Псалом для президента

«Оправдывающий нечестивого и обвиняющий праведного — оба мерзость пред Господом.»

— Книга Притчей, 17:15

Утро началось как обычно. Ева пришла в кабинет, включила компьютер, разобрала почту. Навроцкий задерживался — совещание с Советом министров затянулось. Розалия предупредила заранее: «Будет через час, не раньше». Она работала в тишине, когда дверь открылась. На пороге стояла женщина. Невысокая, с крашеными светлыми волосами, которые были уложены старательно, но без той лёгкости, что даётся природой. Маленькие глаза, близко посаженные, смотрели цепко и внимательно. Фигура — ни полная, но и ни худая, самая обычная для женщины её возраста. Брючный костюм цвета фуксии — старательно подобранный кем-то, кто пытался добавить красок. На шее — массивное колье, которое спорило с костюмом. В сорок один она выглядела на свой возраст — не моложе, не старше. Обычная женщина. Такая, каких в стране было очень много. Но она была Марта Навроцкая. Первая леди Республики Польша. Ева встала. Сердце замерло от неожиданности. — Доброе утро, — сказала Марта. Голос прозвучал ровно, без напряжения. — Доброе утро, пани Навроцкая. — Кароль на совещании? — Она прошла в кабинет, не спрашивая разрешения, но и без вызова. Просто как человек, который имеет право здесь находиться. — Да. Он будет через час. — Ясно ясно — Марта села в кресло для посетителей, поправила брюки и огляделась. — У вас тут комфортно. Ева не знала, что сказать. Она стояла у своего стола, чувствуя себя так, будто её застали на месте преступления. Хотя формально никакого преступления не было. Она просто работала здесь. Просто была… кем? — Не стойте, — сказала Марта. — Садитесь. Я не кусаюсь. Ева села. Пауза затянулась. Марта разглядывала её — спокойно, без стеснения. — Значит, вы и есть та самая Ева, — произнесла она наконец. — О вас много говорят. — Надеюсь, хорошее. Марта чуть улыбнулась — уголками губ. — По-разному. Но я привыкла не верить слухам. Решила посмотреть сама. — Она откинулась на спинку кресла. Колье звякнуло. — Я приехала в Варшаву на благотворительный вечер. Завтра. Решила заодно обсудить с Каролем кое-какие формальности. Но раз уж его нет… Она сделала паузу. Потом спросила — без перехода, но и без агрессии: — Как вам работается с моим так сказать мужем? Он бывает… непростым. — Я справляюсь, — ответила Ева ровно. — О, я не сомневаюсь. — Марта улыбнулась, и улыбка вышла чуть более острой, чем требовала светская беседа. — В вашем возрасте всё кажется преодолимым. Мне тоже когда-то так казалось. Она поправила колье — машинально, без кокетства. — Знаете, что я помню о своих двадцати годах? — продолжала она. — Я помню, как думала, что всё впереди. Что я сама выбираю. Что я управляю своей жизнью. А потом… — Она обвела взглядом кабинет. — Потом оказывается, что жизнь управляет тобой. Что муж заводит любовницу, которая рожает ему ребенка, что спит с девочками, которые годятся ему в дочери. Что ты сидишь в кресле первой леди и понимаешь: это всё, что у тебя есть. Она посмотрела на Еву. — Вы очень красивая. Глупо отрицать. В вас есть всё то, что мужчины хотят видеть. И что женщины моего возраста уже никак не могут дать. — Она говорила это не со злостью, а почти задумчиво, как будто перебирала факты. — Это не комплимент, пани Валевска. Это наблюдение. Вы — то, что ему нужно сейчас. А я — то, что для него уже не существует. Разница есть. — Пани Марта… — начала Ева, но Марта перебила: — Я знаю, что вы не виноваты. Он всегда был таким. Ему нужны молодые. Свежие. Нетронутые. Она замолчала. Потом вдруг сказала: — Мне рассказали о вас. Сандомир. Мать — учительница. Отец — пил. Кажется, даже применял физическую силу? — Она посмотрела на Еву, и в её маленьких глазах мелькнуло что-то нехорошее. — Наверное, вам привычно. Терпеть. Ева сжалась. Удар был точным. — Не оправдывайтесь, — предвкушая ответ, сказала Марта. — Я не осуждаю. У каждого свой опыт. Просто интересно: вы с Каролем — потому что он вас заставил? Или потому что квартира на Крулевской и счёт в банке? И то и другое? Просто любопытно. По-женски. Ева молчала. Марта смотрела на неё — и улыбалась, вежливо, почти дружелюбно. — Ладно, не отвечайте. Это был риторический вопрос. — Она встала и одёрнула костюм. — Я пойду. Передайте Навроцкому, что я заходила. И да, пани Ева… У вас очень красивое платье. Но этот оттенок вам не идёт. Слишком…яркий для провинциалки из Сандомира. Улыбнулась — вежливо, почти дружелюбно — и вышла. Через полчаса пришёл Навроцкий. Разумеется, Розалия в приёмной уже доложила о визите Марты. — Что ей было нужно? — спросил президент, бросая стопку документов на стол. — Приехала на благотворительный вечер. Зашла к вам. Вас не было. Она поговорила со мной. — О чём? Ева на секунду задержала дыхание, а потом пересказала почти всё. Почти. Она опустила фразу про отца. И про «привычно терпеть». Остальное — дословно. Так, как он её учил. Навроцкий выслушал, не перебивая. Когда она закончила, он помолчал, стараясь подавить в себе чувство злости или скорее нахлынувшей ярости, после чего внимательно посмотрел ей в глаза, будто сканируя на ложь. — Марта подарила мне детей. За это я ей благодарен. Но лезть с непрошеными советами, теперь уже в чужую жизнь, права у неё нет. — Он повернулся к Еве. — Ты — не её поле. И не её забота. — Она не обо мне заботилась, — тихо едва слышно сказала Ева. — Она заботилась о себе. — В каком смысле? — Она злится не на вас, пан президент. Вы для неё уже не муж, она это понимает, и с этим согласна. Она злится на меня. Это другое. Это… женское. Навроцкий смотрел на неё. Долго. Потом в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — В любом случае, будь уверена, это не повторится. А ты… ещё сообразительнее, чем я думал, — сказал он. — Я учусь у вас. Он усмехнулся — сдержанно, одними уголками губ. Внутри Ева была всё ещё напряжена. Не от его реакции — от её слов. От того, что Марта знала подробности про её семью. Про деньги. Про квартиру. И от того, что Ева не рассказала ему об этом. Не потому что испугалась. А потому что эти слова задели её сильнее, чем она хотела признать. Внезапно Навроцкий сказал: — И… Ева, я что-то не понял насчёт платья. На тебе же бежевое… — Да… — Давно бежевый стал ярким? Или мы проспали вспышку? Ева пожала плечами. Он посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Она, сама того не заметив, ответила тем же. На секунду между ними мелькнуло что-то лёгкое, почти неуместное после всего, что было сказано. Почти человеческое. — И оно очень тебе идёт. — Он коснулся тыльной стороной ладони её руки. По телу пробежали мурашки. В этот момент на столе зазвонил телефон. Навроцкий ответил сам. — Да… У него будет пятнадцать минут. Максимум. — Он положил трубку и посмотрел на Еву. — Украинская делегация прибыла для завтрашних переговоров, Сибига сейчас просит аудиенцию. Розалия проводит их в Красный зал. — Я подготовлю протокол, — сказала она, начиная вставать. — Подождут. — Он закрыл дверь на ключ изнутри. Сердце Евы забилось быстрее. Навроцкий снял пиджак и бросил его в кресло, после чего расстегнул манжеты рубашки и, закатывая рукава, направился к ней. — У тебя сегодня сложное утро, — сказал он, подходя вплотную. — Я хочу, чтобы ты расслабилась. — Я в порядке… — Нет. — Он взял её за подбородок и заглянул в глаза. — Ты всё ещё напряжена. Я вижу. И я не хочу, чтобы ты шла на переговоры в таком состоянии. — А как же делегация? — Я сказал — подождут. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Они никуда не денутся, раз пришли. Он наклонился и поцеловал её. Не осторожно — жёстко, требовательно. Она ответила — не потому что хотела, а потому что не было сил сопротивляться. После Марты внутри была пустота. Выжженное поле. И его напор был хоть чем-то. Хоть каким-то чувством. Он, не отрываясь от её губ, подхватил её за талию и усадил на край стола. Папки сдвинулись, листы спланировали на пол. Никто не обратил внимания. В приёмной, отделённой от кабинета массивной дубовой дверью, сидели трое. Сибига и его помощники не стали ждать в Красном зале — поднялись сами. Розалия пыталась объяснить, что президент ещё не готов, но Сибига отрезал: «Мы подождём здесь». И они сели. Андрей Иванович — в кресло у окна, помощники — на диван напротив. Ждали. Сначала молча. Потом один из помощников — молодой, с короткой стрижкой, — начал нервно постукивать пальцами по подлокотнику. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Из-за двери донёсся приглушённый звук. Не то стон, не то скрип мебели. Помощники переглянулись. Сибига не шевельнулся, но его челюсти сжались. Звук повторился — на этот раз более отчётливый, хотя слов было не разобрать. Что-то среднее между вскриком и глубоким выдохом. А затем — ритмичный скрип, который ни с чем нельзя было спутать. Скрипнул стол. Или не стол. В любом случае, трое мужчин в приёмной одновременно поняли, что именно происходит за дверью. Молодой помощник сжал кулаки. Второй — тот, что постарше, — опустил глаза и покачал головой. Сибига сидел неподвижно. Только желваки заходили на скулах. Он ничего не сказал. Но каждый новый звук — ещё один стон, ещё один скрип — отдавался в его челюсти, сжатой до боли. А за дверью Ева лежала на столе, запрокинув голову к потолку, и чувствовала, как всё внутри сопротивляется. Не ему — себе. Своему телу, которое отвечало на его прикосновения, хотя разум кричал: нет. Его руки скользнули под её платье, сжали бёдра, развели их шире. Она обхватила его ногами за талию — не потому что хотела, а потому что так было надо. Так было сейчас правильно. Потому что так хотел он. Он целовал её шею, и она застонала — тихо, почти беззвучно. И вдруг в голове вспыхнули слова Марты: «Наверное, вам привычно. Терпеть». Она замерла на секунду. Пальцы, вцепившиеся в его плечи, дрогнули. Терпеть. Она всегда терпела. Отца. Унижения. Его. Но сейчас… сейчас она не хотела терпеть. Она хотела, чтобы он заглушил её мысли. Чтобы он выключил этот голос — голос Марты, голос прошлого, голос её собственного страха. И единственным способом был он. — Ты хочешь этого? — прошептал он ей в ухо. Она молчала секунду. Две. А потом выдохнула — тихо, но отчётливо: — Да. Это «да» было не про страсть. Это «да» было про то, что она выбирает хоть что-то. Хоть кого-то. Хоть так. — Громче. — Да! Он стянул с неё трусики. Его пальцы скользнули между её ног — она была влажной. Он удовлетворённо выдохнул и расстегнул ремень. Её платье задралось до талии. Она смотрела на него — и не чувствовала ни страха, ни желания. Только странное, горькое облегчение. Сейчас он войдёт в неё — и мир сузится до одного ощущения. До ритма. До боли, которая вытеснит другую боль. И ради этого она готова была сказать «да» столько раз, сколько потребуется. Навроцкий вошёл в неё резко, одним движением. Она вскрикнула — и зажмурилась, вцепившись пальцами в его плечи. Стол скрипнул под ними. Он начал двигаться — быстро, глубоко, не сдерживаясь. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляя следы. Она подалась навстречу — не от страсти, а от желания чтобы это скорее кончилось. Или наоборот — длилось вечно. Она сама не знала. — Ты моя, — выдохнул он. — Скажи это. — Я твоя… — Ещё. — Я твоя! Она произнесла это — и сама не поняла, соврала или нет. Он ускорился. И именно это заводило его сильнее всего — её покорность пополам с сопротивлением. То, как она сжималась и подавалась одновременно. То, как говорила «я твоя» — и сама не знала, врёт или нет. Он чувствовал власть над ней — полную, безраздельную, — и это ощущение было острее, чем сам секс. Её тело отвечало — против воли, против разума, против всего, во что она верила. Ева чувствовала, как внутри нарастает волна — горячая, неотвратимая, — и ненавидела себя за это. За то, что тело предаёт её снова и снова. За то, что он может заставить её кончать, даже когда она не хочет. За то, что Марта была права — она привыкла терпеть. И даже удовольствие стало частью этого терпения. Она кончила — глубоко дыша, хватая воздух губами. Он продолжал двигаться, пока не кончил сам — с низким тихим стоном, уткнувшись лицом в её шею. В приёмной молодой помощник, не выдержав, встал и отошёл к окну. Второй застыл, глядя в одну точку. Сибига не двигался. Но когда в моменте из-за двери донёсся особенно громкий выкрик — женский, страстный, не оставляющий сомнений, — он медленно перевёл взгляд на дверь кабинета и процедил сквозь зубы: — У каждого свои приоритеты. И в этой фразе было больше яда, чем в любом дипломатическом демарше. Несколько секунд они стояли, тяжело дыша. Потом Навроцкий отстранился, поправил одежду и подал Еве руку. Она сползла со стола на дрожащих ногах. Поправила платье — и вдруг почувствовала, как горят щёки. Не от возбуждения — от стыда. Ведь их ждали люди. И не просто люди, а глава МИД целой страны. — Приведи себя в порядок, — сказал Кароль, застёгивая ремень. — У нас переговоры. Ждут в Красном зале. — Да, пан президент, — ответила она, всё ещё тяжело дыша. И только оставшись на несколько секунд одна, пока он отпирал дверь, она позволила себе выдохнуть. И подумать о том, что «да» — это не всегда согласие. Иногда это просто единственное слово, которое остаётся, когда все остальные отняли. Он усмехнулся и, прежде чем отпереть дверь, добавил: — И да, Ева… Бежевый тебе действительно идёт. Гораздо больше, чем всё, что она могла бы предложить. Он отпер дверь, распахнул её — и замер на пороге. В приёмной сидел Андрей Иванович Сибига с помощниками. Трое украинцев с каменными лицами. Розалия, стоявшая рядом, развела руками — мол, я пыталась. Повисла пауза. Короткая, но оглушительная. Ева, стоявшая за спиной Навроцкого, почувствовала, как краска заливает лицо. Хотелось провалиться сквозь землю. Навроцкий оправил манжеты. Затем ворот рубашки. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Андрей Иванович, — сказал он ровно. — Я просил подождать в Красном зале. — Мы решили подождать здесь, — ответил Сибига ледяным тоном. — Так было… информативнее. Навроцкий выдержал его взгляд. Потом чуть усмехнулся — одними уголками губ. — Что ж, тем лучше. Не будем терять время. Пройдёмте. И первым направился в Красный зал. Ева пошла за ним, чувствуя спиной взгляды украинцев. Но Навроцкому было плевать. И она знала это. В Красном зале они расселись по местам. Сибига — во главе стола, его помощники — по бокам. Навроцкий — напротив. Ева — справа от него, с блокнотом. Когда она вошла, молодой помощник наклонился к своему коллеге и процедил: — Война идёт, а мы сидим под дверьми, ждём, пока поляк натрахается. Ева замерла на долю секунды. Кровь бросилась в лицо. Но она заставила себя идти дальше — спина прямая, лицо бесстрастное. Навроцкий ничего не заметил. Он уже садился за стол. — Андрей Иванович, — сказал Навроцкий. — Извиняюсь за задержку. Неотложные дела. Сибига посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на Еву — на её пылающие щёки, на сбившееся дыхание, на чуть припухшие губы. Его глаза сузились. — Неотложные дела, — повторил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, но режущая сталь. — Что ж, у каждого свои приоритеты. — Он помолчал и добавил — тихо, почти в сторону, но так, чтобы она услышала: — Надеюсь, дело того стоило. Ева вспыхнула. Навроцкий не услышал — он уже открывал папку. Но она услышала. И Сибига знал, что она услышала. — Итак, — сказал он уже громче, деловым тоном, — мы хотим обсудить ситуацию, которая сложилась между нашими странами. — Конкретнее. Сибига открыл папку. — Четыре месяца назад, когда вы только вступили в должность, президент Зеленский нанёс вам официальный визит. Первый визит. Вы подарили ему книгу. — Книгу о Волынской трагедии, — уточнил Навроцкий. — Это был жест памяти. — Украинская сторона восприняла это как прямое оскорбление. — Голос Сибиги стал жёстче. — Волынская резня — трагическая страница нашей общей истории. Но начинать отношения с такого жеста — это… — Это честность, — перебил Навроцкий. — Я не люблю, когда историю замалчивают. Ты знаешь, что произошло на Волыни. Сто тысяч поляков. Вырезаны. Не солдаты — мирные жители. Женщины. Дети. И вы до сих пор называете это «трагической страницей», а не геноцидом. — Мы не отрицаем фактов. Но форма, в которой вы это преподнесли… — Форма? — Навроцкий усмехнулся. — А какая форма была у тех, кто резал моих предков вилами? Им тоже не понравилась форма? Один из помощников Сибиги дёрнулся. Будто решив резко возразить. Сибига жестом остановил его. — Пан президент, мы приехали сюда не для того, чтобы обмениваться обвинениями. Мы приехали, чтобы найти выход. — Выход из чего? — Из того тупика, в который вы сами нас загнали. — Сибига выложил на стол ещё один документ. — После того визита вы лишили президента Зеленского ордена Белого Орла. Награды, которая была вручена ему предыдущим президентом. Вы отозвали её без объяснений. — Объяснения были. — Навроцкий откинулся на спинку кресла. — Присвоение бригаде ВСУ имени Шухевича. Роман Шухевич — военный преступник. Его руки в крови поляков. И пока украинская армия носит его имя, я не буду вручать награды вашему президенту. Это вопрос принципа. — Принципа? — Сибига подался вперёд. — Или вопрос политического торга? Вы требуете, чтобы мы переписали историю в обмен на вашу поддержку. Разве это не шантаж? — Это не шантаж. Это условие. Хотите нашу поддержку — уважайте нашу память. Всё просто. — Просто? — Сибига повысил голос. — Вы требуете, чтобы мы осудили людей, которых наша страна считает героями. Во время войны! Вы понимаете, что это невозможно? — Тогда оставайтесь со своими героями. И без нашей поддержки. — Вы не можете так поступить. Вы член НАТО. У вас обязательства перед союзниками. — Мои обязательства — перед Польшей. А Польша не будет помогать тем, кто плюёт на её могилы. В зале повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Ева записывала каждое слово, не поднимая головы. Сибига откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал. Потом заговорил — тише, но не менее жёстко. — Хорошо. Давайте говорить прямо. Чего вы хотите? — Я хочу, чтобы Украина официально признала Волынскую резню геноцидом польского народа. Без оговорок. Без «сложных вопросов». Без «неоднозначных фигур». Признала — и осудила. — Это невозможно. Вы же понимаете почему. — Тогда нам не о чем говорить. — Есть другой вариант. — Сибига помолчал. — Мы готовы начать процесс… переименования. Постепенно. Без публичных заявлений. Бригада получит другое имя. Но нам нужно время. И гарантии, что этот процесс не будет использован против нас внутри страны. — Сколько времени? — Год. Может, два. — У вас нет года. У вас есть три месяца. — Это нереалистично. — Ещё как реалистично, — отрезал Навроцкий. — Особенно на фоне того, что ваш президент собирается создать пантеон «героев». Ты понимаешь, кого он хочет туда включить? Тех, кто вырезал поляков. Тех, кто сжигал деревни. Тех, кто насиловал и убивал. И вы хотите, чтобы мы в этом участвовали? Чтобы мы закрыли на это глаза? Сибига открыл рот, но Навроцкий не дал ему сказать. — Я устал повторять одно и то же. Я уже говорил это вашему президенту лично. В приватном разговоре. Без камер, без протоколов, без прессы. Я сказал ему: прекратите героизировать убийц. Прекратите называть их именами бригады. Прекратите строить пантеоны для тех, кто вырезал поляков. Это не просьба. Это условие. Но он меня не услышал. Значит, не хочет слышать. А я не хочу больше тратить время на уговоры. Хотите нашу поддержку — уважайте нашу память. Не хотите — оставайтесь со своими героями. Без нас. Он сделал паузу и добавил — почти буднично, но с той особой интонацией, от которой у Сибиги дёрнулась щека: — Кстати, я распорядился. В моей канцелярии. Отныне в польских официальных документах территории, которые вы называете Западной Украиной, будут именоваться «Восточная Малопольша». Исторически они были частью Польши. Пора это зафиксировать. Сибига замер. На секунду в зале стало абсолютно тихо. Потом он медленно произнёс: — Вы отдаёте себе отчёт в том, что это означает? — Отдаю. Это означает, что Польша помнит. И будет помнить. Всегда. Сибига смотрел на него. Его помощники переглядывались. Ева записывала, не поднимая головы, но внутри у неё всё похолодело. Она понимала: сейчас он перешёл черту. Не дипломатическую — ту он переходил давно. А какую-то другую. После которой пути назад уже не будет. Навроцкий встал. Ева увидела, как побелели костяшки его пальцев. Сибига тоже встал. — Вы ставите нас перед выбором, которого мы не можем сделать. — Можете. Просто не хотите. — Потому что это политическое самоубийство! — А Волынь была самоубийством для ста тысяч поляков? — Навроцкий посмотрел ему в глаза. — Не говори мне о политическом самоубийстве. Ты не знаешь, что это такое. Он развернулся и пошёл к двери. Ева поднялась следом. — Пан президент, — окликнул его Сибига. — Но мы ещё не закончили. Мы хотели обсудить — но закончить фразу он не успел. — Я закончил. — Навроцкий остановился у двери и обернулся. — Всё уже сказано. Точка. И вышел. В коридоре он шёл быстро, не оглядываясь. Ева едва успевала за ним. — Они не согласятся, — сказала она. — Знаю. — Он остановился и повернулся к ней. — Но они должны знать: я не торгую памятью. Никогда. Ни с кем. Они вернулись в кабинет. Ева закрыла дверь, Навроцкий снял пиджак и бросил его на кресло. Он выглядел не злым но максимально раздражённым. — Кофе, — сказал он коротко. Она уже шла к кофемашине, когда в кармане его брюк завибрировал телефон. Личный. Навроцкий достал его, глянул на экран и усмехнулся. — Лёгок на помине. — Он положил телефон на стол и нажал кнопку громкой связи. — Владимир. Что за осада сегодня? Сначала твой министр в приёмной, теперь ты звонишь. Вы меня измором решили брать? — Кароль. — Голос Зеленского звучал устало, но твёрдо. — Я только что говорил с Сибигой. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты понимаешь, как это выглядит? — Просвети меня. — Ты отказываешь в поддержке Украине. Ты требуешь от нас переименовать бригаду. Ты блокируешь транзит помощи. А теперь ещё и «Восточная Малопольша»? У тебя совсем крыша поехала, Кароль? Ты повторяешь нарративы Кремля. Слово в слово. Ты понимаешь, что это подарок Путину? В кабинете повисла тишина. Ева замерла у кофемашины. Навроцкий взял телефон в руку и поднёс ближе. — Я повторяю нарративы Кремля? — переспросил он, и в его голосе появилась та особая, опасная мягкость, которая предшествовала вспышке. — А знаешь, что я тебе скажу, Владимир? Теперь мне кажется, с ума сошёл ты. Не я. Ты воюешь уже сколько — и не можешь отличить врага от соседа, который просит уважать его мёртвых. Ты слышишь голос Кремля в том, что я говорю о Волыни? Тогда у тебя проблемы посерьёзнее, чем блокада на границе. — Ты обвиняешь меня в том, что я играю на руку Москве, — продолжал Навроцкий. — А я тебе скажу: Москва играет на руку тебе. Потому что пока ты воюешь, ты герой. Но стоит тебе признать, что твои герои — убийцы, и твоя страна перестанет быть жертвой. А ты этого боишься. Не Москвы. Правды. В трубке повисла пауза. Долгая. Потом Зеленский заговорил — тише, но с той же горечью: — Ты не оставляешь мне выбора. — Выбор есть всегда. Просто он тебе не нравится. — Я не могу сейчас осудить Бандеру и Шухевича. Ты понимаешь, что это значит для моей страны? Для армии? Для людей, которые воюют и умирают прямо сейчас? Тысячами Кароль!  — А ты понимаешь, что это значит для моей страны? Для людей, чьи деды лежат в земле с вилами в спине? Для тех, кто до сих пор не может найти могилы своих родных? — Навроцкий наклонился к телефону. — Я не прошу тебя делать это сейчас. Я прошу тебя признать, что это было. Просто признать. А ты не можешь даже этого! Снова пауза. — Мне жаль, — сказал наконец Зеленский. — Но я не могу. — Тогда не звони мне больше с такими разговорами. По кругу ходим одно и тоже повторяем. — Навроцкий взял телефон. — У вас есть моё условие. Когда будете готовы его выполнить — я буду готов помогать на десять из десяти. А до тех пор — не трать моё время. Он сбросил вызов и бросил телефон на стол. В кабинете стало тихо. Ева стояла с чашкой кофе в руке. — Он правда думает, что я повторяю нарративы Кремля? — спросил Навроцкий, не глядя на неё. — Он ищет аргументы, — ответила она. — Этот был самым громким. — Не задел. Он поднял на неё глаза и усмехнулся — устало, без веселья. — Кофе. Она протянула ему чашку. Он взял её и сделал глоток. — Не хватает, чтобы мне сейчас из Москвы позвонили и поддержку выразили. Она невольно улыбнулась — коротко, одними уголками губ. Он заметил. — Ты смеёшься? — Нет. Просто представила. — Не смей. Это будет последняя капля. Меня тогда даже ты не спасёшь. — Он посмотрел ей в глаза и вдруг улыбнулся — устало, но искренне. День продолжался. Телефон зазвонил через час после разговора с Зеленским. Навроцкий посмотрел на экран и хмыкнул. — Анджей, — коротко бросил он и провёл пальцем по экрану. — Ты в Варшаве? — Только приземлился, — раздался в трубке голос с характерным краковским выговором. — В штатах тоска смертная. Дай, думаю, заеду. Узнаю, как ты тут страну до ручки доводишь. — Заезжай, — сказал Навроцкий. — В восемь буду. — Жду. Навроцкий положил трубку и повернулся к Еве. — Дуда — единственный человек в этой стране, которому я позволяю входить в этот кабинет без стука. — Он чуть помедлил. — Сегодня отпускаю тебя пораньше. Но перед уходом познакомлю. Ева кивнула. В восемь дверь открылась без стука. Анджей Дуда вошёл — высокий, подтянутый, в белом поло и тёмно-синих брюках, с сединой на висках и цепким, внимательным взглядом. Следом за ним охранник внёс ящик с бутылками бурбона. Судя по всему, встреча обещала быть долгой. — Кароль. — Он не улыбался, но во взгляде была та особая теплота, которую позволяют себе только люди, знающие друг друга достаточно давно. — Анджей. — Навроцкий поднялся из-за стола. Они обнялись — коротко, по-мужски, — и обменялись крепким рукопожатием. — У тебя усталый вид, — заметил Дуда. — У меня длинный день. — Я в курсе. — Дуда поставил одну бутылку на стол. — Ты опять влез в скандал. Мне, кстати, звонили сейчас, по твою душу, просили совета, как с тобой найти контакт. Но об этом позже. — Он прищурился. — Ты вообще спишь? Похудел жутко… — Иногда. — Врёшь. И в этот момент его взгляд упал на Еву. Она стояла у своего стола, собирая бумаги. Дуда замер — на секунду, не больше, — но достаточно, чтобы оценить и её, и ситуацию в целом. — А это кто? — спросил он, переводя взгляд с Евы на Навроцкого и обратно. — Новая сотрудница? — Ева Валевска, — сказал Навроцкий ровно. — Восток теперь у неё. Ева шагнула вперёд и протянула руку. Дуда пожал её — коротко, оценивающе, но без снисхождения. — Ева, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Библейское имя. Красивое. — Он чуть склонил голову. — Откуда ты? — Из Сандомира, пан президент. — Бывший президент, — поправил он с лёгкой улыбкой. — Действующий стоит рядом с вами и молчит, когда я задаю вопросы. Это его обычная тактика. — Он помолчал, всё ещё глядя на неё, и добавил: — Вы похожи на одну мою знакомую. Француженку…Поразительная красота… — Та самая? — спросил Навроцкий с усмешкой. — Та самая. — Дуда наконец отпустил руку Евы и повернулся к Навроцкому. — Я рассказывал тебе. После саммита в Брюсселе. Ты тогда сказал, что я идиот. И в чём-то оказался прав. — Я сказал, что ты романтик, — поправил Навроцкий. — Это не одно и то же. — В твоих устах — одно и то же. — Дуда снова посмотрел на Еву, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Рад был познакомиться, пани Ева. Надеюсь, Кароль не превратил вашу жизнь в ад. У него есть такая привычка. — Я справляюсь, — ответила она. — Не сомневаюсь. — Дуда кивнул и отвернулся к столу, давая понять, что аудиенция окончена. Навроцкий проводил Еву до двери. — Завтра в девять. — Да, пан президент. Доброй ночи. — Доброй. Он закрыл за ней дверь и вернулся к столу. Дуда уже открыл бурбон и разливал по стаканам — не спрашивая, не дожидаясь. Как делают люди, которые знают, что они — дома.