — Пани Валевска, — сказал он, и его голос был обволакивающим, — я был рад видеть вас сегодня. Очень рад. — Он сделал паузу. — Надеюсь, мы ещё встретимся. В более… располагающей обстановке. — Благодарю за приглашение, пан премьер-министр, — ответила Ева ровно. — Сегодняшний вечер был очень познавательным. — Она чуть склонила голову — вежливо, но без намёка на продолжение. — Спокойной ночи. Туск чуть прищурился. «Познавательным» — это было не то слово, которое он надеялся услышать. Он кивнул, бросил короткий взгляд на Навроцкого,так же быстро пожав ему руку, и поблагодарив за присутствие сел в машину. Через стекло она всё ещё чувствовала его взгляд — неудовлетворённый. Когда они остались вдвоём в салоне президентского авто, Навроцкий повернулся к ней и спросил: — Как ты? — Нормально. Лучше, чем я ожидала. — Он не сводил с тебя глаз весь вечер. — Я заметила. — И я заметил. — Он помолчал. — Но ты держалась. Ни одного лишнего жеста. Ни одной ошибки. — Вы меня хорошо подготовили, — сказала она. — Я подготовил тебя к переговорам в Анкаре. К ужину с Туском я тебя не готовил. Ты справилась сама. Она посмотрела на него. Он смотрел на неё — и в его взгляде не было привычной оценивающей усмешки. Что-то другое. Короткое. Почти незаметное. Как будто он зафиксировал факт — и тут же отвёл глаза. — Спасибо, — сказала Ева, посмотрев ему в глаза. — Продолжай в том же духе, — подытожил он. Машина остановилась у её дома. Навроцкий вышел и проводил Еву до подъезда. — Я не буду заходить сегодня, — сказал он. Ева посмотрела на него — немного растерянно. — Не смотри так. — Он усмехнулся краем губ. — Ты весь вечер держала спину, пока на тебя пялился Туск. Илона цепляла тебя при всех. Ты ни разу не дала слабину. — Он помолчал. — Я умею ценить выдержку. Он коснулся её щеки — коротко, почти формально. — Отдыхай. И ушёл к машине, не оборачиваясь. Несколько секунд она ещё смотрела ему вслед, после чего поднялась в квартиру, закрыла дверь и замерла в прихожей. Это не было нежностью. Она понимала это. «Я умею ценить выдержку» — так не говорят женщине, которую хотят согреть. Так говорят игроку, который не подвёл. Но он мог просто уехать. Мог бросить «спокойной ночи» через плечо. А он вышел. Проводил. Коснулся щеки. Щека ещё помнила это прикосновение. Ей хотелось думать, что оно было теплее, чем на самом деле. Она понимала, что это неправильно. Что она ищет то, чего нет. Но где-то глубоко внутри, в том месте, куда она сама боялась заглядывать, уже поселилась простая и страшная истина: проще найти в мучителе что-то человеческое, чем жить в постоянном ужасе. Она стояла в тёмной прихожей и держалась за эту мысль — как держатся за единственное, что не даёт упасть.